Джинны и исчезновение менялы Рахима

Из рассказов одноглазого Абдуллы, хранителя ключей
Абдулла, одноглазый хранитель ключей от ворот Самарканда, сидел под Южной аркой на вытертом коврике и пересчитывал связку на поясе, как скупец пересчитывает динары: не из недоверия, а из любви. Над Регистаном висела жёлтая, удушливая муть — словно ифриты знойной пустыни вытряхивали из рукавов песок, готовя ночную бурю. Воздух густо пах едким дымом кизячных очагов, бараньим жиром остывающего плова, горячими лепёшками и мелкой сухой пылью, которая скрипит на зубах у правоверных и неверных с одинаковой справедливостью. А высоко над головой, сквозь рваную пелену дыма, уже проступали холодные звёзды — безмолвные соглядатаи караванов, хранящие тайны каждого колодца и каждого человеческого сердца.
— Ты спрашиваешь, о путник, куда девается человек, когда исчезает? — сказал он, не поднимая головы. — Тридцать лет я стерегу единственную дорогу, по которой можно покинуть город, и знаю одно: человек пропадает не там, где его ищут, и не ифриты уносят его в бездну, а собственные страсти. Эту повесть оставил мне лекарь Васим, да хранит Аллах его кизиловый посох. В ней всё лежит на виду, как нож на дастархане, но увидит это лишь тот, кто умеет читать и земные следы, и небесные знаки. Садись и не торопись: спешат только те, кто забыл, что ворота закрываются на ночь.

I. Заклад в чайхане
Да будет известно тебе, о слушатель, что в тот вечер мы с Шерали из Хомса сидели в чайхане у старого хауза и ждали миршаба Ульмаса, начальника ночной стражи. Он обещал прийти к плову, но приходил обычно к чаю: плов не ждёт, а чай ждёт, и Ульмас это знал — особенно когда за ужин платит кто-то другой.
Шерали, по своему обыкновению, не мог оставить мир в беспорядке. Он выровнял пиалы по краю дастархана, как полководец равняет ряды перед боем, подышал на медный чайник и протёр его рукавом, прожжённым кислотой в трёх местах. Сам он пил не чай, а густой, пахучий сироп из мёда, шафрана и зелёных листьев, называя обычный чай горькой травой, которую хороший хозяин подаёт врагам, а великодушный — друзьям, чтобы не засиживались. С минарета запел муэдзин, чайхана пропахла кардамоном, зирой, подгоревшим курдючным жиром и сладковатым дымом кизяка, тянувшим с соседнего двора, — и в эту минуту вошёл Ульмас, отдуваясь так, словно лично перенёс сюда всю тяжесть городской стражи.
Он втиснул брюхо на тюфяк и тяжело вздохнул.
— Не гневайтесь, что припозднился. Сидел с десятником Рустамом, который ведёт дело Рахима ибн Мансура.
Я навострил слух. Третий день Самарканд шептался об одном: Рахим ибн Мансур, старшина меняльных рядов, у которого половина города держала деньги, а другая половина была в долгу, вышел в четверг из своего загородного сада и пропал, словно растворился в вечернем мареве. Старухи на базаре уже клялись, что его похитил злой джинн за скупость, на что Шерали, услышав это утром, лишь фыркнул: мол, ни один уважающий себя джинн не станет таскать на горбу ростовщика, коли в городе полно молодых красавиц и лёгких кошельков. Но купцы шептались о вещах куда более земных.
— Мне казалось, — заметил я, — что в наше время человеку исчезнуть почти невозможно. У каждых ворот сидит ключник, а у каждого ключника есть язык.
Шерали сдвинул блюдо с урюком на толщину ногтя.
— Будь точен, лекарь. О каком исчезновении ты говоришь? Их три. Первое, самое частое: человек ушёл сам. Второе, редкое: человек потерял память. Третье: человека убили, а тело спрятали. Какое из трёх ты почитаешь невозможным?
