Молоко

Мир казался жутковатым и незнакомым: утро выдалось непрозрачным, как ночь, только не черная, а белая.
Храм в тумане приближался, и его неясности прояснились — окошки, резная кирпичная кладка, ступеньки.
 Уже вовсю расцвело, хотя туман не развеялся, и плотные облака покрывали его сверху, будто охраняя своё дитя, павшее на землю.

Лидия встала против похожего на привидение храма, даже не перейдя дорогу, перекрестилась и поклонилась три раза без спешки, чистенько. А, распрямившись, обернулась к туману, в котором, где-то там, должен стоять её дом, и что-то уловила не глазами или ушами, а просто собой. А потому вгляделась в смутное: неявный силуэт дрожал в пелене, приближался, торопливо и будто испуганно.
Тимка!
— Тимофеюшка! — воскликнула бабушка, издалека протягивая ему руки, как на вокзале при встрече, и пригибаясь к его росту.
Он, увидав родную душу, пустился к ней бегом, вбился в грудь её головою, обхватил руками.
Она тоже собрала его всего в свои руки.
— Ты куда это, родненький? А чё ты без шапки, расхристанный весь? — засуетилась бабушка над чадом.
— Угу, — кивнул головой Тимка. Сонный, напуганный туманом и безлюдием. — Мама говорила, что утром будет в храме. А я был один. Я искал её, потом искал тебя… А потом пошёл…
Бабушка накинула ему на голову капюшон его куртки, застегнула «молнию» под горло, и снова прижала его тельце к себе.
Но, расслышав в тумане тихий перезвон, они оба уставились в неведомое.
«Динь-динь, динь-динь». Будто корова шла на выпас. Но был ранний апрель, и травы ещё дремали в остатках испаряющейся зимы.
В белёсом парении воздуха появился мираж.
Потом тень человека.
Мужчина.
Но потом — женщина в старой мужской куртке с тяжелыми сумками в обеих руках.
Ирина.

