Флора

ФЛОРА
______________________________________
______________________________________

Глава первая. Снег

Шла середина ноября. Снег выпал всего три недели назад — и тут же стал густым, глубоким, честным. Деревня сделалась маленькой и притихшей: дома, заметённые по самые окна, будто уменьшились, а край обского яра придвинулся к заборам. За ним не было зелёной воды — только белая гладь, уходящая в туман, и над ней низко висело серое небо, от которого снег казался не падающим, а идущим вверх.

Земцов стоял на крыльце и смотрел, как светает. Мороз был лёгкий, обещающий, — от него в лицо шло не холодом, а звоном. Под тяжёлым телом снег скрипел громко, как под тракторными санями, и скрип этот был единственным звуком на всю деревню.

Ни вмятинки, ни точечки сажи. Казалось, будто кто-то очень аккуратный укутал стылую землю, озябшие дома, голые деревья мягкой пеленой. Обь лежала ровная, светлая — словно снежной лентой текла в океан. А на берегу стоял осокорь. Белый. С белой головой. Сверху донизу.

Земцов посмотрел на юг — и не увидел там ничего. Ни дыма, ни кромки леса, ни того тёмного гула, который в ясный день, бывало, доходил отсюда от кедрачей, как гул большой реки. Пустота в поле зрения показалась ему неправильной. Но он не мог объяснить чем.

Он спустился с крыльца, нагнулся, взял горсть снега. На ладони тот начал таять сразу — и сквозь пальцы пошла вода, холодная, с запахом реки. Двадцать лет назад, вернувшись с фронта, он тоже стоял так — на этом же крыльце, в зиму того же цвета. Тогда всё вокруг казалось вечным: и снег, и река, и этот осокорь, в дупле которого он мальчишкой спасал пчёл и чёрствым хлебом кормил мышонка. Сто лет это всё стояло так, будто было здесь всегда и всегда будет.

А вечность, оказывается, помещается в ладони — и уходит сквозь пальцы.
______________________________________
______________________________________

Глава вторая. Чужие звуки

Он шагал по улице к конторе. Прошли доярки, скрипя валенками, — их дыхание висело в застывшем воздухе маленькими облаками, привязанными к плечам. Прогрохотал «Беларусь», волоча сани, и с крыш обсыпался иней — долгими, искрящимися пыжинками. Проскакал мальчишка с калачом. Прошёл заспанным шагом киномеханик. А потом над ухом Земцова чётким, бодрым голосом сказали: «Начинаем утреннюю гимнастику!» Это значило, что в Москве было семь утра, а на Оби — одиннадцать.

Возле проулочка, что вёл к снежным кедрачам, снег под валенками скрипеть перестал.

И начались чужие звуки. Взрывы моторов, комариный вой электропил, тугой стон замёрзшей земли — глубокий, костяной, будто тайга болела в суставах. Воробьи, возившиеся в снегу у конского двора, присели и замолкли: их маленькие тела знали, что так не должно.

Эти звуки были отдельны от рёва трактора, от скрипа валенок. Они деревне не принадлежали. Они шли с юга — из кедрачей, где вот уже второй месяц работал передвижной лесопункт.

Земцов вдохнул — и почувствовал: воздух стал другим. В нём осела горечь дыма и кислота солярного выхлопа, тонкая, вездесущая, несбиваемая никаким морозом. Раньше здешний воздух пах смолой, снегом и печным хлебом. Теперь он пах железом.

А главное — пропал порядок деревенского звука. Пел ли колокол на ферме — теперь не разберёшь. Стучала ли хозяйка веником на крыльце — теперь не слыхать. Даже снегопад здесь не слышен: в кедрачах шёл свой снег, крупный, тихий, — но кто его расслышит под пилой? Человек перестаёт замечать погоду. Это тоже примета: когда перестают замечать погоду — значит, что-то громче неё.

У конского двора Манефа стояла в калитке. Она не окликала корову — стояла, прислушиваясь к чему-то на юге, и голова её понемногу опускалась. Потом она закрыла калитку и ушла в избу.

