В плену ослиной шкуры. Глава 11

ГЛАВА 11

Отражение матового полумесяца преломлялось в ряби озера, отчего казалось, что по чуть выпуклой синей поверхности воды в ряд зацвели мерцающие кувшинки. Лето приближалось к концу. Над водой по спирали шаловливо кружило теплое дыхание приближающейся осени. Это лето было самым дождливым в Швейцарии за последние пять лет. Но в ту ночь облака были настолько сухими и мохнатыми, что напоминали пушистые лапы неведомого чудовища.
Оливия и Райан сидели плечом к плечу и в умиротворенном молчании смотрели на то, как ночь тёмно-фиолетовым покрывалом кутает воздух над водой. Порой казалось, что легкие волны озера спотыкаются об посеребренную луной рябь, и до берега доносился едва уловимый звон.
— Дай угадаю, о чём ты думаешь, — нарушил молчание Райан.
— Попробуй, — лениво ответила Оливия.
— Ты думаешь о том, как бы ты описала эту ночь на бумаге. Какие бы слова ты подобрала и с чем бы сравнила.
Оливия перевела на него подозрительный взор.
— Давно хотела тебя спросить, — сконфуженно сказала Оливия, — ты мысли всех умеешь читать или только мои?
— Всех, но твои мысли я слышу особенно громко.
— Это уже становится опасным, — отшутилась Оливия, чуть отодвигаясь от него.
— Не переживай, — рассмеялся Райан. — На самом деле я совсем не умею читать мысли, просто от природы очень наблюдательный. Я обращаю внимание на самые незначительные мелочи во внешности и поведении человека. Именно они выдают большую часть правдивой информации. Но я не на всех трачу свое такое пристальное внимание. Только на тех, кто меня на самом деле заинтересовал… Ты сейчас хочешь спросить, чем же ты меня заинтересовала?
— А вот и нет, — улыбнулась Оливия и потупила взор.
— То есть не интересно, почему после моей первой неудавшейся любви ты оказалась первой, кто зацепил меня так сильно, что захотелось узнать о тебе больше.
— То есть хочешь сказать, что я такая вся особенная и необычная, что после стольких лет пребывания в своей раковине ты наконец снова позволил себе кем-то увлечься?
— Можно сказать так.
Оливия вздохнула.
— Почему у вас, парней, всё начинается с одних и тех же слов? Что, совсем нет фантазии соврать как-нибудь пооригинальнее?
— Почему ты думаешь, что парни всегда врут? Когда мы говорим что-то подобное, мы действительно так считаем. По крайней мере, на момент, когда мы это произносим, вполне искренне так полагаем.
Оливия беспомощно пожала плечами.
— Может быть, мне просто удобно верить в то, что парни — примитивные и предсказуемые существа, — ответила Оливия.
— Нет. Всё дело не в том, как ты видишь мужчин, а в том, как ты воспринимаешься себя. Хочу сразу сказать, что ты себя рассматриваешь не под тем углом. Когда я тебя в первый раз увидел, меня почти сразу же обезоружили твоя чистая открытая улыбка, твой задорный и почти детский смех. И в то же время в твоих глазах было столько недоверия и страха. За всей твоей уверенностью и независимостью кроется такая напуганная и хрупкая девочка, что рядом с тобой любой мужчина подсознательно почувствует себя гигантом, который просто обязан укрыть тебя от бед. Вот так ты действуешь на мужчин. Но я больше чем уверен, что у тебя ни разу не было настоящей близости с противоположным полом.
Оливия вспыхнула румянцем.
— Что это за бесстыдство! — воскликнула она. — Разве можно обсуждать такие личные вещи на занятии по английскому?
— Вот видишь, ты естественные вещи считаешь бесстыдством. Я больше чем уверен, что ты в своих книгах никогда не описываешь физическую близость. И я сейчас имею в виду не какую-то пошлую эротику. Ты ведь на самом деле обходишь подобные сцены, ограничиваясь общими фразами?
— Но это не потому что мне чужда близость, а потому что я считаю такие интимные вещи в литературе излишними. Эротика — это всегда самый легкий способ привлечь читателя. Но я думаю, что книги — это тоже своего рода пища, только не для тела, а для души. Можно питать душу легким чтивом, но это дает только временное наслаждение, а впоследствии, как и любой фастфуд, разрушает здоровье внутреннего человека. Только по этой причине я избегаю описывать подобные сцены. Все мы взрослые люди и знаем, как это происходит, и нет надобности подробно всё это описывать да еще примешивать туда свою больную фантазию, применяя глупые метафоры и сравнения. А то потом бедные домохозяйки, прочитав в каком-нибудь женском романчике постельную сцену, впадают в депрессию, потому что, видите ли, в жизни так, увы, не выходит.
— С этим я абсолютно согласен. Мне тоже нравится чистая литература. Но скажи, ты правда полагаешь, что физическая близость в реальности не может быть приятнее, чем в книгах, написанных больными воображением?
Если бы эта беседа завязалась при другой обстановке и с другим человеком, Оливия бы просто ушла, даже не соизволив попрощаться. Уже не первый смельчак в ее жизни пытается проникнуть в те глубины ее сердца, где она сама почти не бывает. Райан же с самого начала их общения вел себя так, словно ему хочется о ней заботиться. Никакой похоти в глазах, никакого флирта, а только желание принять ее такой, какая она есть. Оливия прекрасно помнила, как поначалу именно такие излишние искренность и забота начали ее отпугивать. Ведь, живя долгое время в полном одиночестве, Оливия привыкла к тому, что до нее на самом деле мало кому есть дело. И чтобы уж совсем не впадать в отчаяние, Оливия стала воспринимать свои скитания как интересное путешествие, а одиночество как полную свободу. Это можно было бы даже назвать мужеством или оптимизмом, если бы это только на самом деле принесло ей истинное излечение. Все ее слова о том, что она чувствует себя вполне счастливой, можно было бы назвать правдой, если бы это только не было ложью. Даже глубоко в подсознании она боялась признаться себе, что на самом деле давно хочет защиты и тепла. Что ей на самом деле так же страшно и холодно, как не в таком уж и далеком отрочестве. Она настолько привыкла к своему горю, что уже даже не считала это горем. Оливия однажды решила, что во всём, что с ней произошло, нет ничего особенного. Такое происходит со многими, и не надо из-за этого так заморачиваться. Вот так она лишила себя права просто принять свою боль и излечиться. Вот почему она так бежала от каждого, кто хотя бы немного нарушал дистанцию в общении. Так бы она и мчалась по всему свету, делая вид, что всё в порядке, если бы однажды не наткнулась на одного зануду из Чикаго. Райан стал тем, кто показал, что уважает ее даже такой, какой она на самом деле не является. Он вступил с ней в эту игру, делая вид, что между ними нет никакой дружбы, а только лишь практика английского языка. С такой чуткостью и осторожностью он подобрался к ее душе, что Оливия сама ему всё открыла. А когда открыла, то поняла, что уже не в силах выгнать. Теперь он здесь, и это говорит о многом. Оливия оценила его поступки и потому не стала сердиться за то, что он задает ей слишком личные вопросы. Может быть, нужно пойти чуть дальше в этом общении, не думая заранее о провале и о том, как это будет больно при расставании. Поэтому Оливия потупила взор и чуть слышно снова заговорила:
— Может быть, всё дело в том, что я просто однажды сдалась. Ведь, после того случая в шестнадцать лет, я больше никого не подпускала к себе ближе вытянутой руки. Оттого я и не знаю, каково это — когда мужчина прикасается с нежностью, а не с животной похотью. Это похоже на то, как если бы однажды сломать кость и оставить ее без лечения. Потом кость срастается, и боль уходит, но конечность становится деформированной и ни к чему непригодной. А если она даже и будет пригодной, то уже никогда не сможет выполнять полностью все функции, которые выполняла изначально. Вот что случилось со мной. Меня поломали, и я, как ребенок, спрятала от всех свою поломанную душу, чтобы к ней не прикасались и не делали еще больнее. Потом она заросла и перестала болеть, но заросла, к сожалению, неправильно. Так что я думаю, что ничего у нас не выйдет. Я вижу, что ты стараешься, но не думаю, что что-то может получиться дальше. Я просто не справлюсь с этим. А ты рано или поздно устанешь от того, что у меня такая кривая душа, и разочаруешься еще сильнее в девушках.
— Но ведь мы могли бы хотя бы попробовать, — прошептал Райан, касаясь ее руки.
Оливия внутренне напряглась, ощутив его теплую ладонь.
— Что попробовать? Ты хочешь, чтобы мы переспали?
Райан округлил глаза и легонько щелкнул ее по лбу.
— Глупенькая ты… — сказал он. — Неужели ты думаешь, что мы, мужчины, как животные, поддаёмся своим инстинктам и думаем о девушке только как о красивом теле?
— Ты, конечно же, будешь утверждать, что это не так? — усмехнулась Оливия.
— Нет, но сейчас я могу точно утверждать, что был прав, когда говорил, что ты не та, за кого себя выдаешь. Даже сейчас ты пытаешься перевести нашу беседу на поверхностные темы, лишь бы я не касался твоего внутреннего мира.
— Допустим, ты прав, а что дальше? — окончательно сдалась Оливия. — Зачем ты мне это говоришь?
— Затем, чтобы ты поняла, что ты судишь обо всех мужчинах предвзято, а значит, ложно. Боль, которую тебе причинили, подкупает тебя всякий раз, когда ты хочешь довериться кому-то. Потому ты и живешь в своей ослиной шкуре, думая, что так ты защищена. При этом ты даже не знаешь, кто ты на самом деле и на какие подвиги способна. Ты веришь, что если у твоей шкуры саркастичное лицо и длинные ослиные уши, то совсем не заметны твоя утонченность, женственность, напуганность. Мы, парни, это чувствуем где-то на подкорке. Уверен, что очень многие хотели с тобой сблизиться, но ты не позволила. Ты не думала, почему мужчин тянет к тебе?
— Потому что они мужчины, а я женщина. Что в этом непонятного? — буркнула Оливия себе под нос, как ребенок.
Райан рассмеялся.
