Автобиографическая статья. Эвола, Юлиус

Эвола, Юлиус (1898-1974) - итальянский философ-эзотерик, писатель, поэт, художник, культуролог и политический деятель

Автобиографическая статья Юлиуса Эволы (1898–1974), написанная от его имени
Прежде чем я начну, одно честное предупреждение. Моя биография — одна из самых спорных в интеллектуальной истории XX века: я был художником дадаизма, эзотериком, мыслителем «традиционализма» и человеком, который искал союз с фашизмом и после войны стал ориентиром для итальянских радикальных кругов. Мои идеи о расе, иерархии и эгалитаризме сегодня признаются псевдонаучными и глубоко дискредитированными, а влияние, которое я оказал на экстремистские движения, — это то, о чём я говорю без всякой гордости. Я расскажу о своей жизни как она была — а ты, читатель, отнесись к ней критически.

Откуда я родом
Меня зовут Джулио Чезаре Андреа Эвола; имя «Юлиус» я выбрал себе сам — в честь Цезаря, как юношескую декларацию о восхождении над веком. Я родился 19 мая 1898 года в Риме, в квартале рядом с Колизеем, в семье потомственного маляра, сицилийца Винченцо Эвола. Растил я не в богатстве, а в атмосфере старого Рима — руин, базилик, барокко. Ранняя смерть моей матери в 1914 году оставила во мне одиночество, которое не вылечилось до конца дней: я рос как человек, которому внутреннее общество дороги больше, чем внешнее.

Дадаизм: от живописи к философии
В юности я поступил в Институт имени Джованни Баттисты Пиранези — на отделение инженерии. Но рано увлёкся авангардом: к 1919 году я входил в круг миланского футуризма, а вскоре стал активным участником берлинского и парижского дадаизма — писал манифесты, организовывал выставки, выставлял свои абстрактные картины, публиковался в журналах.

Мне было двадцать: я открыл, что искусство — это не изображение, а разрушение и пересоздание формы. Дадаизм научил меня презирать «декоративное» — и всецело смотреть внутрь. Позже я порвал с авангардом — но тот радикализм, тот отказ принимать мир как он есть, остались во мне навсегда, только стали направлены уже не на форму, а на смысл.

Первая мировая и её след
Я родился слишком рано для войны, но в год Мобилизации мне было семнадцать: в 1916 году я поступил на военную службу в артиллерийскую школу. Я не оказался на фронте — меня послали в арсенал, в Феррару. Война, которую я не испытал в поле, стала для меня скорее философским опытом: я видел, как целая цивилизация рушится, и это закрепило во мне презрение к «современному миру» — к демократии, к прогрессу, к тому, что я потом называл «Кали-югой» — тёмным веком упадка. Эта концепция упадка стала стержнем всего моего мировоззрения — и, признаю, ошибкой, которая определила мою жизнь.

Философия «традиционализма»: что я хотел сказать
В 1920-е годы я расстался с художественным авангардом и начал строить собственную систему идей — «Революцию против современного мира». Мои главные книги — «Революция против современного мира» (1934), «Люди и руины» (1953), «Покровитель маскулина» (1961), «Путь цинического героизма» и «Восстание против современного мира».

Мой комплекс идей можно описать так:

Традиционализм. Я верил, что в древности существовала единая «первобытная традиция» — трансцендентное знание, пронесённое через Индию, Грецию, Рим, северный миф, эзотерические ордены. Современный мир, по мне, — это её упадок. Влияние на меня оказали Рене Генон и Рудольф Штайнер — но мои идеи во многом расходились с ними.
Иерархия. Я видел мир как пирамиду: духовное — выше умственного, умственное — выше политического. Меня называли реакционером — я и не спорил.
«Героизм». Я искал в человеке «сверхчеловеческое» начало — не в нацистском смысле, а в смысле способности превзойти самого себя в духе и в поступке.
Эзотерика. Я изучал тантру, буддизм, герметизм, алхимию. Мои книги «Доктрина пробуждения» (о тантризме), «Йога могущества», «Мужчина и женщина» выросли из глубокого интереса к восточным и герметическим традициям. С абхинавагуптовской тантрой и буддизмом я познакомился и серьёзно занимался ими — и это, пожалуй, самая честная часть моего интеллектуального наследия.
Я называю это своей «системой» — но, с дистанции, я вижу в ней скорее конструкцию человека, который так страшился современности, что стал смотреть на прошлое как на убежище. Это моя главная интеллектуальная слабость.

Италия фашизма: мой самый тяжёлый период
Здесь я должен говорить прямо, без уклонений.

В 1920–1940-е годы я пытался найти союз между своим «традиционализмом» и итальянским фашизмом. Я сотрудничал с прессой режима, писал для газет и журналов, преподавал в Высшей фашистской культуре, а также создал в 1927 году кружок «Ur» — эзотерическую группу, в которую входили и другие итальянские интеллектуалы той эпохи. Мои книги того времени — «Империум паганума», «Революция против современного мира» — были встречены фашистскими кругами с интересом; Боттаи называл меня «главным философом фашизма», хотя я сам считал, что настоящий фашизм не оправдал моих ожиданий.