Земцов тронул сугроб рукой. Сверху снег был пушистый — под ним уже лежала жёсткая корка. Наст хрустел под ногами всю дорогу до конторы.
______________________________________
______________________________________

Глава третья. Полоса

После обеда Земцов пошёл в кедрачи. Не по службе. Просто надо было.

Сначала была дорога: протоптанная, отмеченная кострищами, обсаженная кедровыми куртинами, с которых роняли снег синицы — шумные, наглые, цветом в снег. Потом — пни. Свежие, светлые, с золотистыми опилками у подножия, пахнущие смолой так густо, что кружилась голова. Опилки дотлевали в мороз, и над каждым пнём стоял тонкий парок, будто земля дышала в последний раз. Потом запах смолы сменился запахом золы и солярки. Потом дорога кончилась.

Открылась поляна.

Серая полоса в белом кедраче. Пеньки, грязь, ямы, зола — три штабеля лежало поперёк поляны, по-хозяйски, ровно. По краям на стволах соседних деревьев висели разодранные лыко-волокна: пилы не стреляли мимо. А за краем поляны кедрачи стояли целые, безмолвные — и от этого контраста было видно, какой тайга была ещё месяц назад и какой стала теперь.

Земцов наступил ногой на свежий пень. И услышал — глухо, пусто, словно постучал в крышку гроба. Он знал с детства, как звучит под ногой живой кедр: упруго, гулко, из глубины, — как будто дерево отвечает. А это не отвечало. Это лежало.

У края штабеля, в грязи и золе, лежала кедровая шишка — неровно брошенная, целая, с полными, не потерянными орешками. Земцов наклонился, поднял её. Шишка была тяжёлая, живая. Единственное живое на всей поляне.

Между штабелями, у костра, сидел мальчик. В ушанке, великой на три размера. Он сидел на пне и размазывал по нему снег пальцем.

— Ты чей будешь? — спросил Земцов.

— Селивёрст я. С Второй Улицы.

— А тут стоишь зачем?

— Мать стряпает. — Мальчик поднял глаза. — Дяденька, это был самый большой кедр. Дед гутарит: триста лет. Когда трава была, ему вся деревня кланялась.

— Деревьям кланялись?

— Ему кланялись. — Мальчик сказал это твёрдо. — Когда трава была.

Земцов оглянулся на поляну. На пнях, глядящих срезами в небо, он увидел лица. Одного. Другого. Третьего. Все они смотрели на него молча, и только мальчик сидел спиной к ним — и рисовал снегом то, чего уже не было.
______________________________________
______________________________________

Глава четвёртая. Контора

В конторе пахло печкой, казённой краской и крепким чаем. За окном лежала деревня: крыши, трубы, огороды под снегом — а вдали, за серой полосой, тёмная кромка кедрачей, с этой стороны уже изъеденная. Над кромкой стояла сизая дымка лесопунктовых костров. Она висела над тайгой, как туман над рекой, только туман к утру поднимался, а дымка не уходила никогда. И ложилась вниз: снег под ней не был белым — он был серый, грязный, как под траншеей.

Председатель Тихон Мальцев сидел над накладными.

— Здравствуй, Фёдор Иванович. По лесопункту?

— По лесопункту.

— Тогда слушай. — Мальцев отложил перо. — Они нас кормят. Двенадцать мужиков из деревни там работают. Деньги таких тут не видали. Сплавную площадку справили, трассу сделали. Школа на эти деньги крышу перекрыла. — Он помолчал. — Ты помнишь, как она текла, Фёдор Иванович? Куда три зимы капало? На партсобраниях сидели — под зонтами, по-божески. Дети сидели. Теперь не течёт. Ты что хочешь — чтобы я им сказал «уходите»?

— Я хочу понять, по бумагам ли они рубят.

Мальцев помолчал. Потом кивнул в окно — на дымку.

— По бумагам. Наверное. Но бумага — она и есть бумага. В ней делянки значатся за обской поймой, а пилы — ну, ты слышал. Мужики говорят: с прошлой недели пилят за границей отвода. Туда, где не велено. Наш лесничий, Данила Саввич, рыдал, как женщина, писал в район, сам подался. Вернулся — а пилы уже там.

— А мужики? Те самые двенадцать?