— Очень мило, — сказал он. — А знаешь ли, что именно твоя скрытность и напуганность возбуждают больше всего? Это на самом деле сводит с ума и запоминается на всю жизнь, потому что эти процессы происходят не на уровне тела, а на уровне души.
— Я не понимаю, зачем ты всё это говоришь, — смущенно пробубнила Оливия, которой уже становилось невыносимо углубляться в ту сферу, где она так уязвима.
— Я буду говорить, и буду говорить много, — настойчиво сказал Райан. — Я подберу много слов и аргументов, чтобы ты в конце своей книги осталась со мной. Хочу, чтобы ты перестала думать, что мы, мужчины, движимы только инстинктами. Ты просто злишься на нас и пытаешься мстить, но от такой мести ты страдаешь не меньше. Мы не такие одноклеточные, как ты думаешь. Давай я приведу тебе забавный пример из жизни. Можешь своровать эту историю для своей следующей книги. Это довольно занимательно. Один мой знакомый по имени Рональд всю свою молодость проработал в гинекологии. За десять лет работы он провёл несчётное количество операций и обследований. Он честно признавался, что давно уже перестал ощущать женщин как женщин. Они превратились для него в обычное поле профессиональной деятельности. Изо дня в день он видел перед собой женское тело, изучал его, обследовал, лечил, но за всем этим постепенно перестал различать самих женщин. И даже во время близости со своими подругами он уже не мог окунуться в мир настоящего удовлетворения, хотя на физическом уровне получал всё, что ему было нужно. Более того, за годы работы Рональд научился замечать такие подробности женского поведения, которые, пожалуй, не каждому мужчине вообще доводилось наблюдать. Он прекрасно знал, когда женщина смущается по-настоящему, когда пытается скрыть неловкость за чрезмерной разговорчивостью, а когда, напротив, намеренно изображает робость. Ему встречались пациентки, которые кокетничали, краснели, отводили глаза, а некоторые даже пускали слезу-другую. Были и такие, кто старательно разыгрывал перед ним целое представление, словно от этого зависело не только его профессиональное внимание, но и нечто гораздо большее. Рональд видел эти маленькие спектакли насквозь. Он не осуждал женщин, не раздражался и даже находил во всём этом определённое развлечение. Просто за годы работы он настолько привык к женским уловкам, что научился безошибочно отличать естественную реакцию от тщательно разыгранной сцены. Он знал, когда перед ним страх, а когда желание понравиться, когда смущение, а когда обыкновенное кокетство. Женщины могли сколько угодно стараться его удивить, но удивить его было уже практически невозможно. И вот однажды к нему на приём пришла тридцатилетняя женщина. Она работала в той же больнице, но в травматологическом отделении. Её звали Икоко. Она была японкой, приехавшей из какой-то японской глубинки в Штаты. Икоко окончила медицинский университет и только начала свою врачебную практику, когда впервые попала на приём к Рональду. Раньше он никогда её не видел, поскольку она была новенькой. Случилось так, что во время очередного дежурства Икоко скрутило сильной болью внизу живота, и её срочно отправили на обследование. В ту ночь Рональд оказался единственным гинекологом на всё отделение. Он опросил больную, а потом сказал, как обычно говорил пациенткам, чтобы Икоко зашла за ширму и освободила нижнюю часть тела от одежды. У бедной девушки задрожали губы, а кожа на лице стала белой как полотно. Шатаясь то ли от боли, то ли от растерянности, Икоко зашла за ширму и сняла с себя всё, что полагалось для осмотра гинекологом. Потом с горем пополам взобралась на кресло, и Рональд увидел, что она дрожит как осенний лист. Он клялся, что всеми правдами и неправдами пытался её успокоить, объяснял каждое своё движение и просил расслабиться. Покорная пациентка старалась выполнять все указания врача, но у неё совершенно ничего не получалось. Она то сжимала пальцы, то судорожно цеплялась за край кресла, то отворачивала лицо, словно надеялась таким образом спрятаться от происходящего. А когда он начал привычный осмотр, Икоко вдруг расплакалась. Слёзы были такими горькими, а на лице застыло столько стыда и смущения, что Рональд, несмотря на всю свою профессиональную зачерствелость, растерялся, как какой-нибудь практикант. Он потом рассказывал, что в ту минуту совершенно забыл, что ему нужно делать дальше. Перед ним словно впервые за много лет оказался не очередной пациент, а живой человек, которому он невольно причинял глубокое смущение. Знаешь, что он сказал в тот вечер? Он признался, что впервые в жизни прикасался не просто к женскому телу, а словно соприкоснулся со всей женской сутью. За всю свою практику он прежде ни разу не испытывал ничего подобного. В этих слезах, смущении, беспомощности и дрожи было столько неподдельной нежности и трепета, что он впервые за долгое время почувствовал себя мужчиной рядом с женщиной. И дело было вовсе не в том, что он прежде не встречал плачущих или стесняющихся пациенток. Напротив, он видел такое сотни раз. Но в Икоко не было ни капли игры. Она не пыталась ему понравиться, не старалась выглядеть привлекательной, не разыгрывала перед ним сцену невинности. Ей действительно было страшно и стыдно. Она не умела скрывать своих чувств, не умела управлять ими и, кажется, даже не подозревала, какое впечатление производит на окружающих. Вся её неловкость была настолько естественной, что Рональд впервые за много лет оказался совершенно безоружен перед женской искренностью. Он говорил, что именно эта неподдельность и поразила его сильнее всего. За годы работы он привык видеть в женщинах множество характеров, темпераментов, привычек, но постепенно перестал удивляться им. И вдруг перед ним оказалась девушка, которая одним своим смущением вернула ему способность испытывать то, что он давно считал в себе утраченным. Её слёзы словно смыли с него всю профессиональную привычку смотреть на женщину исключительно как на объект медицинского наблюдения. Рональд поделился со мной, что это был самый будоражащий момент в его жизни. Потому что что-то произошло не на гормональном уровне, а там, в глубине души, которая, несомненно, существует. Он впервые за долгое время почувствовал не просто физическое влечение, а желание узнать человека, приблизиться к нему, стать для него кем-то особенным. Ему захотелось не обладать женщиной, а заслужить её доверие. И, представь себе, для человека, который прежде считал себя совершенно неспособным на подобные чувства, это было настоящим потрясением. Рональд тогда сделал для себя важнейшее открытие. Он сказал, что вся сила женщины - в её слабости и беспомощности. Правда, впоследствии он уточнял, что речь вовсе не о физической слабости, а о способности быть искренней, не прятаться за масками и не стесняться собственной уязвимости. Он вдруг понял, что ему нужна именно эта девушка, которая так искренне расплакалась от стыда и дрожала от страха и растерянности только потому, что её осматривал мужчина. И, кажется, впервые за всю свою жизнь он захотел не просто женщину в постели, а именно женщину рядом с собой. Это довольно забавная, но очень поучительная история. Я часто задумывался о том, что же произошло со стариной Роном. Что же случилось такого, что он так изменился? Думаю, всё дело в том, что в слезах и страхе Икоко скрывалось нечто, чего Рональд давно не встречал. Она с самого начала воспринимала его не просто как гинеколога, а прежде всего как мужчину. Иначе ей, наверное, не было бы так стыдно. А Рональд вдруг сам почувствовал себя таковым. Не врачом, не специалистом, не человеком в белом халате, а мужчиной, перед которым женщина испытывает смущение. После той встречи он окончательно потерял голову и принялся шерстить травматологическое отделение, чтобы добиться её внимания. А самым смешным было то, что после того обследования Икоко его настойчиво избегала. Она даже глаз на него поднять не могла. Такая неподдельная наивность и целомудрие окончательно выбили у Рональда почву из-под ног. Он, привыкший разгадывать женские намерения с первого взгляда, совершенно не понимал, что делать с девушкой, которая, кажется, боялась даже случайно встретиться с ним в коридоре. И вот из заядлого холостяка он вмиг превратился в человека, который просто грезил о семье. Это были такие страсти! Вся больница держала за Рональда кулачки. Все хором наблюдали, как Икоко бегает от него, прячась по всем ординаторским и лифтам. Говорят, порой специально организовывались консилиумы или собрания, чтобы эти двое непременно оказались в одном помещении. Медсёстры и врачи, которые прежде знали Рональда как совершенно невозмутимого человека, теперь с удовольствием наблюдали за его превращением в самого беспомощного влюблённого мужчину во всей больнице. Он мог часами придумывать повод заглянуть в травматологию, а потом, встретив Икоко, забывал, зачем вообще туда пришёл. И каждый раз, когда она поспешно исчезала за ближайшей дверью, возвращался к своим коллегам с таким видом, словно только что потерпел очередную профессиональную неудачу. В итоге всё закончилось хеппи-эндом. Рон всё-таки добился того, чтобы она пошла с ним на свидание. Он рассказывал, что за весь вечер Икоко ни разу не взглянула ему прямо в глаза. Она отвечала на вопросы, иногда улыбалась, но всякий раз, когда их взгляды случайно встречались, тут же опускала глаза и принималась рассматривать собственные руки. А в конце всё же не выдержала и снова расплакалась, как ребёнок. Настолько ей было тяжело смириться и забыть то, что её трогал в самых сокровенных местах совершенно чужой мужчина, а потом ещё и пригласил на свидание. Её, кажется, больше всего смущало то, что у них всё как-то получилось через не то место. Сначала интимное медицинское обследование, потом неловкие встречи в больничных коридорах, а теперь вот романтическое свидание. В её представлении всё это, вероятно, должно было происходить совсем в другой последовательности.

