Гр ч. 9 гл. 7 Что называть любовью?

Часть девятая
Сквозь дебри Моргианы
Глава седьмая
Что называть любовью?



Шесть месяцев проходил по морю юнгой  восемнадцатилетний Руэль на шхуне “Эола”, а потом   меньше  чем за два года прошел  обе ступеньки до  старшего матроса, и на каждой ступеньке (молодой матрос и средний матрос) был не меньше одиннадцати месяцев, и ходил он старшим матросом еще почти три года. 
Пять лет в море – это немалый срок. Много повидал он за это время штормов и ураганов, не сосчитать  и не перечислить сколько раз и какие грузы возил он по морям в Лисс, Зурбаган и Гель-Гью.
Все это хорошо, но пора было подумать и  о семье.
Была когда-то у него еще в Кнае любимая девушка.
Целый год душистой сиренью цвела их молодая любовь.
Была она  на полгода моложе. А расписываться  по законам его страны можно было только в восемнадцать лет.
Вот и ждали они этой волшебной даты.
Дни считали по пальцам.
Но пришла беда – отворяй ворота.
На побывку всего на  два дня вдруг приехал какой-то моряк.
Был  собою красив он и статен.
Летним вечером шел он по улице – разбитной и веселый,
а навстречу  ему вдруг попалась  эта зазноба руэлевская, и все, остановись мгновенье, конец!  Только глянула она в его развратные очи, в один миг забыла про Руэля,  и затряслась, задрожала вся, порозовела лицом, остановилась на улице, широко распахнула глаза,  как одурманенная, подошла к моряку, взяла за руку, поцеловала в губы и сказала:
– Это тебя, моряк, я ждала все свои семнадцать лет!
И повела она его в вечереющие речные луга.
Только по утренней росе как после медового хмеля возвратились они оба в город, усталые и счастливые.
А через два дня после этой судьбоносной встречи на улице уехала с этим моряком тайком от Руэля его зазноба из Кная навсегда, как будто ее никогда и не было.
Руэль же обо всем этом от нее так и не узнал. Ни словечка ему не сказала она.
“Добрые люди” потом сказали:
– Вот она твоя какая невеста! Бесстыжая потаскуха! С тобой год встречалась, дни до свадьбы считали, а тут за  секунду увидела и влюбилась как кошка! Только ее и  видели!