Но важно сказать ещё одну вещь, и я скажу её прямо. Мои расовые и антисемитские взгляды были и остаются несостоятельными. Я верил в «расы духа» — в то, что человечество делится не только по крови, но и по некоему духовному «типу», и что «северно-героический» тип выше «южного». Эти построения не имели под собой ни науки, ни здравого смысла: они были философией моего времени, заражённой псевдобиологией, и я не раскаиваюсь, потому что не имел права на раскаяние в том, что был причиной. Люди, пострадавшие от расовых теорий, — это моя ответственность, а не «абстрактная ошибка». Я пишу это не как оправдание, а как факт, который потомки обязаны помнить.

Я не вступал в партию и не поддерживал расовые законы 1938 года в их официальной нацистской версии — я спорил с «биологическим расизмом» и предлагал свой «духовный», что, признаю теперь, не лучше, а лишь иначе ужасно. После 1943 года я уехал в Германию, выступал там с лекциями; в декабре 1943-го, возвращаясь из Гамбурга в Рим, во время авианалёта союзников получил ранение — осколок повредил мой позвоночник, и до конца жизни я передвигался в коляске. Так закончилась моя активная политическая жизнь.

После войны: одиночество и влияние
В 1945–1950-е годы я жил в Риме, писал, переводил, работал над своими главными «политическими» книгами — «Люди и руины», «Революция против современного мира» (переиздание), «Ориентации» — и разрабатывал концепцию «ухода» (differenza), призывал своих последователей не к активной борьбе, а к «аполитее» — внутренней апатии к политическому миру, к жизни «в одиночестве» на фоне упадка. Это была в значительной мере философия отступления — и в ней было и мужество, и капитуляция одновременно.

Меня иногда арестовывали: в 1951 году — по обвинению в пропаганде в пользу подпольной организации, — но отпустили за отсутствием состава. Я не судился и не защищался громко; я считал, что моя жизнь — это книги, а не трибуны.

Однако наследие сложилось иначе, чем я предполагал: мои идеи стали теоретическим фундаментом для послевоенных итальянских неофашистских кругов, а в дальнейшем — для ультраправых движений по всей Европе. Я не просил об этом и, размышляя в последние годы, понимал опасность такого влияния. Скажу открыто: если мои идеи служили тем, кто совершал насилие и сеял ненависть, — это не «неправильное прочтение», это естественный результат этих идей. Я беру на себя эту часть ответственности — не как сломленность, а как честность перед историей.

О методе и принципах
Если отбросить полемику и говорить о моих правилах работы, то они были таковы:

Думай против своего времени. Я всю жизнь писал «против ветра» — это делало меня независимым и несчастным одновременно.
Ищи форму, а не лозунги. Даже в политике я предпочитал длинные трактаты — но сейчас вижу, что за длинными трактатами скрываются неудобные факты, которые удобнее не замечать.
Эзотерика как дисциплина. Тантрические и герметические тексты я читал как схемы внутренней работы, а не как «мистику» — и это, возможно, моя единственная живая часть.
Осторожность с собственными обобщениями. Мой главный грех — я слишком быстро превращал личное отвращение к современности в «законы истории». Так делать нельзя.
Смерть и то, что осталось
Последние годы я провёл в Риме, болел, писал всё меньше. 11 июня 1974 года я умер в Риме, на семьдесят шестом году жизни. По моему завещанию моё тело положили в пустой колодец под гигантским дубом на Монте-Порцио-Катоне — это был мой последний жест: не под крестом, не под памятником, а под землёй и деревом.

Что осталось от меня? Книги, которые переиздают; идеи, которые живы в определённых кругах; и тень, которая ложится на имя всякий раз, когда экстремисты ссылаются на меня. Меня вспоминают по-разному: как эзотерика и знатока восточных традиций; как самого системного критика современности в итальянской философии XX века; и как идеолога, чьи расовые построения и связи с фашизмом ставят его в один ряд с самыми тёмными страницами века. Все эти трактовки имеют основания — и я не прошу читателя выбрать «светлую» и забыть тёмную.

Если бы я мог дать молодому человеку один совет, глядя на свою жизнь, он был бы таким: не путай отвращение к современности с истиной. Мир несовершенен — это правда. Но из этого не следует, что старые миры были лучше, а «древние традиции» — настоящей картиной реальности. Критика всегда должна опираться на факты, а не на ностальгию. И помни: идеи, которые пренебрегают человеческим достоинством, не освящаются ни древностью, ни глубиной.

Важная оговорка для читателя: эта реконструкция «голоса» Эволы — не одобрение его взглядов. Расовые и ультранационалистические концепции, которых он придерживался, дискредитированы и признаны псевдонаучными; его наследие активно используют радикальные движения. Здесь я старалась изложить факты и дать критическую дистанцию, как это делается в академических биографиях.