Это было так смешно, но Рон, видя, насколько для неё всё это важно, держался до последнего. Он больше не пытался торопить события, не шутил над её смущением и не стремился во что бы то ни стало добиться ответной улыбки. Кажется, впервые в жизни он понял, что некоторые вещи нельзя получить одним лишь обаянием или настойчивостью. Их нужно заслужить терпением.

Нам, европейцам, подчас сложно понять людей из Азии, и уж тем более азиаток. Впрочем, я не уверен, что дело исключительно в национальности. Возможно, Икоко просто была человеком с совершенно иным представлением о близости, доверии и женском достоинстве. И Рональду повезло встретить именно такую женщину.

В итоге Икоко всё-таки вышла за него замуж, и их семья по сей день живёт со мной на одной улице. Рональд неустанно говорит о том, что ни разу не пожалел, что женился на ней. Он всегда повторял, что в Икоко столько женщины, сколько нет даже в тысячах длинноногих красавиц. И дело, конечно, не в том, что она лучше или привлекательнее других. Просто рядом с ней он снова чувствовал себя живым. Именно она показала ему, что даже в такой зачерствелой душе, как его, есть место, где тонко ощущается весь сложный мир чувств.

Старина Рональд с тех пор убеждён, что настоящая женщина сначала будоражит душу, а уже за ней, словно по цепочке, подтягиваются химические процессы в теле. А то в жизни, как правило, всё наоборот: сначала химия, а после того, как реакция совершится, уже как-то не до души. Потом, как любая простая или сложная реакция, такие связи быстро разрушаются даже при отсутствии каких бы то ни было катализаторов.

Но я думаю, что немногим парням удаётся встретить такую девушку, которая могла бы запустить реакцию сначала в душе. Поэтому, встретив такую, упускать её нельзя. А иначе я всегда буду завидовать Рональду, а этого допустить нельзя.