— Все понемногу, — ответил я. — Потерявшего память узнают на базаре. Тело всплывает, как дурная слава. А беглеца ловят на воротах: он идёт против всего города.
— Ты забываешь человека метода, друг мой. Кто решил пропасть, тот шьёт своё исчезновение, как сапожник сапог: стежок к стежку, ни одной лишней дырки. Такого человека город может искать до Судного дня, и никакие джинны ему не понадобятся.
— А тебя он тоже собьёт с толку? — подмигнул ему Ульмас.
— Меня? — Шерали попытался изобразить скромность и потерпел сокрушительное поражение. — Отчего бы нет. Но я подхожу к таким задачам, как весовщик к золоту, а этого, увы, так не хватает нынешней страже, привыкшей взвешивать людей кулаками.
— Рустам парень толковый, — обиделся Ульмас. — Глаза соколиные: ни следа, ни пепла, ни крошки на ковре не пропустит.
— Сокол видит с неба мышь, но пирога в печи ему не разглядеть. Я бы не звал сокола решать задачу о пироге.
— Хочешь сказать, что справишься, не вставая с курпачи? — прищурился миршаб. — Как ленивый кот, который ловит мышь одной лишь мыслью?
— Именно. Были бы факты. Кот, знаешь ли, бережёт силы для главного прыжка.
— Клянусь бородой! — хлопнул себя по колену Ульмас. — Держу пять золотых динаров, что за неделю ты не скажешь мне, где искать Рахима, живого или мёртвого!
Шерали помедлил, как человек, выбирающий дыню, хотя обе уже выбраны и припрятаны за пазухой.
— Принимаю. Торг — страсть вашего народа, и я не вправе её оскорбить. К тому же мой перегонный куб давно просит нового медного змеевика. Теперь дело.
Мы скрепили заклад по обычаю, ударом по рукам над пиалой, чтобы чай был свидетелем. Потом Шерали взглянул в резное оконце на темнеющее небо. Над самым навершием минарета низко, недобро блестел Зухаль — медленная звезда ростовщиков, обманщиков и затворников. Мой друг прищурился, вглядываясь в небесный свод, и чуть заметно кивнул светилу, словно прочитал в его холодном мерцании первую подсказку или кивнул должнику, которому ещё рано напоминать о долге.

II. Что рассказал миршаб
Ульмас отхлебнул горячего чая, обжёгся, тихо помянул шайтана и начал.
— Каждый четверг в полдень Рахим выезжал на муле через Южные ворота в свой сад «Девять чинар», чтобы провести пятницу дома. В этот четверг всё шло как всегда. Он обошёл сад, раздал приказания садовникам, и все в один голос твердят: был спокоен, как вода в хаузе. Перед вечерним намазом он заглянул на женскую половину и сказал жене, что идёт отнести записку имаму ближней мечети. Ещё сказал, что ждёт гостя, Шарипа ибн Бахтияра: если придёт раньше, пусть проводят в худжру и попросят обождать. Потом вышел за ворота сада, неспешно пошёл по пыльной дороге — и больше его никто не видел.
— Не видел, — повторил Шерали, пробуя слово на вкус.
— Через четверть часа явился Шарип: смуглый, чёрная борода лопатой, на левой щеке — старый шрам от сабли, полученный в персидском походе, и вечная привычка щёлкать янтарными чётками так громко, что у собеседника начинало ломить виски. Человек резкий, въедливый, знающий цену чужому времени и собственному кошельку. Его провели в худжру. Он ждал почти час, извёл всех слуг своим щёлканьем, потом позвал старшего, процедил сквозь зубы, что дела не ждут загулявших хозяев, и ушёл, чтобы успеть в город до закрытия ворот. Наутро дом стоял на ногах, к полудню — весь город. В мечети Рахима не было, у имама тоже, на дороге его не встречали, мул не покидал конюшни. Ключник Южных ворот клянётся, что хозяин в город не входил.
— Одноглазый Абдулла? — спросил я. — Он сидит под той аркой, сколько я помню Самарканд.