— А мужики и есть. — Мальцев сжал челюсть. — Авдей, Мирон, Савелий — все там. Знают, что не велено. Видят, что рубят. И молчат — потому что в мешке у них зарплата, каких тут со времён войны не видали.

Земцов уходя положил взгляд на стол. На самой верхней накладной, обведённой карандашом, стояла графа: «сосна мачтовая, кедр — 40 куб.» И цена. Земцов прочитал её, и цена показалась ему смешной. За всю эту тайгу — цену двух коров.

Он вышел на мороз. В голове крутились слова мальчишки: «Ему раньше вся деревня кланялась».

Валенки скрипели. Дымка над тайгой не расходилась.
______________________________________
______________________________________

Глава пятая. Марфа

Дома у Марфы Игнатьевны было тепло. Пахло хлебом, мокрой валенкой, распаренным ситцем — всем, что делает избу жилищем. За заиндевевшим стеклом синел вечер, и на ветках яблонь в саду сидел снег — ровными, пушистыми шапками.

На подоконнике, у самого стекла, стояла фотография отца — тёмная, в простой рамке, а рядом с ней жестяная банка, полная доверху кедровых орешков. Банка была старая, из-под чая, с облупившейся крышкой.

Она поставила перед Земцовым кружку с молоком — на стол, а не в руки.

— Вы не серчайте, что Селивёрст ходит в кедрачи. Я и ругала, и в угол ставила. Только ему туда надо.

— Куда «надо»?

— К тому пню. Он с ним сидит. — Марфа вытерла руки, села. — Отец его не вернулся со сплава. Весенний лёд пошёл, брёвна — а он меж ними. Обь-матушка не спросила. — Она помолчала. — Лес отца забрал. Теперь и кедр. А дед гутарит: этот кедр сам Игнатий сажал, прадед, когда деревню ставили. Всё ядро у него семейное было. Из района на него приезжали смотреть, учёные люди. А теперь там пилы.

Она подняла глаза. Тёмные. Спокойные.

— Вы же по закону.

— По закону я пока не вижу, где закон, а где нет, — честно сказал Земцов.

— А тут видно. Там, где не велено, — там видно.

Земцов стал пить молоко. Оно было парное, живое — от коровы, что паслась на лугу за кедрачами. Той половины луга больше не было. И молока стало меньше: Манефа жаловалась, что корова с гулом доится вполсилы, «нервная стала». Убыток от лесопункта лежал теперь и в этой кружке.

— Я вот каждый вечер его оттуда жду, — сказала Марфа, глядя в окно. — Страшно мне: скажет кто — «пропал мальчонка», а я и не докричусь. Да и как запретить? У него там, кроме пня, никого нет.

Земцов допил до дна и поставил кружку. За окном, на яблоневых ветках, сидел снег.

Когда он встал уходить, Марфа молча вышла в сени и вернулась с узелком — чистой, тёплой тканью, в которой лежали шанежки, ещё не остывшие.

— Возьмите, Фёдор Иванович. В район поедете — на дорогу. — Она не глядела на него. — Хлеб в дороге — он не про еду. Он про то, что ждут.

Земцов взял узелок. Он был тёплый, и он держал тепло дольше, чем предполагалось.
______________________________________
______________________________________

Глава шестая. Осокорь

Вечером Земцов пошёл к осокорю. К тому самому — белому, с белой головой. Солнце стояло низко над Обью, снег на реке горел розовым, и длинные тени береговых кустов ложились поперёк льда тёмными стрелками.

Осокорь был стар. Старше деревни. В стволе, на высоте роста, было дупло, затянутое наплывом, похожим на лицо. Дед Васатый, последний из древних, говаривал: под этим наплывом пчёлы жили в его детстве — и вся ребятишечья округа каждый год весной слушала, как под наплывом гудит. Дед Васатый умер весной. С тех пор с осокорем некому было разговаривать.

Умирая, дед сказал Земцову одну фразу. Не про пчёл, не про кедры. Просто, держа его за руку: «Ты, Фёдор, за осокорем глядь». Земцов тогда не понял — за чем глядеть, если дерево никто не рубит и не трогает. Теперь понимал: дед не дерево имели в виду. Дед имел в виду всё остальное.