Когда я увидел тебя в первый раз, ты всё время говорила о своих книгах, о работе, об английском. За всем этим я видел, как сильно ты хочешь спрятаться от этого мира. Так сильно хочешь, что у тебя это даже не получается. Ты постоянно пыталась ускользнуть от разговора, который касался тебя лично. Ты готова говорить обо всём, только не о себе. А если дело касалось тебя, ты начинала отшучиваться.

— Но нет, — Райан легонько приложил палец к губам Оливии, увидев, что она хотела возразить. — Я всегда поддавался тебе, но только не сегодня. Мы сегодня не будем говорить о литературе, о твоих героях, о Тае Воронковой и так далее. Мы будем говорить о тебе, о тебе любимой и дорогой. Ты ведь можешь хотя бы на мгновение представить, что ты — главный герой? Вообрази на минуту, что эта книга, которую ты пишешь, на самом деле о тебе, а не о Тае Воронковой. Ты — та самая беглая принцесса, которая облачилась в грубую ослиную шкуру, чтобы делать вид, что тебе не больно. Ты можешь только на мгновение подумать об этом? По крайней мере, этой ночью, на этой скамье? Ты можешь прожить это мгновение со мной и не думать о том, как потом привязать эти эмоции к страницам, чтобы оживить очередную картину? Я бы хотел, чтобы ты испытала со мной что-то такое, чего просто не сможешь описать словами на бумаге…

— Райан… — перебила его Оливия. — Ты ведь меня совсем не знаешь. Все твои слова и эта милая история, конечно, очень приятны и трогательны, но ведь я могу оказаться не такой, как ты себе это придумал, не такой, как Икоко оказалась для Рональда.

— Я убежден: для того, чтобы понять, нужен ли тебе человек, достаточно всего нескольких минут. За эти несколько минут на самом деле всё и решается. Если за это короткое мгновение ничего в сердце не произойдет, то не произойдет и через вечность. В нас ведь есть интуиция, через которую мы иногда можем слышать голос Бога.

— И ты его слышишь? — спросила Оливия, всматриваясь в преломляющееся отражение луны на воде.

— Слышу, — кивнул Райан.

— И что тебе Он говорит сейчас?

— То же, что и в нашу первую встречу.

Оливия вопросительно перевела на него взор.

— Что Он тебе говорит? — спросила она.

— Он говорит, что ты любима Им. Ты голодная душа, которая ищет правду. Я знаю, что ты веришь в Него. Как и любой разумный человек, ты понимаешь, что Он есть. Поэтому ты искала Его и нашла в той монгольской деревушке. Ты приняла тот факт, что Бог есть, потому как всё живое творение и весь макро- и микромир говорят о том, что Он — Творец. Ты знаешь об этом. И в то же время ты ни разу не допустила мысли о том, что Всевышнему есть дело до твоих проблем. Что Он видит твой внутренний мир, твои скитания, твоё отчаяние. Я очень много молился о тебе. Так много, что стал почти что святым. Во время нашей разлуки я держал долгий пост. После того как я узнал твою историю, я не мог оставаться равнодушным. Я знал, что ты не хочешь моей жалости, поэтому я не звонил тебе какое-то время. Чтобы ты не решила, что я делаю это из сострадания. Мне хотелось, чтобы ты восстановилась, чтобы выкарабкалась. И ты не поверишь, почти под самый конец поста я услышал внутри себя то, о чём ты сказала всего несколько минут назад: твоя душа была сломанной и после заросла неправильно. Тебе нужна операция. Операция по выпрямлению твоей души. Я понял, что там, на небесном консилиуме, уже давно было обговорено время твоей операции. Но чтобы этот процесс прошел безболезненно, тебе нужен наркоз. Вот почему ты пишешь книги. Все эти книги были длительным обезболивающим для тебя. Но теперь ты дошла до истории настоящего анестезиолога, и это неспроста: история Таи Воронковой облегчит твои страдания. Вы с ней во многом похожи. Ты увидишь это потом. Но в любом случае, когда эта книга закончится, закончится и твоя операция. Ты снова будешь иметь выпрямленную душу.

— А что будет потом? — спросила Оливия, не сводя с него глаз.

— А потом будет непродолжительный послеоперационный процесс. Он будет длиться до тех пор, пока ты не допишешь все двенадцать книг.

— А что будет потом? — дрожащим голосом продолжала спрашивать Оливия.

— А потом ты будешь свободна.

Райан горячо сжал ее руку и, наклонившись к Оливии, поцеловал ее сначала в висок, а потом в губы. Из глаз Оливии брызнули слёзы. Она вдруг вспомнила, как в операционном зале хирург громко объявляет команде, что сделал разрез. Может быть, под воздействием слов этого учителя литературы, а может быть, всё было взаправду, но после того как Райан коснулся ее губ, Оливия ощутила, как острый скальпель коснулся ее обнаженной души. Вот всё, что смогла бы описать Оливия на бумаге, говоря об этом поцелуе. А всё остальное описанию так и не поддалось. Потому что, как ни странно, Райан снова оказался прав: самое сокровенное невозможно описать словами.

« — Можно мне сегодня уйти пораньше? — потупив взор, спросила Тая.

Фридхоф тоже не поднял на нее глаз. Он знал, почему его прилежная ученица стала так часто отпрашиваться. Вся клиника шепталась, что у Томаса с Таей серьезный роман. Откуда только всем стало известно, что Томас начал приглашать Таю домой? Фридхоф всячески старался скрыть свою досаду. Он пытался натянуть на лицо равнодушную маску, но вместо этого все его лицевые мышцы натягивались, как при болезненной судороге. Хорошо еще, что по самые глаза лицо скрывала медицинская маска. Сделав над собой усилие, Фридхоф повернулся к Тае, которая с ожиданием смотрела на то, как он давил в себе ревность.

— Что ты сказала? — выдавил он из себя как можно хладнокровнее.

Тая улыбнулась и снова повторила, что хотела бы уйти пораньше.

— У тебя что-то случилось? — спросил Фридхоф.

Тая покачала головой и перевела взор на спящую пациентку. Операция длилась почти час. Небольшая команда гинекологов удаляла дермоидную кисту. Больная была молодой женщиной, и потому за всё время операции не возникло никаких трудностей. Во время таких спокойных наркозов Тая и Фридхоф обычно проводят курс лекций, а точнее Фридхоф прилежно передает Тае все накопленные знания и опыт. Но в этот раз, прежде чем приступить к теоретической части, Тая решила сначала отпроситься, а потом приступить к обучению. В прошлые разы Фридхоф отпускал ее без каких-либо вопросов, и Тая полагала, что в этот раз всё будет так же легко. Только Тая не учла, что теперь до ее учителя дошли слухи, что она встречается с Томасом у того дома. Такой поворот дела совсем не понравился Фридхофу, так как это могло значить, что Томас и в самом деле увлекся Таей всерьез. Тая поняла это по одному только его взгляду. Она сжалась в клубок и постыдилась что-либо отвечать.

— Если ты хочешь уйти пораньше, то можешь идти уже сейчас.

Фридхоф старался говорить дружелюбно, но колючий ком в горле сделал его голос настолько низким и холодным, что Тая даже вздрогнула.

— Нет, — пролепетала она. — Всё хорошо. Я сегодня останусь до конца.

Тая щелкнула шариковой ручкой и принялась отмечать давление пациентки в протоколе.