— Он самый. Память у него такая, что он знает, кто сколько раз кашлянул под его взглядом. Правда, в тот день в соседнем кишлаке шло козлодрание, и среди сотни всадников, криков и облаков пыли человек мог раствориться. Но награда объявлена такая, что проводник давно стучал бы к нам в дверь. Не стучит никто.
— Есть и другое. В субботу обнаружили, что сундук за ковром в худжре, окованный железом, вскрыт и выпотрошен. Ставни заперты изнутри на засов, значит, вор с улицы отпадает, разве что сообщник в доме запер их снова. Скорее же всего, сундук вскрыли ещё в четверг, а в суматохе никто не заглянул за ковёр.
— Что в нём лежало?
— Суфтаджи на предъявителя, мешки серебра, ибо накануне закончилась большая сделка, и драгоценности жены. Рахим в последние годы собирал камни, как другие собирают обиды: раз в месяц дарил Зайнаб-биби то яхонт, то жемчужину.
— Недурной улов. А что за дело у Рахима было к Шарипу?
— Они не ладили. Шарип — мелкий меняла-одиночка, но дважды за год выхватил выгоду у Рахима на индийских суфтаджах, хотя встречались они редко. Говорят, Шарип в делах — как колючка в сапоге: мала, а идти не даёт. Из-за этих суфтаджей Рахим и назначил встречу.
— У Рахима были дела в Индии?
— Прошлую осень он провёл в Мултане.
— А мир в доме?
— Тихо. Зайнаб-биби женщина кроткая и молчаливая, как вода в глубоком колодце. В рядах говорят, что умом она не блещет — сидит себе на женской половине, пьёт чай да перебирает подарки мужа. Но знаешь, Шерали, такие тихони порой видят больше, чем болтливые сороки: она ни разу не заплакала на людях, только сидит и смотрит в одну точку, будто читает невидимую книгу.
— Враги?
— Завистников в рядах как мух над мёдом. Но чтобы убить... А куда тогда девалось тело?
— Как справедливо заметил Васим, тела имеют привычку всплывать, — сказал Шерали.
— Ещё одно. Садовник, окапывавший бахчу, видел человека, шедшего к розарию. Дверь худжры выходит как раз в розарий, и хозяин часто ходил этой дорогой. Но садовник был далеко, фигуры не разобрал и время назвать не может, помнит только, что до вечернего намаза.
— А что за розарием?
— Хауз.
— И беседка над водой?
— Айван, где хозяин переодевался перед омовением. Думаешь, утопился? Завтра Рустам велит вычерпать хауз до дна: вот какой он человек — хоть реку вспять повернёт, если решит, что на дне лежит улика.
Шерали повернулся ко мне.
— Васим, подай свиток с приметами, что писцы разослали по городу.
Он читал, тихо шевеля губами: «Волосы длинные и волнистые, борода клинышком, брови густые, глаза чёрные, в бороде и на висках седина».
— Ну? — спросил Ульмас. — Ясно, как день?
— Напротив. Темно, как ночь без звёзд.
Миршаб просиял.
— Что внушает мне великие надежды, — докончил Шерали невозмутимо.
— Э?
— Тёмное дело — добрая примета. Когда всё ясно, как день, не верь: кто-то его выбелил.
— Кто в чём силён, — покачал головой Ульмас с жалостью. — Но не худо бы видеть путь перед собой.
— Я не вижу, — ответил Шерали. — Я закрываю глаза и слушаю, что шепчет небо и о чём молчит земля.
— Что ж, неделя у тебя есть.
На пороге Ульмас шепнул мне: «Будто леденец у ребёнка отнимаю — даже жаль нашего звездочёта». Я не удержался от улыбки. Когда я вернулся, Шерали встретил меня лукавым взглядом.
— Ты смеёшься над Шерали? Не смущайся, друг мой. Ульмас уже делит мои пять динаров, а я тем временем поделю на части его историю. Давай обсудим задачу, пока она ещё неполна, но уже кое-чем занимательна.
