Завещание 51

- Холмс! Холмс, я всё-таки решил вам.., - и осёкся на полуслове, застыв в дверях: конус света из коридора высветил край выбившейся из-за пояса задранной на спине белой сорочки, слипшиеся от пота пряди длинных волос, что-то розовое, бежевое, выпирающее в расстёгнутый лиф, небрежно, как попало, сброшенные с ног туфли...
- Подите вон! - глухо и отрывисто сказал Холмс.
Но он не отступил в коридор, прикрыв за собой дверь, как сделать его подталкивало всё, а, напротив, шагнул внутрь. Хотя, дверь всё же прикрыл, уничтожив световой конус, превратив его в иглу.
- Ну, хорошо, - ровным, ничего не выражающим голосом проговорил он. - Это был всего лишь я. Но вы ведь даже дверь не заперли!
- Подите! - так же резко повторил Холмс. – Выйдите в коридор. Оставьте нас, оставьте комнату сейчас же! Я сам к вам выйду.
На этот раз Уотсон послушался и отступил за дверь, напоследок снова высветив белым конусом бледное лицо и по-кошачьи сузившееся глаза Мэрги.
Холмс появился в коридоре через одну минуту. Он постарался привести себя в порядок, и сорочка была под поясом, а воротник расправлен, и только волосы оставались распущенны по плечам, как придётся.
- Да, дверь была не заперта, а лишь прикрыта, - с неприязнью проговорил он, и опять на его скулах цвели алые чернильные пятна. - Но я просто не знал, что в этом доме не принято стучать.
- И того, что в этом доме не принято спать с чужими жёнами, вы тоже, видимо, не знали. А ведь я просил вас, - Уотсон проговорил это мягко, без нажима, но для Холмса это было куда хуже, чем, если бы он кричал.
Тем не менее, он ответил - угрюмо и глухо, как мог бы отвечать упрямый подросток за проступок, в котором он сам по-настоящему проступка не видит:
- Вас волнует пристойность, внешняя сторона. Не так важно, чем мы там были заняты, как важно, чтобы нас не застали и не вменили в вину наше поведение вам, как хозяину дома.
- Вы несправедливы ко мне, - возразил Уотсон голосом ровным и спокойным. - Вас, впрочем, извиняет то, что по-настоящему вы о моих мотивах так не думаете - просто хотите задеть, потому что смущены, раздосадованы и чувствуете вину, а признать не хотите. Ну, а вот если бы вас застал не я, а Мэртон?
- Мэртон? - Холмс переспросил это с интонацией такой странной, что Уотсон, до сих пор не глядевший на него и даже, пожалуй, избегавший этого, повернул голову и поглядел испытующе. - Мэртон слишком умён, дорогой доктор, чтобы позволить себе оказаться в подобном положении.
- Да мне и вы до сих пор тоже казались человеком очень умным, - сказал Уотсон с легчайшим флёром насмешки.- А теперь я чуть ли ни приготовился заподозрить вас в начале старческой немощи ума. Да только вы не старше меня, а я пока в своём уме.
Холмс на этот выпад не оскорбился - наоборот, его словно всё больше охватывало смятение. Он поднял руки и пальцами сильно потёр лицо. Забытая головная боль снова принялась сверлить ему череп.
- Да ведь инициатор-то не я, - наконец, через силу проговорил он, на этот раз почти растерянно. - Что же я, должен начать читать нравоучение женщине, которая четверть века безответно любит меня, ничего не требуя взамен? Это невозможно.
- Ничего не требует взамен...- повторил Уотсон, снова глядя в сторону. Холмс понял его, как вообще всегда понимал с полуслова.
- Ну, хорошо, почти ничего, - уступчиво поправился он. - Но сегодня она сама решила поставить точку. И вы очень не вовремя, дорогой друг, потому что… потому что точка ещё не поставлена.
Взгляд Уотсона сделался изумлённо недоверчивым.
- Господи, Холмс! Да вы себя слышите? Я, значит, по вашему должен удалиться и дать возможность Мэрги закончить изменять мужу с вами? Ну, ладно, допустим, она ослеплена любовью - с женщинами это бывает. Но вы-то! Вы! Вы сами понимаете, чему потворствуете?
- Потворствую тому, потворства чему вы от меня и требуете - прекращению наших с ней любовных отношений. Даже если прекращать, собственно, и нечего. Прекращение видимости этих отношений - уже довольно? Нет? Я сказал: подите, пока всё не испортили непоправимо!
Уотсон даже задохнулся от возмущения и замотал головой, словно стараясь отогнать наваждение, растрепав при этом всё ещё густую копну своих седовато-пепельных жёстких волос.