— Тая, — чуть слышно произнес Фридхоф, отворачиваясь от хирургов. — Ты должна быть с ним поосторожнее.

Тая никак не ожидала такое услышать, поэтому она даже не посмела перевести на него взор. Она так и осталась сидеть к нему полубоком, делая вид, что отмечает витальные параметры.

— Если, конечно, я имею право давать тебе такого рода советы, — добавил Фридхоф.

— Вы можете, — так же тихо ответила Тая. — Но это не то, что вы думаете.

— Тебе не надо оправдываться. Мы взрослые люди и всё понимаем, так ведь? Я говорю тебе это только потому, что не хочу, чтобы ты потом страдала. Томас тут многим вскружил голову. Ты это уже знаешь.

Тая чуть заметно кивнула.

— Да. Но это совсем другое, — ответила она. — Я с ним встречаюсь совсем по другой причине.

Фридхоф перевел взор на монитор наркозного аппарата, но глаза его при этом оставались стеклянными.

— Доктор Майер, — умоляюще произнесла Тая, слегка коснувшись его локтя. — Вы мне не верите?

Фридхоф продолжал смотреть на монитор, ничего не отвечая.

— Мне абсолютно всё равно, что подумают обо мне другие в этой клинике, но только не вы, — пролепетала Тая. — Это, конечно, мне очень мешает, но я на самом деле переживаю, когда только подумаю, что ваше мнение обо мне изменится в худшую сторону.

— Я верю тебе, госпожа Воронкова, — ответил наконец Фридхоф, переводя на нее пристальный взор. — Я уже давно понял, что ты что-то скрываешь. Я также понял, что ты всё равно ничего не расскажешь. Ведь так?

— Так, — пробормотала Тая.

— Я только очень надеюсь, что ты не совершишь что-то противозаконное. Хотя некоторые твои поступки говорят об обратном.

— Я не мошенница и не преступница, — с горячностью прошептала Тая, — Я правда никому не хочу зла. Прошу вас, верьте мне до конца. Вы ведь поверили мне тогда, когда увидели меня в кабинете шефа в его отсутствие. Поверьте и сейчас: я встречаюсь с Томасом совсем не по той причине, которую все обсуждают.

— Наверное, я очень наивен, потому что верю тебе, несмотря на твои странные поступки, — вздохнул Фридхоф.

Ему было сложно ей не верить, так как, глядя в ее честные открытые глаза, он видел в них только правду. А правда заключалась в том, что Тая и в самом деле никому не хотела зла.

— Спасибо, — ответила Тая и в порыве чувств коснулась кисти его руки.

Фридхоф сжал в ответ ее маленькую ладонь, и на какое-то мгновение они словно остались одни. Сейчас Фридхоф готов был поклясться, что Тая смотрит на него уже не так, как на учителя, уж слишком нежным и ласкающим был ее взор. Фридхоф за долгое время пребывания в одиночестве уже и забыл, каково это — ощущать женское тепло. Как и любой здоровый мужчина, он с самого первого дня воспринимал Таю не просто как ученицу. Она была молодой, привлекательной и, кроме того, очень сильно отличалась поведением от других женщин, которые окружали его. Конечно, он как можно дольше скрывал даже от себя, что Тая с каждым днем становилась ближе его сердцу. Даже когда безжалостные хирурги начали перекидываться шуточками по поводу них, Фридхоф оставался невозмутимым. Он смог бы и дальше притворяться, что ничего особенного не испытывает к Тае, если бы на горизонте не замелькал этот мелкий засранец Томас. Как только Фридхоф понял, что Томас заинтересовался его ученицей, всё в нем перевернулось с ног на голову. Теперь ему сложно было сдержать свою ревность, особенно когда Тая так открыто шла на контакт с этим бабником. С того момента, как возле Таи появился Томас, Фридхоф стал всё чаще задумываться о том, чтобы во всём признаться Тае. Сказать ей, что на самом деле уже давно не живет со своей женой и что она, Тая, с самого начала ему понравилась. Но Фридхоф продолжал оттягивать этот разговор, боясь, что Тая не поймет и вообще станет его избегать. Как бы странно это ни звучало, но после того как его жена сбежала с каким-то итальянцем, мужская самооценка Фридхофа сильно понизилась. Фридхоф даже от себя скрывал, что на самом деле боится снова быть отвергнутым и брошенным. Но теперь он понимал, что пора отставить свою трусость и начать действовать увереннее. В ту минуту, когда Тая коснулась его руки, Фридхоф решил, что пришло то самое время. Тая смотрела на него с ожиданием. Сжав сильнее ее ладонь, Фридхоф приготовился было изъясниться в своих чувствах, но в эту секунду они оба боковым взглядом уловили, как спящая пациентка, не открывая глаз, подняла правую руку с навесного подлокотника, почесала нос и снова положила руку на место. Тая и Фридхоф, как по команде, повернулись к пациентке. Та продолжала спать, как ни в чём не бывало.

— Что это было?! — недоуменно воскликнула Тая.

— Тише, — зашипел на нее Фридхоф, поглядывая на хирургов.

Встав со своего места, он подошел к процедурному столику, взял из лотка набранный в шприц пропофол и осторожно протянул его Тае.

— Введите ей еще сто миллиграммов, госпожа Воронкова.

Тая послушно ввела в портик венозного катетера намеченную дозу.

— У вас там всё в порядке? — спросил оперирующий гинеколог, не отрывая взора от своего монитора.

— Да. Всё просто чудесно, — ответил Фридхоф.

— Как дела у пациентки? — не унимался хирург.

— У нее всё просто замечательно. Она спит. А что? Чувствуете, что она напряжена? Может быть, ввести ей повторно релаксант?

— Нет, — ответил хирург. — С нашей стороны всё в порядке. Просто спросил.

— Доктор Майер, — шепнула ему Тая заговорщически. — Что это было?

— Понятия не имею, — хмыкнул Фридхоф. — Видимо, у нее зачесался нос.

— Что значит зачесался нос? — удивленно вытаращила на него свои огромные глаза Тая. — Она что, не спит?

— Спит конечно, — заверил Фридхоф. — Что тут такого? У человека просто зачесался нос. У тебя ведь тоже такое бывает, когда ты спишь.

— То есть?.. — запаниковала Тая. — Что вы такое говорите? Она ведь не просто спит. Она ведь под наркозом. Доктор, она что, всё чувствует? Она что, не спит как следует?

— Госпожа Воронкова, — строго оборвал ее Фридхоф. — Откуда я знаю? Я так же, как и вы, вижу такое впервые за всю свою практику. На операционном столе происходят разные вещи. Организм человека — это большая загадка. Все люди по-разному реагируют на наркоз. Ну, вот у нее, например, зачесался нос, и она это почувствовала, а то, что ей живот продырявили, она не ощущает. Так что мы свою работу делаем правильно. Главное, что операция идет, и ей не больно, а там пусть чешется, сколько хочет.

Тая недоуменно покачала головой.

— Доктор Майер… — выдохнула она, подавляя волнение. — Вы просто вообще… Даже не знаю, как сказать. Короче, вы этот…

— Почти угадали, — Фридхоф дружески похлопал ее по плечу.

— У следующей пациентки будет сложная операция, — снова вмешался голос хирурга.

— И что вы предлагаете? — отшутился Фридхоф. — Хотите, чтобы я дал ей наркоз?