— Хауз! — сказал я многозначительно.
— И даже больше хауза: беседка над ним.
Я покосился на него. Он улыбался так, что спрашивать дальше было бесполезно.

III. Пыль, звёзды и странный вопрос
Весь следующий день с востока дул горячий ветер, а к вечеру поднял над городом такую бурю, что Регистан стал похож на дно высохшего медного котла, а минареты — на тонкие иглы, воткнутые в рыжую муть. На зубах скрипел песок, в пиалах плавали серые крупинки, пахло горькой полынью и кизячным дымом, который ветер прижимал к самой земле. Торговки уверяли, что это ифриты пустыни вытряхивают песок из своих бездонных рукавов и путают дороги путникам.
Когда ветер чуть стих и сквозь пыльную завесу прорезались первые созвездия, Шерали поднялся на плоскую крышу с медной астролябией и сидел там долго, глядя в глубокое бархатное небо. Вернувшись в комнату, где лампада едва разгоняла тени, он сказал:
— Зухаль нынче стоит в доме Тюрьмы, а Мирих — в доме чужих денег. Небеса любят загадывать загадки тем, кто умеет смотреть вверх.
— Что это значит, друг мой? — спросил я с трепетом.
— Что звёзды всегда рассказывают правду, лекарь, но говорят они притчами. Тот, кто ищет свободу, сам шагнул в темницу; а тот, кто погнался за чужим золотом, держит в руках пустоту. Остальное доскажут люди.
Ульмас явился за полночь, красный, покрытый рыжей пылью и гордый, как петух, снёсший яйцо.
— Мы нашли одежду! Халат, чалму, пояс, сапоги — всё, что было на Рахиме в четверг. В хаузе, на самом дне, привалили камнем. Другой одежды из дома не пропало, слуга-комнатник клянётся.
— Джинны и ифриты не любят стирки, — заметил Шерали, помешивая шафрановый сироп. — Продолжай.
— Мы взяли Шарипа. Служанка, что запирает ставни, видела, как он шёл к худжре через розарий, за десять минут до своего ухода. Он сперва твердил, что из худжры не выходил, потом «вспомнил», что вышел полюбоваться диковинной розой. Жидкая выдумка — особенно для человека, который за время ожидания перещёлкал своими чётками все нервы прислуге. И есть другое. Рахим носил на мизинце правой руки золотой перстень с алмазом. В ту же ночь его заложил Карим Босоногий, вор, известный страже: прошлой осенью он отсидел три месяца в зиндане за кошелёк, срезанный у старика. Четверо ростовщиков ему отказали, пятый дал денег. Карим напился запретного вина, избил ночного дозорного и угодил в яму. Мы с Рустамом были у него: сидит присмиревший, а мы слегка припугнули виселицей. Вот его сказка.
Он отхлебнул остывшего чая и продолжил:
— Был на козлодрании, срезал кошельки у зевак и брёл по дороге в город. Присел отдохнуть в арыке, за грудой камней, у самого кишлака. Видит: идёт смуглый мужчина с чёрной бородой, из тех, что ходят в шёлке, и чётками в пальцах пощёлкивает. Оглянулся, дорога пуста, достал из-за пазухи малую вещицу и швырнул через дувал. Звякнуло. Карим полез и нашёл перстень. Шарип отрицает всё до последнего слова, клянётся саблей и честью, но слову такого, как Карим, кази не поверит. Странно только, что бродяга всё время теребит мизинец правой руки. Рустам говорит — привычка: примерял, мол, добычу.
— Убийца из него вряд ли, — сказал Шерали. — Тело ему девать было некуда, а тело всплывает. Нести перстень к ростовщикам напоказ — не повадка убийцы. Вор убивает редко. И наконец, человек, сидящий в яме с четверга, слишком точно описал Шарипа и его чётки. Такое совпадение подозрительно.