Она тоже вглядывалась в молочную пустоту пред собою, пытаясь угадать в человеческих фигурах конкретных знакомых людей.
— Лидия Николаевна! — обрадовалась она, заторопилась из «дыма», подошла вплотную, опустила сумки на асфальт и, разогнувшись со вздохом утомления, бросилась в объятия. — А я думаю, стоит что ли кто-то? Ой, да тут и Тимушка? А я иду, такая… А вы тут… И я тут.
Она закопошилась в карманах, глядя при этом на Тимку с восторгом фокусника, который сам удивляется своему мастерству. Но из куртки вынулись только гайки:
— Да что ж он? Куртку мужа надела… Сколько говорю ему, всегда держи в кармане конфету, никогда не знаешь, кого встретишь! А у него тут одни спички, да гайки. Колёсико от машинки. Ну что же…
И она с извинением поглядела на Тимку, а потом на жалкое колёсико в своей ладони. Но Тимке оно показалось, по крайней мере, интересным.
Ирина сунула находки обратно в бездну фокуснической куртки, нагнулась к своим клетчатым сумкам, «нырнула» в них руками и, каким-то чудом отличая одинаковые банки с одинаковыми крышками друг от друга, нашла нужную.
Быстро распрямилась, отчего бледное её лицо порозовело и бережно подала бабушке Лиде трехлитровку:
— Это, — она махнула на склянку рукой, когда бабушка перехватила хрупкий белый сосуд. — Это простокваша. Это просто так. Это же не молоко. Возьмите, возьмите…
Бабушка испугалась, уставилась на Ирину и заметалась, двумя руками держа банку и выискивая, куда бы её поставить, чтобы не разбить, пока споришь.
— Да как это? Столько труда? У тебя же детки! — заквохтала она и решилась на подвиг: совершенно согнувшись куда-то вниз, она приземлила простоквашу на асфальт, а потом, опираясь на Тимку и хватаясь за Иринины руки, кое как «взобралась» обратно, в положение человека прямоходящего.
— Вот, держи, вот! — ткнула она деньги неопределенно в Ирину, и та смущённо их «выловила» и затараторила о том, что это не молоко, а всего лишь простокваша. И что простокваша — это бесплатно. И что бесплатно — это от души. А с деньгами оно получится, как чужое.
А бабушка с такой же быстротой зачастила о труде, о семье, о детях.
Наконец, деньги были обменены на простоквашу, и готовые разойтись женщина и старушка, по-родственному троекратно расцеловались. А Тимка, глядя на бабушку, тоже слегка, с достоинством мужчины поклонился тете Ире.
И чужое так и не появилось в их образах и голосах.
Распрощавшись, они не разошлись, а остались стоять в тумане, разговорились о важном: Лидия ответила на расспросы о батюшкиной болезни, о старости, о пенсии.
Поохали.
Но зато потом с проникновением, бабушка разузнала об Ириной семье. О здоровье, о работе, о «делах».
Ирина поделилась всем.
Корова растелилась недавно. Дрова заканчиваются. Мужу предложили работу в Ростове, с лета будут перебираться. Без заработка не поднять детей.
Потом перешли к погоде, к тому, как парит туман, какой день будет, стало быть, солнечный.
Снова поохали и умолкли.
— Ну, пойдём тогда, — поглядела бабушка сверху вниз на Тимку. — Голодный, надо покормить тебя.
— Голодный? — ужаснулась Ирина. — Ух ты, матушки-батюшки! Так ты молочка… Тимофейка! Ты любишь молочко? Парное, тёпленькое ещё. Пока тёпленькое — его и пить-то надо, а? Парное — для здоровья!
И она бросилась к себе под ноги — добывать из полотенечных обмоток горячую душистую банку, которую тут же вскрыла, наполняя окрестный туман запахом сливок и лета, обещающего быть после весны.
— Да не надо, да не надо, — стала её трогать бабушка Лида.
Но Тимка смотрел с интересом и даже спросил насущное:
— А парное, это как?
Ему хотелось есть, хотелось конфету, колёсико, руки тёти Иры, бабушки, мамы, лета. И молока, состоящего из пара — парного.
И он стал пить, а молоко текло куда-то за молнию, и Тимка смотрел внутрь банки, где волнами плескался сгущенный коровой туман с речкой, прибрежными камышами и лугом вдоль Заречной.
И он пил его необезжиренным и живым.
— Ну что ты, куда его теперь, — запричитала бабушка, глядя на недопитую банку. — Кто ж его купит теперь.
— Да ничего! — успокоила её Ирина. — Никто не купит. Это ж я уже обратно иду, всех своих обошла. Одну купили. Вы еще — простокваши. А две, парного, утрешнего, остались. Никто не купил. Не надо пока никому. Сейчас все магазинное пьют, оно, как там… Стерильное. Но ничего. Сделаю простоквашу, творожочку натоплю, вареничков со сметанкой. У нашей Ночки сметанка, ох! С пальцами съедите.
И, держа обе сумки, довольная своей коровой Ночкой Ирина стала улыбаться и раскачиваться из стороны в сторону, как поплавок на волне.
Потом чуть кивнула, повернулась неспешно, вздохнула длинно и глубоко.
И пошла.
А бабушка стояла, смотрела ей вслед, как идёт она со своим молоком, как покачивается её мужская куртка, слишком для неё широкая в плечах и узкая в бедрах, и как тает она в белом тумане, серебристо позвякивая стукающимися друг о друга банками. Будто растворяется она навсегда, и уносит что-то, чего ни за что не вернуть.
И, когда она исчезла насовсем, ушла в своё начало лета, в Ростов, в человейник с работой для мужа где-то в тумане грядущего, бабушка прослезилась и перекрестила туман в «её» месте.
Потом, через слёзы, глянула на Тимку, и ответила на его немой вопрос. Но тоже немо:
— Ох! Чёй-то, сама не знаю чего, — нагнулась, сдвинула Тимкин капюшон, чмокнула его в темя, сжала и стала раскачиваться влево-вправо, пока ему не надоело, и он не зашевелился в её удушье. И тогда бабушка отпустила.
Они оба уставились вперед.
Но туман застилал всё.
– Пойдём, – сказала бабушка.
И они пошли в ту сторону, в которой исчезла Ирина.

Автор: Иван Мордвинкин (2026)
(Фрагмент романа «Двенадцать пасхальных рецептов», гл.2 «Второе пришествие»)