Одиночество особенного человека

Одиночество особенного человека
Дом на краю холма пропах сыростью, старыми книгами и той глухой тишиной, которая бывает только в заброшенных местах, где годами не запирают ставни.
Илья Павлович приехал сюда не отдыхать — он бежал. Последние десять лет его жизни ушли на фундаментальный труд: «Генезис догмы: от экзегезы к пустоте». Он перелопатил горы сирийских манускриптов, сличил сотни списков Евангелий, пропустил через себя лабиринты средневековой схоластики и... выгорел дотла. Бог в его бумагах рассыпался на чернила, переписческие ошибки и политический заказ императоров. Осталась лишь ледяная, звенящая пустота. Здесь, вдали от кафедры, студентов и вечно недовольного академического совета, он хотел одного — чтобы от него наконец отстали.
Первые три дня прошли в полусне. Илья пил горький чай, смотрел на туманы, застилающие долину, и чувствовал, как медленно разжимается пружина в груди.
На четвертый вечер она появилась впервые.
Илья сидел у камелька, перебирая обрывки мыслей, когда скрипнула половица в дальнем углу темной гостиной. Он обернулся и замер.
У книжного шкафа стояла женщина. На ней было простое дорожное платье, но держалась она с царственной грацией, а в сумеречном свете ее глаза казались бездонными.
— Вы слишком много думаете о мертвых буквах, Илья, — произнесла она тихим, грудным голосом, в котором слышалась легкая насмешка. — Богословы похожи на червей, которые роются в роскошной библиотеке, но едят только бумагу.
Илья хотел вскочить, закричать, потребовать объяснений — как она сюда попала? Заперто же! Но язык не слушался. Он лишь глухо спросил:
— Кто вы?
Она подошла ближе, грациозно опустилась в кресло напротив и улыбнулась. Начался разговор. Они говорили о природе веры, о том, как человечество изобрело небеса от страха перед собственной ничтожностью, о молчании космоса. Женщина поражала эрудицией: она цитировала апокрифы, о которых Илья лишь читал вскользь, и парировала его самые сложные теологические аргументы с легкостью танцовщицы.
— Вы спорите со мной, потому что боитесь признать очевидное, — произнесла она вдруг, наклонившись к нему так близко, что он почувствовал запах горькой полыни и ладана. Ее рука коснулась его пальцев. Кожа была живой, теплой. — Вы ищете истину, Илья, но истина в том, что все вокруг — серые тени. А вы... вы единственный, кто способен подняться над этой толпой. Вы избраны слышать то, чего другие не слышат. Вы — исключение.
Она растворилась так же внезапно, как и возникла, оставив после себя лишь легкий сквозняк и замерцавший уголек в камине.
Илья просидел без движения до рассвета. Рассудок отчаянно сопротивлялся. «Галлюцинация, — билась в голове трезвая мысль. — Переутомление, нервный срыв, углекислый газ из печи. Очевидный подвох». Он пытался убедить себя, что это мозг играет с ним злую шутку, изможденный годами бессонных ночей над фолиантами.
Но на следующую ночь она вернулась. И на следующую тоже.
С каждым днем его сомнения таяли, подтачиваемые сладким ядом лести. Разве может плод больного воображения так точно знать изгибы его тайных амбиций? Она гладила его седеющие волосы, называла «властелином дум» и «единственным истинным сыном века сего», чей разум превзошел рамки человеческого.
— Позволь мне стать твоей до конца, — шептала она, прижимаясь к нему в зыбком свете луны. — Мы сорвем покровы с этого мира. Ты и я. Ты — центр мироздания.
Илья потерял счет времени. Граница между реальностью и бредом стерлась. Он перестал спать, перестал есть, существуя лишь в ожидании ее шагов. Его мозг горел в лихорадке всепоглощающей страсти и мании величия.
А потом... все оборвалось.
Однажды ночью она не пришла. И на следующую ночь — тоже. Дом погрузился в абсолютную, мертвую тишину. Илья метался по комнатам, звал ее, падал на колени перед пустым креслом, царапал ногтями побелку стен. Рассудок, лишенный опоры, рухнул окончательно. В его воспаленном сознании закрепилась единственная, абсолютная идея: он недостоин, он оплошал, но он — лучший, избранный, единственный на земле, кому открылся сам Князь Тьмы в облике неземной женщины.
...Его забрали санитары ранней весной. Местные крестьяне нашли его бегающим по лугу в разорванной рубашке, смеющимся безумным, торжествующим смехом.
Последние месяцы жизни прошли в казенных стенах психиатрической лечебницы с зарешеченными окнами. Илья не замечал ни белых стен, ни запаха хлорки, ни смирительной рубашки. Он си на койке, счастливо улыбаясь в пустоту, упиваясь своим безумием и величием.
В день его смерти палата наполнилась странным, удушливым зноем. Воздух в углу комнаты сгустился, заискрился, закрутился воронкой.
Из тени вышел высокий, безупречно одетый господин в темном сюртуке. За его спиной, словно зазеркальное отражение одного и того же кошмарного шаблона, стоял целый легион женщин — все как на подбор с точеными лицами, холодными глазами и одинаковой, высокомерной улыбкой. Десятки, сотни копий той самой единственной. Конвейер искушений, бездушный и механический, раскинулся по палате до самого горизонта.
Господин молча кивнул главному демону в женском обличии, стоявшему ближе всех, и та шагнула вперед к постели умирающего.
Илья Павлович поднял на них мутный, но безумно счастливый взгляд. Он обвел глазами эту толпу одинаковых женщин, но его мозг, до конца закованный в броню мании, отказался замечать очевидный обман.
Светясь изнутри абсолютной, фанатичной гордыней, ученый слабо улыбнулся потресканными губами, кашлянул и прошептал в пустоту:
— Я... единственный...
И закрыл глаза.