— Кази такого свидетеля слушать не станет, — отмахнулся Ульмас. — Мне другое странно: почему Шарип не нашёл способа лучше избавиться от кольца?
— Найди его кольцо в окрестностях, и все решили бы, что Рахим обронил его сам, — пожал плечами Шерали.
— Но зачем вообще снимать кольцо с тела? — воскликнул я.
— Затем, — понизил голос миршаб, — что за хаузом, в трёх шагах от калитки, стоит печь для обжига извести. Известь съест тело, но золото ей не по зубам.
— Какая мерзость, — выдохнул я. — Какое злодейство!
Мы оба посмотрели на Шерали. Он сидел, хмурясь, как звездочёт, сводящий воедино движение планет и людские страсти, и мы затаили дыхание: что скажет его великий ум?
— Скажи мне, друг Ульмас, — произнёс он наконец, — ночевал ли Рахим на половине жены? Я говорю о ночах до его отъезда в Мултан и после возвращения.
Ульмас расхохотался так громко, что зазвенели медные подносы на полке.
— Клянусь Аллахом, я ждал пророчества, а ты ведёшь себя как старая сваха! Может, мне ещё спросить, сколько подушек у них на ложе? Откуда мне знать?
— Узнай. Сделай милость. Если лев прячется в овечьем загоне, спрашивать нужно у пастуха, а не у охотников.
Миршаб долго смотрел на него, покачал головой, пробормотал, что пары алхимии и тяготы войны даром не проходят, и ушёл. Шерали погрузился в раздумье, а я, чтобы не терять времени, взял тростниковое перо и записал на обороте счёта то, что считал главным.
Первое: всё указывает, что сундук вскрыл Шарип. Второе: он таил злобу на Рахима. Третье: он солгал, что не выходил из худжры. Четвёртое: если верить Кариму, Шарип явно замешан.
Шерали прочёл и вздохнул, как лекарь над безнадёжным.
— Первое: Шарип пришёл по делу и не мог знать, что останется в худжре один; а инструментов для сундука в рукавах менял не носят, и янтарными чётками железа не одолеть. Второе: злобу питает не тот, кто обыграл, а тот, кого обыграли; если она и была, то у Рахима. Третье: он мог испугаться, когда нашли одежду. Четвёртое — верно, и оттого дело так любопытно.
— Значит, хоть одно я понял?
— Возможно. Но ты упустил два главных звена: страсть Рахима к камням и его осень в Мултане.
— Ты шутишь!
— Я серьёзен, как весы, на которых взвешивают чужое золото.

IV. Весы падают
К полудню следующего дня прибежал мальчишка-гонец от миршаба с одной строкой: «С прошлой зимы Рахим ночует один, во внешней худжре: жалуется на кашель».
— Вот, — сказал Шерали, и глаза его блеснули торжеством. — Теперь всё сошлось, как лучи в сердцевине астролябии. Лекарь, лежат ли у тебя деньги в ряду Рахима?
— У меня и у бедняка их нет, — ответил я с горечью. — Мои динары существуют лишь в твоих мечтах о новом змеевике.
— Тем ты в безопасности, а это надёжнее любого вклада. А мы напишем Ульмасу.
Он продиктовал записку: «Советую забрать вклады из дома, о котором речь».
— Чего ты ждёшь? — спросил я.
— Грохота. Через день, а может, и раньше. Звёзды не лгут, лекарь, они лишь ждут, пока люди сами распутают то, что завязали в темноте.
Я не поверил. Но на следующее утро, ещё до первого азана, в меняльных рядах уже теснились вкладчики с расписками в потных кулаках, а писцы стояли с пустыми, растерянными лицами. Суфтаджи Рахима стоили ровно столько, сколько сизый кизячный дым над утренним очагом. Базар гудел, кричал, клял судьбу; старики шептали, что сам ифрит алчности унёс менялу в преисподнюю вместе с казной, и находились те, кто охотно верил, ибо ифрит — самый удобный должник: к нему не придёшь с иском.