— Не мешало бы, доктор Майер, — ответил хирург. — Или вы хотите, чтобы я наживую вспорол ей живот? Как вы на это смотрите?

— Нет, ну если будете прямо пороть, то тогда мы лучше дадим ей наркоз. Правда, госпожа Воронкова?

Фридхоф посмотрел на Таю.

— Как скажете, доктор, — ответила она.

— Какая у вас ученица. Прямо мечта, — сказал ассистент хирурга.

— Не жалуюсь, — ответил Фридхоф и покосился на Таю.

Его всё еще не оставляла мысль как можно скорее, а лучше прямо сейчас во всём признаться Тае. Откуда такая спешка, он сам не мог понять. И только он снова приготовился говорить, как хирурги снова загалдели.

— Кто хочет посмотреть на кисту? — спросил ассистент хирурга.

Тая обошла операционный стол, чтобы посмотреть на крупную кисту, внутри которой уже проросли волосы.

— Доктор Майер, вы только взгляните на это! — сказала Тая, разглядывая кисту. — Какой ужас!

Фридхоф через плечо Таи взглянул на кисту и любезно попросил хирурга объяснить его ученице поподробнее, что там внутри кисты и откуда такие кисты берутся. Хирург замигал своими беглыми глазками на Фридхофа и вдался в подробное объяснение. А после снова хитро улыбнулся и добавил:

— Но это сложно. Чтобы такое понять, нужно бы иметь медицинское образование.

Тая недоуменно подняла на него взгляд.

— Не удивляйтесь, госпожа Воронкова, — улыбнулся Фридхоф. — Мы, анестезиологи, конечно же, не имеем медицинского образования.

Фридхофу стало очень досадно, что этот хирург со своими дурацкими шуточками так и не дал ему осуществить задуманное. Обычно Фридхоф не из тех, кто торопит события, и вообще он всегда полагал, что о личных вещах стоит говорить за переделами рабочих стен. Но почему-то именно в этот раз он хотел сказать обо всём Тае как можно скорее. Видимо, Фридхоф предчувствовал, что этот вечер окажется решающим.

Поэтому, когда на следующее утро вдруг обнаружилось, что дом Андреаса Кайзера обокрали, и все обвинения пали на Таю, Фридхоф всерьез разозлился на себя. Ведь скажи он ей тогда о своих чувствах, то Тая, возможно, не пошла бы на свидание с Томасом в тот вечер. А значит, не провела бы ночь у него дома, и ее не обвинили бы в воровстве. Может быть, узнав, что нравится Фридхофу, она отступилась бы от задуманного, что бы это ни было. Или, по крайней мере, поделилась бы с Фридхофом своей тайной, и он бы сделал всё, чтобы помочь ей. Но теперь уже было слишком поздно. Вот как не вовремя у той пациентки вдруг зачесался нос. Самое смешное, что за всю свою практику ему ни разу до сих пор не приходилось видеть ничего подобного. Прямо как будто всё было подстроено…»

Зазвонил телефон. От неожиданности Оливия отдернула руку от клавиатуры. Кто мог позвонить ей в такую глухую ночь? На экране замелькал несохраненный номер, но Оливия сразу поняла, кто это. Прошло всего два часа с тех пор, как Райан проводил ее до дома и отправился в отель.

— Ты ведь не спишь? — спросил Райан, когда она приняла звонок.

Голос его звучал теперь совсем нежно.

Оливия улыбнулась.

— Нет. Еще не сплю, — ответила она.

— Думаешь обо мне?

— Нет. Пишу очередную главу, — хихикнула Оливия.

— Значит, ты пишешь, чтобы не думать обо мне? А то ведь мысли обо мне сведут тебя с ума.

— Ничего подобного. Я пришла домой и просто села за работу, а о тебе я даже не начинала думать.

— Врунишка, — сказал он. — Все девушки думают о своем первом поцелуе всю ночь.

Оливия так густо покраснела, что невольно начала оглядываться, боясь, что ее сейчас такую кто-нибудь да застукает. Голос Райана звучал так, что казалось, будто он совсем рядом и нашептывает ей на ушко самые сокровенные слова. От всего пережитого в этот вечер у нее кружилась голова и разболелся живот. Даже говорить было больно от того, что в горле постоянно что-то твердое стояло поперек. От того, что Райан напомнил об их первом поцелуе, у Оливии непроизвольно сжались пальцы на ногах.

— Так, хватит об этом, — прервала Оливия даже не Райана, а волну чувств внутри себя. — Что, больше поговорить не о чем?

Райан рассмеялся, и смех его был похож на смех отца, который умиляется над своей маленькой дочерью.

— Ты чудо, — сказал он. — Хорошо. Не будем об этом. На сегодня достаточно. Расскажи, как движется процесс написания книги.

Оливия оживилась.

— Всё движется к концу, а точнее — к началу, — резво заговорила она. — Я не знаю, как так получилось, что эта книга движется от конца к началу.

— Случись это с другой писательницей, я бы удивился. Но с тобой может произойти всякое.

— Не смешно. Когда я начала писать книгу, то думала о том, что это будет черновой вариант. Поэтому я даже не стала там менять имена. Думала, сделаю пару набросков, а потом всё перепишу и переделаю. По крайней мере, я планировала писать в линейной форме: от начала к концу. Но потом всё так завернулось, что я так и не приступила к чистовику.

— А может быть, и не надо? В творчестве допустимы некоторые отступления. На каком ты сейчас моменте?

— Я почти закачиваю. Осталось дело за самым сложным: узнать, зачем Тая своровала часы, и попросить у нее разрешение на публикацию книги.

— Думаешь, она даст согласие?

— Думаю, что да.

— Как у тебя всё легко. Почему ты так уверена?

Оливия задумалась.

— Потому что если бы Всевышнему не было угодно, чтобы я написала эту книгу, то в какой-то момент всё бы просто остановилось, — ответила она. — К тому же было много моментов, когда я могла бы просто прекратить ее писать. Возникало множество вопросов и недоумений, но каждый раз ответ сам плыл ко мне в руки. Глава за главой эта книга сама открывалась мне постепенно. Теперь дело осталось совсем за малым, и ответ сам пришел сегодня утром — по почте. Я, правда, его еще не узнала, но после выходных встречусь с боссом, и он мне всё расскажет. Вот почему я думаю, что если небеса способствуют мне в написании этой книги, то они же и поспособствуют ее публикации.

— Весомые аргументы. С этим не поспоришь. А что у тебя с боссом? Почему он вдруг всё тебе рассказывает? Вы что, с ним дружите?

— Что ты такое говоришь? Можно уже было привыкнуть к тому, что я ни с кем не дружу. А у босса слишком скучная жизнь, поэтому он даже обрадовался, когда узнал, что стал героем книги.

— Понимаю.

В трубке снова повисла пауза, и снова волнующие воспоминания стали накатывать к ступням Оливии, как теплые волны. Она прижала ладони к груди, чтобы угомонить чересчур расшалившееся сердцебиение. Вдруг в трубке снова раздалось приятное хихиканье.

— Что? — спросила Оливия.

— Просто вспомнил, как ты сказала, что не целуешься на первом свидании.

Оливия негодующе выдохнула.

— Ты невыносим! — воскликнула она. — Как с тобой вообще можно дружить?!