Земцов стоял. Ветер шёл по Оби со стороны тайги — со стороны, где по всем законам была только тайга. Но теперь ветер нёс запах солярки. Он понюхал варежку — и не почуял ничего, кроме выхлопа. Даже снега.

Потом осокорь затих. И стало слышно, как снег садится на ветки.

Этот звук Земцов знал с детства. Он был тоньше всякой музыки. И Земцов умел различать деревья на слух: по тому, как оседает на них снег, он слышал, где осокорь, где сосна, где кедр. Осокорь шёл низко и мягко, сосна — со звоном, кедр — глубоко, по-стариковски, с усмешкой. Так же оседал иней на осоке, так же ворочались подо льдом живые ключи, так же кричали по ночам гуси, идущие через Обь. Всё это было воздухом деревни — без которого она задыхалась, хотя и не замечала.

«Вот его они у меня отнимут, — подумал Земцов. — Не этого осокоря: он в отвод не попал. А этот звук. Тонкий. Снег на ветках. Его в накладной не запишешь».

Он стоял долго, пока не занемели валенки. Слушал.
______________________________________
______________________________________

Глава седьмая. Ночь

Ночью лесопункт не спал. Прожекторы резали темень, костры дымили в чёрное небо, моторы выли и гремели. Звук шёл по льду Оби и отдавался в стёклах, в печных трубах, в зубах. В домах вздрагивали собаки, дети во сне плакали, старики ворочались до утра.

Земцов не спал. За стеной, через бревно, заворочался сосед — тоже не спал. Деревня не спала вместе с лесопунктом: тайга пилила, и деревня ворочалась.

Он писал рапорт. Долго, вычёркивал, начинал заново. Выходило сухо и правильно: лесопункт № 4, превышение делянок, порубка за границей отвода, признаки самоуправства. Триста лет кедру, мальчишке на пне, звуку снега на ветках в рапорт не входили. И Земцов чувствовал, как в самой форме бумаги — в графах, в строках, в казённом слове «самоуправство» — проступает та же серая полоса.

На середине листа он отложил перо и подумал: не ехать ли теперь. Ночью. К лесопункту. Проверить, что они там рубят, — самому, своими глазами, пока не светает. Снег идёт, мороз лютый, темно — и «завтра успеется». Он положил перо. Стало тихо — в той мере, в какой под гул бывает тихо.

Под утро он вышел на крыльцо покурить. Моторы стихли: смена кончилась, и тайга — то, что от неё оставалось, — стояла тихая, ровная, как во сне.

И тут с юга донёсся треск. Длинный, вязкий, страшный. Потом удар — от него дрогнул лёд на реке.

Дерево пало. Среди ночи, когда никому не положено пилить.

Земцов затушил папиросу, сунул в карман полушубка свисток и записную книжку и побежал — на звук, как на пожар.
______________________________________
______________________________________

Глава восьмая. Кедр

В кедрачах было темно. Пахло смолой и дизелем. В луче прожектора медленно падала снежная пыль. Уцелевшие сосны качались от ветра, и по их стволам бегал дрожащий отсвет — будто деревья вздрагивали во сне.

Земцов бежал на звук и вышел на поляну в тот самый миг, когда в натужном верёвочном гуле и в криках «да-а-авай, ребята!» — трёхсотлетний кедр повели.

Он остановился.

В кармане лежал свисток. Ночная порубка за границей отвода — по закону всё останавливалось на месте: один свисток, и пила встанет, и составят акт, и не упадёт. У него было всё, чтобы крикнуть. Возраст. Должность. Закон.

Он вынул свисток и сжал его в кулаке. Металл был холодный и резал ладонь. Губы сами сложились для свиста — уже сложились, уже готовы были свистнуть.

И в этот миг он увидел у поваленной утром сосны бригадира Прохора — здорового, спокойного человека в бушлате с барашковым воротником. Прохор стоял и смотрел на Земцова так, будто знал его колебания и не боялся их.

— Товарищ участковый, — сказал он без удивления. — Выдалась ночь тёмная. До свету надо управиться.

— По чьему разрешению ночью?