Мы не успели допить утренний чай, как дверь распахнулась и ворвался Ульмас. В левой руке у него был свиток с ценами, в правой — записка Шерали, которую он шлёпнул перед моим другом на дастархан.
— Как ты узнал? Как, клянусь бородой пророка, ты мог узнать?
— О друг мой, после твоей вести о ночлеге это была уверенность, — улыбнулся Шерали. — С самого начала меня удивил сундук. Серебро, суфтаджи, камни — всё так удобно сложено для кого? Рахим принадлежал к тем, кто заботится о первом числе, а первое число для такого человека — он сам. Камни, что он годами дарил жене, я думаю, были дамасским стеклом, а настоящие, купленные на чужие вклады, лежат там, где их никто не ищет. Осень он провёл не в Мултане, а в яме: творил Карима Босоногого, чтобы стража, когда придёт срок, не подумала о нём дурного. Он играл на большие деньги и на свободу, потому не пожалел трёх месяцев.
— Но где же он? — спросил Ульмас.
Шерали собрал со скатерти крошки лепёшки, высыпал их в пиалу, накрыл другой пиалой донцем кверху и ласково улыбнулся.
— Спросите себя, как спросил я: «Где спрятался бы я?» Васим?
— В городе, в толпе. Лучшая защита — шум.
— Не согласен, — сказал Ульмас. — Уйти сразу. Караван наготове — и прочь на край света до облавы.
— А ты, Шерали?
Улыбка тронула его губы.
— Я спрятался бы в зиндане.
— Что? — Ульмас поперхнулся воздухом.
— Вы ищете Рахима, чтобы посадить в яму, и вам не приходит в голову заглянуть: не сидит ли он там уже. Приведи Зайнаб-биби к Кариму Босоногому, и она его узнает, хотя он сбрил бороду и брови и обрил голову. Жена, которая двадцать лет молчала и наблюдала, почти всегда узнаёт мужа, даже когда не узнаёт никто.
— Но Карим известен страже!
— А я говорил, что Рахим глуп? Он готовил свою тень заранее, как садовник готовит саженец. Только одно: когда он вернулся «из Мултана», ему пришлось носить накладную бороду и парик из конского волоса под чалмой, чтобы снова стать собой. А спать в накладной бороде нельзя: смола кусает, а сон выдаёт. Вот почему он ушёл ночевать один. Садовник, видевший человека у розария, не ошибся: это был хозяин. Он дошёл до айвана над хаузом, надел припрятанные от слуги лохмотья, бросил свою одежду в воду, потом заложил перстень в пяти лавках, нарочно у всех на виду, напился, ударил дозорного — и очутился в яме, где никому не придёт в голову его искать. Про Шарипа, которого сам же ждал в гости, он рассказал сказку: Шарипу вред, а ему польза.
— Невозможно, — пробормотал Ульмас, бледнея. — Едем в зиндан! И ты, лекарь, поехали с нами: хочу видеть своими глазами, не одурачил ли нас этот звездочёт!
V. Зиндан и пять динаров
Зиндан Самарканда пахнет сыростью, прелой овечьей шерстью, затхлой соломой и старыми грехами. Спускаясь за Ульмасом по крутым, скользким каменным ступеням, я морщился от боли в хромой ноге и придерживался за склизкую стену. Впереди неровно дрожал просмолённый факел в руке стражника, выхватывая из мрака ржавые решётки и тени, метавшиеся по сводам, словно встревоженные джинны подземелья.
Зайнаб-биби шла чуть позади, закутанная с головы до пят в тёмную паранджу. Она не дрожала и не причитала, лишь держалась прямо, как тростинка под ветром. Когда мы остановились перед глубокой общей ямой, Ульмас приказал поднести огонь ближе.
Там, внизу, на грязной подстилке среди прочих оборванцев, сидел на корточках человек с голым, покрытым щетиной подбородком и стриженной под корень головой. Он не глядел на вошедших, лишь сосредоточенно, машинально тёр мизинец правой руки.
