Прыжки. Тель-Авив по кругу

Прыжки. Тель-Авив по кругу

Александр Аит

Я бегал по Тель-Авиву и воровал всё, что плохо лежало. В то время я сидел на героине.

Мне важно сказать это сразу. Не начинать издалека, не объяснять, какой была улица и кто на ней жил. На этой улице жил и я. Воровал я. А люди, у которых я воровал, не имели никакого отношения к тому, что со мной происходило.

Я не хвастаюсь. Если уж писать о прошлом, зачем оставлять только те страницы, на которых я себе нравлюсь? Я хочу понять, как устроен круг, в котором я тогда жил. Как человек может делать то, что уже привело его в тюрьму, выйти и снова делать то же самое. И как ему иногда везёт остаться в живых, хотя везение давно не должно было работать.

У меня был передоз. Не от героина. От фентанила, от пластырей, которые я называл наклейками. Я выжил. Но из того, что я сегодня могу об этом написать, ещё не следует, что у каждого будет возможность оглянуться и рассказать.

Что значит «плохо лежало»

«Воровал всё, что плохо лежало». Удобное выражение. Вещь будто сама виновата, что не там лежала. Никто её как будто не покупал, не работал на неё, не оставлял в том месте с расчётом, что потом вернётся и заберёт. А я как будто только проходил мимо.

На самом деле был человек, у которого я что-то отнял. Он мог потратить на это неделю работы. Мог вообще не иметь денег, чтобы купить другое. Я не знал, что происходило с ним после кражи, да и не спрашивал себя. За меня он этого решения не принимал, а последствия достались ему.

Можно написать о тех годах так, что читатель будет ждать очередного трюка: где я вывернулся, где меня поймали, как я опять оказался на свободе. Только зачем мне делать из этого приключение? Для меня история не заканчивалась, когда я уходил. Для другого человека она в этот момент только начиналась: он возвращался за своим и обнаруживал, что его больше нет.

Это я теперь могу задержаться на этих простых словах. Тогда я бежал дальше.

Как день становится коротким

Тель-Авив большой. В одном и том же городе кто-то идёт на работу, кто-то везёт ребёнка домой, кто-то на старой тахане ждёт автобус. А ты можешь целый день пробегать по городу и видеть в нём только то, что тебе нужно прямо сейчас.

Я сидел на героине и воровал. В жизни эти два слова не лежали в разных папках. Наркотик требовал денег. Кража их приносила, а потом деньги заканчивались. Дело шло к очередной краже, к задержанию, к очередному сроку. Так можно прожить годы, хотя сам день всё время короткий: надо дотянуть до следующего часа.

При опиоидной зависимости человек может продолжать употреблять уже не ради удовольствия, а чтобы не началась или отступила ломка. Это важная разница. Тот, кто смотрит со стороны, видит, что человеку давно плохо от наркотика, и спрашивает, зачем тот снова к нему идёт. А тот в эту минуту думает о том, чтобы ему перестало быть плохо сейчас. ВОЗ об опиоидной зависимости и передозировке

Я говорю это не для того, чтобы выдать себе справку о невиновности. Зависимость помогает понять, почему круг не разрывается сам собой. Она не возвращает людям украденное и не освобождает меня от ответственности за то, что я делал.

Передозировка

Я привык говорить, что сидел на героине. Но передозировку у меня вызвал фентанил. Пластырь выглядит как обычная медицинская вещь. Именно это теперь и кажется страшным: по виду не скажешь, как легко можно не вернуться.

Фентанил — сильнодействующий опиоид, который применяется в медицине. При передозировке опиоиды могут настолько угнетать дыхание, что человек перестаёт дышать. Обычный вид пластыря ничего не говорит о том, насколько опасно немедицинское употребление. ВОЗ о рисках опиоидной передозировки

Я не хочу придумывать для этой статьи красивую сцену, будто в ту минуту я всё понял и начал новую жизнь. Могу сказать только то, что знаю: у меня был передоз, и мне повезло не умереть. Когда человеку везёт, он может потом много чего сказать о своей силе. Но само везение к силе характера отношения не имеет.