— По своему. Аванс надо давать, план надо закрывать. А в вашем лесу времени может и вовсе не остаться.

— Как это — не останется?

— Приказ пришёл. Лесопункт снимается, переводится дальше на север. Через две недели. Всё, что успеем, — берём. Всё, что не успеем, — не берём. Тут не я решаю. — Прохор помолчал и добавил, ровно: — Вы, Фёдор Иванович, не первый тут стоите. Тут до вас один стоял — думал. А кедр всё равно упал.

Свисток лежал в кулаке. Закон лежал в кулаке. И Земцов молчал.

Кедр зашумел вершиной, увяз снегом в сучьях соседей, вырвал у земли корни вместе с комьями промёрзшей земли — и рухнул. Удар был такой, что качнуло, что дрогнул лёд Оби в версте отсюда. С дальних елей посыпался снег — столбами, тихо, как нехотя.

Стало очень тихо. Слышно было только, как с огромной остывающей вершины ссыпается снег.

Прохор поднял с него тяжёлую кедровую ветку — с живыми, белыми изнутри сломами — и положил её не в костёр, а поверх штабеля. Аккуратно. Как кладут на грудь покойнику. Потом достал из кармана огрызок карандаша и что-то записал в накладную — и Земцов не смог понять, что это было: раскаяние или отчёт.

И тут Земцов заметил в отблеске прожектора движение из-за штабеля. Селивёрст стоял в ушанке на три размера и смотрел. Смотрел не на падающее дерево — на Земцова. Земцов не знал, сколько мальчик тут стоит и сколько видел. Свисток в кулаке стал вдруг тяжёлым, как соборный колокол.

Он разжал кулак. Свисток вернулся в карман — не звякнув.
______________________________________
______________________________________

Глава девятая. Рапорт

Наутро Земцов отвёз рапорт в райцентр — на лыжах, по льду Оби, пятнадцать километров по белой прямой. В пути не было ни одного звука: над льдом стояла стылая дымка, вдали тонула в тумане кромка кедрачей, а за ней, на месте трёхсотлетнего дерева, лежала теперь яма с комьями мёрзлой земли. Пятнадцать километров — и каждые из них приходилось выталкивать из себя: палки глубоко тонули в подтаявшем к полудню насте, лыжи вязли, и плечи горели от усилия. Физическое — самое честное из усилий. Он ехал и чувствовал, как тяжело идёт простая прямая, — и вспоминал, как легко вчера не свистнул.

На середине пути он остановился. Сел на лыжную палку, достал узелок Марфы. Шанежки за ночь остыли, но были вкусные — с пылью муки, простые, деревенские. Он съел одну, медленно. И вспомнил Марфу — не с упрёком, как он ожидал, а с благодарностью. И от этого стало хуже. Хлеб людей, которых он не защитил, был сытным.

В райцентре начальник повертел лист, отложил. За окном его кабинета была та же Обь — но здесь, ниже по течению, — и на льду стоял рыбак, один, маленький, тёмный. Начальник смотрел не на рыбака, на Земцова.

— Порубку — на освидетельствование, к лесничему. А сам лесопункт — не ко мне вопрос. Он плановый. Его снимут, когда план закроется. Ты по-людски скажи: что ты хочешь?

— Чтобы за обской поймой не рубили.

— Не рубить не получится. Рубить будут: там сплавная площадка, план, министерство. Но под твою порубку, если есть свидетели и акт, — возбудим. Прохора тогда можно взять. На месяцы. Хочешь?

Земцов молчал. Посадить человека на месяцы — это было по закону. Но кедр это не ставило обратно. И не ставило обратно ещё и то, что ночью у него был свисток — и он молчал.

— Посадим, — сказал он. — А кедр?

— А кедр чего? — Начальник сказал это быстро, не глядя, как говорят заранее заготовленное. — Кедр — не человек, Фёдор Иванович. Его не посадишь и не поднимешь. Его пока не рубят — и слава богу.

И в кабинете на секунду стало тихо. Слова, которые не выдерживают тишины, слышнее всего именно в тишине.

— Его уже рубят, — сказал Земцов и вышел.