- Вы... – заикаясь, еле выговорил он. - Вы опасный безумец! Вы... - но тут он вдруг замолчал и в его лице отразилось отчётливое и внезапное прозрение. - Да вы мне лжёте! - вскричал он, охваченный этим новым чувством. – Лжёте, конечно! А я-то, дурак, зная вас... Ничего вы не "не равнодушны" и не просто позволяете ей любить себя! Вы сами любите её! Вы любите её, Холмс, и все эти годы скрываете свою любовь от неё, от меня и даже от себя. О, вы это хорошо умеете! Я знаю, как вы это умеете! Там, в Шотландии я чуть было не…
- Нет! – перебил Холмс резко и зло. - Если я когда-то и скрывал любовь, то не к Мэрги Кленчер, а – да - к Мэри Уотсон. Я вашу жену молча любил все эти годы, болван вы эдакий! - Холмс чуть ли ни зубами скрипнул. - А ещё прежде - шлюху Вальденброк, мать Роны. Целый гарем красавиц, а? И сравнение  было всегда в пользу этой шлюхи, чтобы вы знали. Да только она умерла! - он повысил голос и говорил с явным желанием задеть, причинить боль, но явным настолько, что Уотсон не обманулся им.
- Это - другое, - сказал он. - Это было чистой романтикой. Мэри умирала, Мэри была моей женой, и вы не могли дать себе волю, что, возможно, ещё и подстёгивало ваше воображение. У нас всех был сложный период тогда... Это - другое, - ещё раз убеждённо повторил он. - А Сони Вальденброк – тем более. Она вас заворожила так, как никто не умел, а потом она вас обманула, чего вы ей и по смерти её не простили, да, может, и к лучшему, это, по крайней мере, дало вам силы отпустить. Вот только она никогда не была шлюхой, чем бы ни занималась, и не надо сейчас оскорблять её память, стараясь сделать больно мне, но делая себе самому куда больнее. Это – тоже другое, - сказал он в третий раз. - Но вот это… вот тут... Боже мой! Холмс! Да почему тогда Мэртон, а не вы?
- Да потому, что я не могу. Не могу! - проговорил Холмс глухо и раздельно с какой- то мрачной силой. - Всё, Уотсон, довольно. Оставьте нас, я вас прошу, как друга. Уйдите!
Уотсон наклонил голову в согласном кивке:
- Хорошо, я уйду. Оставляю вас вашей совести. И это, насколько я знаю вас, не лучшая для вас компания. Я вам сочувствую, - добавил он с новым нажимом, после чего повернулся - чётко, по военному, через левое плечо - и пошёл прочь по коридору, тоже чуть ли ни строевым шагом, прихрамывая, как с ним всегда бывало при волнении.
Холмс вернулся в комнату, где Мэрги с момента его ухода даже не шевельнулась, как в детской игре "замри", только в её глазах, снова предательски выхваченных из темноты световым конусом, отразилась - последовательно и стремительно - целая гамма чувств. Но дверь закрылась, и конус исчез.
- Уходите и вы, - сказал ей Холмс так, словно какая-то сила извне двигала его губами. - Ни точек, ни запятых - никаких других знаков препинания между нами больше не будет. У вас муж и дети, у меня - моё драгоценное одиночество, которое я ни на что не променяю. Довольно этого сумасбродства, мы оба уже миновали половину жизни с лихвой, так что время юношеских порывов закончилось.
- Если верить Джону, для вас оно и не начиналось, - тихо сказала Мэрги. - Зная, что вы лишь позволяли себя любить, я ещё могла это делать, но если вы, действительно сами скрытно питали ко мне чувства... Да, мистер Холмс, нам и правда самое время покончить с этим без знаков препинания. Выгляните в коридор - пусто ли там? Я уйду. Прощайте!
Он стоял неподвижно и был просто уверен, что она его поцелует, проходя мимо. Но она этого не сделала. Просто вышла.
Оставшись один, Холмс рухнул ничком на скомканную сбитую постель и, наконец, позволил себе длинной болезненный стон.
И снова ручка его двери дёрнулась.
- Да какого вам дьявола ещё от меня нужно! - взорвался он.
Уотсон протянул требовательно раскрытую ладонь:
- Пояс!
- Что...?
- Пояс с вашим спрятанным в нём зельем! Сюда. Мне.
Несколько мгновений Холмс непонимающе глядел на него, а потом вдруг рассмеялся своим особым беззвучным смехом – сейчас не без грустноватой нотки:
- Я не слишком хороший человек, Уотсон, и склонен потворствовать своим слабостям, но всё же я не настолько плох, чтобы проделывать это в доме, где детям угрожает смертельная опасность. Возьмите мой пояс, если вам так спокойнее. Вот он. А мне, будьте добры, принесите какой-нибудь порошок от головной боли.