Я пишу эту главу спустя годы. У того человека, которым я был, могло не оказаться этих лет.

Тюрьма умеет остановить человека. А дальше?

Я знаю, что такое выйти и что такое снова сесть. Со стороны это выглядит просто: если человек уже был в тюрьме, значит, знает цену и второй раз не полезет. Я знал цену. И всё равно снова оказывался за решёткой.

За кражу я отвечал перед законом. Но срок сам по себе не отвечал на другой вопрос: как мне жить, когда срок закончится? Где будет человек в первый вечер? Что он будет делать завтра утром? К кому пойдёт, если ему станет плохо или он снова захочет употребить? Если ответы те же, что до тюрьмы, одной даты освобождения может не хватить, чтобы жизнь повернула в другую сторону.

Есть ещё вещь, о которой человек может не знать. После перерыва в употреблении организм теряет прежнюю переносимость. ВОЗ отмечает, что первые недели после выхода из заключения особенно опасны для людей с опиоидной зависимостью. То, что человек раньше переносил, теперь может его убить. И это не про мой конкретный передоз — я говорю о том, почему с помощью нельзя ждать, пока человек уже выйдет и сам куда-нибудь доберётся. ВОЗ о риске после освобождения

Как работает этот круг

Когда я говорю «система», я имею в виду не только тюрьму. Полиция видит кражу. Потерпевший видит, что у него пропала вещь. Врач видит зависимость. Тюрьма видит человека, которому надо отбыть срок. Каждый видит свою часть, и у каждого есть основания заниматься именно ею. А человек выходит из одних дверей, и до следующих ему ещё надо дойти.

Мне кажется, вот этот промежуток и есть самое слабое место. Можно вручить человеку бумагу с адресом. А можно ещё до выхода договориться, где его примут, как продолжится лечение, где он сможет переночевать и кому позвонить, если сорвётся. Если на первый приём он не пришёл, кто это заметит? Это мелкие вопросы только для того, кто сам не стоял за воротами с мыслью, что дальше он опять один.

В Израиле есть центры длительного лечения опиоидной зависимости. Там применяют назначаемые врачом препараты, в том числе метадон и бупренорфин, и оказывают психологическую и социальную помощь. Я не говорю, что сам прошёл такой путь. Говорю, что лечение существует, и важно, чтобы оно было доступно не когда-нибудь, а в тот момент, когда человек готов за него взяться или рискует снова оказаться на улице. Минздрав Израиля о центрах длительного лечения

И ещё: помощь тому, кто ворует, не должна означать, что о потерпевшем забыли. Я бы хотел, чтобы человек, у которого украли, мог рассчитывать на справедливость. И чтобы этого же вора не выпускали с одним напутствием, а затем через какое-то время снова ловили за то же самое. От того, что он перестанет воровать, выиграют и те люди, которым больше не придётся иметь с ним дело.

Зачем я об этом пишу

В ноябре я отметил пять лет с тех пор, как перестал воровать и сидеть в тюрьме. Я не говорю, что эти пять лет вычеркнули предыдущие. Не вычеркнули. И если кто-то из тех, у кого я воровал, скажет, что ему от моей статьи ничего не вернулось, он будет прав.

Но есть разница между тем, чтобы молчать о своих поступках, и тем, чтобы назвать их и посмотреть, куда они меня завели. Я не хочу оставлять от того Тель-Авива только слово «героин». Там были люди, у которых я воровал. Там был я, уверенный, что ещё успею остановиться. И там была передозировка, после которой мне просто повезло остаться в живых.

Когда-то я говорил: «Воровал всё, что плохо лежало». Теперь я бы сказал короче: я брал чужое. И чуть не потерял собственную жизнь.