Зайнаб-биби замерла у самого края, вглядываясь в полумрак. Долго стояла тишина — слышно было только, как трещит факел да капает где-то в глубине вода.
— Рахим, — сказала она тихо, но так ясно, что голос её эхом отозвался от сырых стен.
Человек внизу вздрогнул, будто от удара плетью, и медленно поднял голову. Он посмотрел на тёмную фигуру у решётки, потом перевёл взгляд выше — туда, где сквозь узкую отдушину в каменном своде виднелся крохотный лоскут ночного звёздного неба.
— Эх, жена, — вздохнул он с горькой, надломленной усмешкой. — Двадцать лет не узнавала меня по лицу, а тут нашла.
— По лицу, Рахим, я тебя и не узнавала, — спокойно ответила Зайнаб-биби. — Я узнала тебя по тому, как ты потираешь палец: ты всегда трогал кольцо, когда лгал. И кашель твой зимой был не от стужи — от смолы, которой ты клеил бороду. Я молчала, потому что ждала, куда заведёт тебя твоя дорога.
Она повернулась и пошла вверх по ступеням, не оглянувшись ни разу, а Рахим так и остался сидеть на соломе, глядя на холодный лоскут звёзд над головой.
Так кончилась история менялы, который хотел жить в двух домах и расплатился за оба. Из камней в сундуке настоящей оказалась лишь одна жемчужина: остальные были ловко подкрашенным дамасским стеклом, как и предсказал Шерали. Настоящие камни нашли за печью для обжига извести, в старом глиняном горшке из-под топлёного масла. Шарипа отпустили с извинениями и мешочком серебра, взятым из того, что осталось от Рахима; выходя из стражи, он так яростно защёлкал своими янтарными чётками, что даже собаки в переулке поджали хвосты.
На следующий день мальчишка-гонец принёс Шерали запечатанное письмо. В нём лежали пять золотых динаров и строка без подписи: «Платит проигравший, пока ещё может».
Шерали повертел монеты на ладони, и лицо его сморщилось, словно он откусил незрелый гранат.
— Что мне с ними делать, лекарь? Совесть грызёт: я взял с друга, как у ребёнка финик. Мне стыдно. Купить на них медный змеевик — значит отравить все будущие опыты угрызениями совести. Давай устроим плов втроём — с бараниной, барбарисом и пряным шафраном, — и пусть Ульмас жуёт мою вину вместе с рисом. Это лучшее из утешений, какие знает алхимия.
Я рассмеялся так, что кизиловый посох выпал у меня из рук.
Конец рамки
Буря наконец дошла до Южных ворот. Ставни ближних лавок захлопали, как крылья испуганных птиц, и рыжая пыль закрыла арку, смешавшись с дымом вечерних очагов. Абдулла поднялся, звякнув тяжёлым кольцом, и пересчитал ключи, беззвучно шевеля губами.
— Восемь, — сказал он. — Восемь ворот у Самарканда, восемь ключей у меня. Девятого мне не вручали, и благодарю за то Всевышнего: он от той двери, которую человек вытачивает себе сам, чтобы выйти из своей жизни и войти в чужую. Рахим ибн Мансур тачал свой ключ три месяца в яме, и мастер он был недурной. Но такие двери, о путник, всегда открываются в ту же яму — даже если над головой горят самые яркие звёзды.
Он вытер единственный глаз краем чалмы и взглянул в темнеющее небо, где сквозь уходящую бурю снова проступали созвездия.
— Лекарь Васим просил добавить: бродягу в тот вечер, перед самым закрытием, я видел. Бритая голова, лохмотья, и подбородок он тёр, как человек, который ищет то, что потерял. Я запомнил, но не понял. Одним глазом можно увидеть всё, о путник, но понять увиденное — только с Шерали из Хомса.
Он подхватил связку, и старое железо жалобно зазвенело под порывом пустынного ветра.
— Ступай. Я запираю. Ты на правильной стороне ворот, и да хранит тебя Аллах оставаться на ней.