— Вот поэтому мы не друзья, — продолжал заливаться смехом Райан. — Ты ведь сама так сказала.

— Вот и хорошо!

— Как тебе сказать? С твоей стороны ничего хорошего. Ты мне уже много задолжала. Мы сегодня с тобой провели вместе около пяти часов. И заметь, всё это время мы общались исключительно на английском. Кстати, ты так и продолжаешь путать прошедшие времена.

— Что ты такое говоришь? — вскипела Оливия. — Как у тебя только наглости хватает? Я заплачу тебе как за час занятия.

— Э нет, так не пойдет. Посмотри, как твой английский улучшился всего за вечер, ты уже вон как на меня резво орешь и ругаешься. Причем заметь, почти без ошибок и акцента. Но у меня стоит на странице, что за пять уроков идет двенадцать процентов скидки. Так что не разоришься.

— Какой ужас! Мой учитель — настоящий жмот!

— Главное слово в этом предложении — «учитель», — поправил ее Райан. — А ты давай не смей так говорить про своего учителя. Совсем никакого уважения.

Райана прямо забавляло, когда Оливия начинала вспениваться. Он даже не пытался это скрывать.

— Сейчас ты позвонил, так что это ты отнял у меня время. А я, между прочим, работала. Так что я тебе должна теперь только четыре часа.

— Хорошо. Тогда не будет тебе никакой скидки.

— Вот и отлично. А теперь до свидания.

— Оливия! — поспешно позвал Райан, боясь, что она бросит трубку.

— Что?

— Я люблю тебя.

Оливия прижала к губам пальцы, чтобы удержать предательски учащенное дыхание.

— Спокойной ночи, — быстро сказала она и, не дожидаясь ответного пожелания, положила трубку.

За компьютер после этого разговора Оливия так и не села. Слишком сложно было сосредоточиться на чём-то другом. Оливия уже и не помнила, когда она в последнее время позволяла себе сосредоточиться на собственных мыслях и переживаниях. Она наоборот всячески старалась избегать того, чтобы оставаться наедине с собой и думать о том, что же на самом деле важно для нее. Такие мысли ни к чему, кроме страха, не приводили. Но в этот раз ей было совсем не страшно. Даже думая о том, как может всё сложиться в будущем, Оливия больше не испытывала сковывающей тревоги. Она положила голову на подушку и закрыла глаза. Снова в голове ожили события ушедшего вечера. На губах вновь стало горячо и влажно. И тут ей вспомнились слова Райана о том, что все девушки думают о своем первом поцелуе всю ночь.

— Вот ведь паршивец… — процедила она и, зарыв голову в подушку, принялась считать овец.

В оставшиеся выходные Оливия ни разу не села за книгу. Почти всё время она провела с Райаном. К своему удивлению, Оливия обнаружила, что совсем не обращала внимания на красоту природы в именно этой живописной стране. На нее это было совсем не похоже. Ведь раньше она детально рассматривала каждый куст, каждое деревце. Но, видимо, красивые пейзажи в Швейцарии настолько замыливают взор, что потом к ним просто-напросто привыкаешь.

Сейчас Оливия будто в первый раз приехала в эту страну, только для того чтобы полюбоваться ее природой. Огромные горы с вечными белыми шапками теперь предстали перед ней, как седовласые великаны в пестрых туниках и темно-зеленых тапочках. Миновав хвойные леса, они поднялись на альпийские луга, усыпанные рододендронами и эдельвейсами. Даже названия здешних цветов звучали как целая симфония. Между горами и лесами вместо дорожек блестело ярко-голубое сияние озер. Солнечные лучи отражались от поверхности воды и зависали над макушками деревьев, образовывая невидимый шатер, сплетенный из многомиллионной палитры цветов.

Оливия причисляла себя к тем писателям, которые с неимоверным удовольствием описывают природу. Описание ландшафтов, лесов, горных массивов и шумящих ручьев приводило ее в такой восторг, что она не могла не писать об этом. Хотя в то же время Оливия придерживалась правила, что всё хорошее должно подаваться в малых дозах, а иначе долгое описание вдохновляющей природы теряет всякую привлекательность и начинает только действовать на нервы. А уж этого Оливия никак не могла допустить. Слишком больно ей становилось от мысли, что читателю может наскучить описание деталей природы. Она верила, что за всей этой красотой и разнообразием, вне всякого сомнения, срывается мудрая рука Творца. Природа — это не что иное, как тень, где Творец сокрыл свое лицо от людей. Он сделал это намеренно — для того чтобы люди могли иметь выбор: либо искать Его, либо причислить всё великолепие Земли, и себя в том числе, к потомкам Большого взрыва. Человек должен иметь выбор, потому что Творец желает именно осознанных шагов навстречу к Нему. Именно об этом думала Оливия всякий раз, когда так тесно соприкасалась с природой. И в этот раз всё было так же, но чуть иначе. Она была не одна. Теперь, поднимаясь в горы, она всегда могла опереться на надежную руку Райана. Как это было непривычно для нее: быть рядом с кем-то, кто готов стать для нее защитой. Она снова и снова повторяла себе это слово: «защита». Вот в чём она нуждалась все годы своего бегства. Неосознанно она искала именно защиту. Бывали в жизни Оливии дни, когда кто-то начинал ей нравиться, а потом она вдруг понимала, что не хотела бы развивать отношения с этим человеком. Она пыталась найти множество причин своему странному поведению, но ответ всегда был один: она никогда не чувствовала себя защищённой с кем бы то ни было.

— Не могу поверить, что за все свои тридцать лет ты ни разу не встретила ни одного парня, который смог бы тебя защитить, — сказал Райан, когда Оливия в тишине природы поведала ему свои мысли.

— Может быть, были такие среди тех, кто мне нравился, — призналась Оливия. — Но дело в том, что я сама не давала им шанса это проявить. Я просто отталкивала человека, прежде чем узнать, каков он на самом деле.

Оливия вдохнула горный воздух и закрыла глаза. На ее губах замелькала чуть заметная улыбка.

— О чём ты думаешь? — спросил Райан, разглядывая ее.

— Я вспоминала, как однажды в одном фитнес-клубе мне приглянулся инструктор. Он был таким высоким и физически крепким, что сложно было не обратить на него внимание. Тогда я впервые задумалась, почему же женщинам нравятся такие крепкие парни. Я сейчас не имею виду тех, которые, как шкафы, неповоротливо передвигаются от одного тренажера к другому. Думаю, что дело тут не во внешности. Мы, женщины, наверное, подсознательно ищем себе партнера, который смог бы нас укрыть в самые страшные времена. Просто современная женщина редко позволит себе признаться в том, что нуждается в защите. Слишком уж эмансипированным стало общество. Вот и я так думала. Думала, что сама могу постоять за себя и никто мне не нужен. Может быть, поэтому я заканчивала любые отношения прежде, чем они начинались. По крайней мере, это не так обидно, когда что-то происходит — и тебе приходится самой со всем справляться, не имея никого рядом. Ведь так я точно знаю, что кроме меня самой никого рядом нет, а значит, и полагаться не на кого. Значит, впоследствии не будет обид и разочарований.

— И только для того, чтобы уберечь себя от разочарований, ты всех от себя отталкивала? — спросил Райан.