Он шёл по льду обратно и думал: закон — как снежная корка. Сверху бело и пушисто, а под ней наст. Рапорт умел записать, что кедра нет, — и не умел сделать так, чтобы он был. В графе «ущерб» стояла сумма. Не триста лет. Не трава. Не пчёлы под наплывом.

Он шёл по белой прямой и не оглядывался.
______________________________________
______________________________________

Глава десятая. Белое на белом

Через две недели лесопункт ушёл. За одну ночь — со всей механикой, бараками, прожекторами и соляркой. Ушли и мужики: Авдей, Мирон, Савелий. Марфу взяли туда же — стряпать на бригаду; Селивёрст не поехал: дед Лука не отпустил. «Кому пни досматривать?» — спросила мать. «Так они ж тут, — сказал Селивёрст. — Куда они с места сдвинутся».

Из кедрачей осталась серая полоса: пни, ямы, штабеля, которые вывезли не все. На вырубке стояла новая тишина — не прежняя, живая, а глухая, как в склепе. Ветер гулял по поляне без помех, крутил позёмку, и снег ложился на пни так неровно, так сиротливо, что не верилось, будто тут что-то росло.

У края поляны, на самом высоком пне, стояла кедровая ветка. Вертикально, обрезом вниз, как крест. Та самая, которую Прохор положил на штабель — на грудь покойнику. Земцов остановился перед ней. Кто-то её переставил. Может, сам Прохор, уходя. Может, мальчик. Земцов не стал узнавать.

В начале поляны, у первой куртины, стоял Данила Саввич — старик лесничий, тот, что рыдал, как женщина, и ездил в район. Он стоял лицом к серой полосе и смотрел. Земцов подошёл — и они стояли вдвоём, молча.

— Не рубят, — сказал наконец Данила Саввич. — Пока не рубят.

И это была вся его победа за тридцать лет службы — и Земцов знал, что старик это знает.

В погожий день марта Земцов шёл берегом Оби. Снег ещё лежал, но уже стоял, и на склонах яра синели проталины. Вода под снегом шевелилась, готовясь выйти. Осокорь стоял на своём берегу, а по веткам его уже разбухали тёмные, набухшие почки — единственное живое во всей округе, что уцелело.

Земцов остановился напротив осокоря и послушал. И услышал — снег на ветках. Тот же самый звук: низкий, мягкий, тоньше всякой музыки. Звук, которого он боялся лишиться, — он звучал.

У серой полосы он увидел мальчика. Тот стоял посреди вырубки — маленький, в большой ушанке, один среди пней. В руках было что-то тёмное и колючее.

— Ты что тут делаешь? — крикнул Земцов.

— Сажаю, — ответил Селивёрст. — Орешки. Их тут много было, в снегу, белки не все съели.

Он выкопал ямку ладонью, положил орех, засыпал. Рядом белела грядка таких ямок — десятка три, ровно, по шнурку. Из-под мятой рукавицы у него торчал угол старой книги в клеёнчатом переплёте; по вытершемуся корешку шли тусклые золотые буквы: ФЛОРА.

— Откуда знаешь, как сажать?

— Дед показывал. По книжке. У него книжка есть, старая, про всё — про травы, про деревья. Одним словом называется… — Селивёрст наморщил лоб. — Забыл каким.

— Приживутся? — спросил Земцов.

— Приживутся, — сказал Селивёрст и не поднял головы: у него оставалось ещё одиннадцать ямок. — Дед гутарит, кедр — терпеливый. Очень. Дольше всех.

Земцов постоял. Потом достал из кармана полушубка письмо — сложенное вчетверо, писанное неровным почерком. «Написал Марфе: ваш Селивёрст у деда, здоров, на вырубке кедры сажает». Он отдал бы его в почту на обратном пути — и на этом его связь с этой семьёй не обрывалась, а шла дальше, как идут дальше тайги за вырубкой.

Он снял шапку. Постоял на морозе — недолго, но постоял. Потом надел, козырнул и пошёл по снегу домой.

Следы оставались крупные, тёмные. Но вокруг них лежало белое, и в глубине яра, под этим белым, уже спали — тёплые и упрямые — тридцать кедровых орехов.

Конец.