Долго еще потом судачили люди, перемывали ей косточки, вроде как сочувствовали Руэлю, а в глубине души злорадствовали, вот, мол,  дурачок наивный, в любовь поверил, да где она, эта любовь на этом свете! Нет, мол, никакой любви, все это выдумки! Про любовь только в романах пишут!
Но странно чувствовал себя Руэль.
С одной стороны, он казнил, даже не казнил, а скорее, порицал свою зазнобу, причем не грубыми, а  вроде даже и какими-то увещевательными словами, мол, как же ты могла, а я ведь тебе верил.
А с другой стороны, любовь ведь разная бывает. Вот целый год цвела их черемуха, а завяла за один миг. Разве бывает такое? И где? По улице шла, увидела и пропала, и тут же, как говорится, и согрешила не раздумывая, как будто стакан воды выпила.
Или это не любовь?
Долго ломал над этим вопросом голову Руэль: “любовь это или не любовь?”, но так за все эти годы и не нашел ответа.
Был он в таких вопросах очень мягок, не любил сходу резать.
Были у него потом разные женщины.
И те, кто за деньги себя продает, тоже.
Но всегда и во всех случаях был он терпелив и взвешен. Никогда он в падших женщинах не видел просто игрушку для развлечения, видел сначала человека, а потом уже все остальное.
Вот таким был Руэль и он знал, что не похож в этом на очень многих мужчин.
Эту историю  из своей юности он никому за все пять лет хождения по морю никогда не рассказывал, даже словом не намекал.
Все думали, что “до корабля” у него ничего такого с женщинами не было, что не знал он раньше никакой женской любви, но не подтрунивали над ним, не подшучивали, даже по доброму, знали, что Руэль “особенный”.
И вот  как-то однажды капитан Буаз, который снова стал говорить ему “ты”, как человеку своему, выдержавшему все тяготы “юнговского” обучения, и относившийся к нему как родному сыну, в доверительной беседе тет-а-тет в ответ на признание Руэля (вот только Буазу Руэль и рассказал) поведал свою историю, очень похожую на историю из гриновского романа “Джесси и Моргиана”.
Начиналась эта история Буаза так же, как начиналась история Руэля, впрочем, так начинаются почти все истории о пережитой в юности любви.
Буазу тогда  было девятнадцать, а его избраннице, Линивере восемнадцать. Они очень любили друг друга и уже был назначен день свадьбы.
Но буквально за две недели до нее, Линивера заболела какой-то странной болезнью, напоминавшей скоротечную чахотку, и умерла в несколько дней, хотя никогда до этого на здоровье не жаловалась.
Проведенное медицинское освидетельствование установило следы очень редкого яда, а полице
а полицейское следствие в конце концов нашло  и виновницу отравления.
Ею оказалась давняя подруга Линиверы некая Дивхеза. Она  тоже любила Буаза, но ее любовь была не похожа на любовь Линиверы, потому что если любовь настоящая, то разве из-за нее  убивают другого человека?
И эта Дивхеза тайно подсыпала яд в один напиток Линиверы. Дивхезу суд присяжных за это преступление приговорил к многим годам каторги на далеком острове.
А Буаз так больше в своей жизни и не нашел женщину, похожую на Линиверу.
Поэтому он и остался неженатым.
– Моя жена – море, – сказал он Руэлю с горькой усмешкой, допивая свой шотландский виски, к которому бывал иногда неравнодушен.

А затем оба мужчины, пережившие в юности каждый свою, но в чем-то трудно определенном похожую историю, задумались: почему любовь бывает такая разная и любовь ли это?

А в самом конце тогдашней задушевной беседы Буаз сказал Руэлю:
– Жаль, что ты не читал эту книгу. Ее сейчас уже нет на корабле. Орин давно подарил ее своему младшему брату.
А то мы могли бы ее обсудить. Там есть один момент, а обговорить его не с кем, разве что с Орином. Но Орин и слушать об этом не хочет. Он ведь сначала влюбился в книжную Джесси, а потом уже в жизни отыскал такую, как Джесси, девушку и женился на ней.
Но, как по мне, Джесси просто большой ребенок. Есть мужчины, которым очень нравятся женщины такого типа – похожие больших детей.
Непосредственность и открытость действительно привлекательны.
Но вот инфантильность я бы не приветствовал.
И то, и другое свойственно детям, но все же между этими чертами  большая разница.
Моя невеста была яркой индивидуальностью, зрелым, умным, рассудительным человеком. Она была человеком действия. И в то же время любила мечтать. Это не Джесси. А вот Орину по душе именно Джесси. Но, может я и не прав.
Он остановился, о чем-то задумавшись.
Потом, будто очнувшись, продолжил:
–Так что я хотел сказать?
Он потер лоб.
– Ах, да. Мне показалось, что образ старшей сестры, вот этой самой Моргианы, женщины с черной душой, выписан Грином ярче, мощнее, чем образ Джесси, милого, непоседливого, шаловливого по сути ребенка, а не женщины.
Намеренно ли так вышло, или случайно, не мне судить. Но это впечатление не проходит.

Василий дописал главу и подумал:
– А я ведь тоже обратил  на это внимание. Почему у Грина вышло так, что черный образ Моргианы врезается в память четче, чем светлый образ Джесси?
Или это особенность человеческой психики?
Или же так устроена сама человеческая жизнь?
Лжет ли нам зеркало, отражающее наше лицо?
А ведь зеркала всегда лгут.
Это известно всем.
Так где же истина?
И что тогда называть любовью?