— Да, — пожав плечами, ответила Оливия. — Я боялась, что никто из парней не сможет принять меня со всем приданым, которое у меня за плечами. А что еще хуже — начнет обвинять меня в трусости из-за того, что я никак не могу справиться с пережитым. А я бы и сама была рада справиться с прошлым, да только ведь так не получается. Я понимаю, что в моем прошлом нет ничего ужасного, из-за чего бы стоило так убиваться и бежать от всех, даже от себя…

Райан взял ее за руку, и Оливия остановила поток речи.

— Не говори так, — сказал он. — То, что тебе больно из-за всего, что случилось с тобой, — это нормально. И не думай так, что ты не имеешь права на переживания и боль. Над тобой надругались, тебя унизили. Тебя растоптали не только физически, но не это самое страшное. После всего случившегося ты искала поддержки у самых родных, но они выбрали свое доброе имя и репутацию. И единственный парень, который готов был тебя защищать, погиб. Ты этого не хотела, никто этого не хотел. Поэтому всем так легко было скинуть на тебя всю вину. В душе ты знаешь, что Артур умер не по твоей вине, но ты продолжаешь думать о том, что было бы, не стань он твоим защитником. Ты думаешь о том, что он мог бы и сейчас жить. Вот почему ты так бежишь, так несешься по свету, закрывая от всех свою душу. Дело не в том, что ты ищешь защиту, а в том, что ты от нее бежишь. Ты бежишь от любого рода отношений не потому, что не находишь защиты. А потому что, напротив, ты боишься, что каждый, кто будет заступаться за тебя, будет обречен на какие-нибудь неприятности и страдания. Ведь именно это тебе внушили твои родственники и остальное окружение. Ты думаешь, что ты поступаешь гуманно, оградив всех родных от своего общества. Ведь так? Ты боишься, что тот, кто возьмет ответственность за то, чтобы укрыть тебя от боли, непременно погибнет так же, как и Артур…

— Хватит, — остановила его Оливия.

Она пристально посмотрела на него. Глаза ее были наполнены слезами и гневом.

— Зачем ты мне это говоришь? — с упреком произнесла она.

— Потому что я хочу, чтобы ты знала: страхи — это всего лишь страхи. Это не то, что непременно сбудется. Тебя могут посещать всякие мысли, но это не значит, что они пророческие. Ты меня не оттолкнула, значит, в тебе есть место вере в лучшее.

— Неправда. Я тебя оттолкнула. Ты ведь сам не ушел.

— А почему я должен был уйти?

— Потому что все парни самолюбивые и слабые. Они всегда уходят, когда их отталкиваешь. А кроме того, они никогда не уходят нормально. Им обязательно нужно в конце обосрать девушку.

— Не все парни так поступают. Но даже если и так, то не сильно сердись из-за этого. Мы, парни, больше страдаем от ущемленного самолюбия. Каждый раз, когда получаем отказ от девушки, это ранит наше эго. И, чтобы восстановиться в своих же глазах, некоторые начинают поливать грязью девушек, вместо того чтобы просто признать свои ошибки или поражение. Вот и всё.

— И ты бы так же поступил?

— Как видишь, я уже поступил иначе.

Райан повернулся к ней и сжал ее плечи.

— Оливия, ты можешь просто поверить в то, что ты ни в чём не виновата?

— А я так и не думаю! — грубо выпалила Оливия, не поднимая глаз.

— Нет. Ты думаешь. Но ты на самом деле не виновата в том, что с тобой случилось, и в том, что Артур погиб.

Оливия гневно отдернулась от него.

— Райан, прекрати этот разговор. Меня это уже начинает напрягать.

— Пусть напрягает. Я хочу, чтобы ты поняла: нет твоей вины в том, что случилось.

Оливия злобно выдохнула и как рысь поднялась с насиженного валуна, приготовившись к бегу. Райан схватил ее за руки и всё продолжал повторять ей одно и то же. Оливия сделала несколько отчаянных попыток вырваться. Сейчас Райан казался ей невыносимым. Она даже почувствовала на мгновение такое отвращение и ненависть к нему, что в порыве внезапного бешенства что есть силы врезала ему по лицу. Райан умолк. Оливия посмотрела на свою горячую ладонь, которая всего секунду назад оскорбительно прошлась по щеке Райана. Внутри нее всё упало, и она в слезах села на траву.

— Зачем ты это делаешь?! — исступленно рыдала она. — Ты ведь мне этим не помогаешь! Я жалею, что всё тебе рассказала. Теперь ты будешь напоминать мне об этом. А я так хочу обо всём забыть!

Райан обнял ее.

— Ты не сможешь это забыть, — сказал он, укачивая ее, как малышку. — Пока ты не разберешься, это будет тебя преследовать.

— Как мне с этим разобраться? Зачем говорить общими фразами? Все так говорят, а что на самом деле значит разобраться, никто так и не ответил.

— Я только что сказал тебе. Просто вспомни, как всё было. Вспомни, что ты не строила глазки Вадиму, не дразнила его и не флиртовала с ним. Он и его дружки сами выследили тебя. Он просто не смог смириться с тем позором, которому ты его подвергла, отказавшись танцевать с ним. Вспомни то, что случилось в ту ночь, когда Артура не стало. Вспомни, что он сам пошел проводить тебя и сам вступил в драку. Ребята тоже не думали его убивать, но так получилось. Вспомни, что не ты вонзила нож в живот Артура. Ты наоборот хотела помочь. Ты искала помощи, стучалась в окна. Тебе никто не открыл. Так почему же ты должна быть виновата? Почему те люди, которые запачкали руки в крови Артура, так и не понесли наказание в тюрьме? Те, кто не отозвался на твои крики о помощи, тоже живут себе спокойно и не думают о том, что если бы они только открыли дверь тебе в ту ночь, то Артур мог бы выжить. Тут много о чём есть подумать, но ты подумала о том, что всё случилось именно из-за тебя. Ты решила, что всё случилось потому, что Артур решил встать на твою сторону. Артур, как и любой здоровый парень, нуждался в том, чтобы совершать настоящие мужские поступки. Защищая тебя, он сам формировал в себе лучшие качества. Ты была нужна ему так же, как и он тебе. Артура не стало, но ты не виновата в этом.

— Зачем?.. — устало всхлипывая, произнесла Оливия. — Зачем ты всё время это повторяешь?

— Затем, что это правда. Иди сюда, — Райан покрепче прижал к себе вздрагивающую Оливию. — Просто возьми ответственность за свое настоящее и будущее. Не беги больше. Не отталкивай меня. Не думай, что можешь запачкать меня своим прошлым. Забудь слова родственников, которые по своему малодушию сказали тебе, что ты несешь собой проклятие. Тебе нужно оставить всё, чему тебя подвергли слабые люди. Ты не такая, как они. Ты и я — мы не части чьей-то истории. Ты — это цельная личность, и я тоже. Ты и я можем стать одной большой книгой, если ты только скажешь мне «да».

Оливия обмякла в его руках. Слёзы свободно вытекали из ее глаз, и она больше не желала их сдерживать. Злости больше не осталось, а боль медленно отступала. В голове эхом отдавалась одна и та же фраза — о том, что нет ее вины в произошедшем. И чем дольше повторялась эта фраза, тем крепче становилась уверенность в ее правдивости.