Автобиографическая статья. Эйзенхауэр, Дуайт Дэвид

Эйзенхауэр, Дуайт Дэвид (1890–1969) - американский государственный и военный деятель, генерал армии, 34-й президент США

Автобиографическая статья Дуайта Дэвида Эйзенхауэра (1890–1969), написанная от его имени
Откуда я родом
Меня зовут Дуайт Дэвид Эйзенхауэр; близкие звали меня Айк — и это прозвище осталось со мной на всю жизнь и на всю историю. Я родился 14 октября 1890 года в маленьком городке Денисон, штат Техас, третьим из шести сыновей Дэвида и Айды Эйзенхауэр. Когда мне было около полутора лет, семья переехала в Абилин, штат Канзас, — и именно этот город я всю жизнь считал домом: там я вырос, там я хочу быть похоронен.

Семья наша была бедной и набожной: отец работал на молочной фабрике, матери и отцу приходилось считать каждый доллар, а родители были людьми религиозными и, что меня позже всегда смешит, — убеждёнными пацифистами. Из этой семьи один из шести сыновей стал главнокомандующим нации. Мальчишкой я заработал карманные деньги, охраняя клады леса от рыбаков и продавая их, — и, кажется, уже тогда понимал две вещи: как принимать решения под свою ответственность и как не стыдиться происхождения. Обе пригодились мне позже, но не на поле боя — а в Белом доме.

Вест-Пойнт и межвоенные годы: армия без войны
В 1911 году, отчасти благодаря спортивным успехам, я поступил в военную академию Вест-Пойнт и окончил её в 1915-м — из так называемого «класса, на который пала звезда»: из него вышло больше генералов, чем из любого другого.

И вот здесь начинается самая горькая страница моей первой половины жизни. Когда США вступили в Первую мировую войну, я, тогда ещё молодой офицер, рвался на фронт — и рвался так настойчиво, что получил выговор от Военного министерства. В октябре 1918 года желание почти исполнилось: меня произвели в подполковники и направили в Европу. Но там я так и не оказался — Германия капитулировала раньше. Тридцать лет я считал это личным несчастьем; потом понял, что армия поступила с точностью наоборот, чем я: она не отправила на фронт плохого солдата, а сохранила для будущего организатора. Я имел хорошую привычку — хорошо работать там, где меня ставили, даже если там не было славы.

В 1916 году я женился на Мейми Дауд — моем самом стойком союзнике на все пятьдесят лет; у нас было двое сыновей, один из которых, Дэдди, умер во младенчестве, — и это была самая тихая, невосполнимая потеря моей личной жизни.

Дальше шли годы, которые я называю «школой терпения»: Панамский канал, школы командного состава, работа в комиссии по военным памятникам в Париже, служба помощником у генерала Макартура (1933–1935) и три года на Филиппинах. Я писал для Макартура его блестящие, напыщенные речи и сам втайне мечтал о других словах. Меня часто обгоняли. К 1940 году я был бригадным генералом, нигде не командовавший ничем крупнее полка, — и некоторые из моих сверстников уже успели прославиться. Потом всё изменилось за четыре года. Так бывает, когда история выбирает человека не за блестящую карьеру, а за умение соединять несоединимое.

Вторая мировая: комитет, который выиграл войну
В декабре 1941 года генерал Маршалл вызвал меня в Вашингтон — в отдел военного планирования. К маю 1942-го меня назначили командующим союзными силами в Северной Африке — операция «Торч», первое американское наступление на театре военных действий; затем Сицилия, Италия, а после Тегеранской конференции — Верховный главнокомандующий экспедиционными силами союзников в Европе.

Я никогда не притворялся, что полководец в классическом смысле. Я не был ни стратегом-гением вроде Наполеона, ни героем отдельного сражения вроде Паттона. Я был другим: человеком, который объединял то, что не хотят объединяться. Американцы и британцы, генералы-гордецы, политики со своими интересами, профсоюзы снабжения, бюрократия трёх стран. Я умел давать людям простор — и умел держать их в рамках; умел улыбаться журналистам, которые делали меня знаменитым, и умел молчать, когда молчание было нужнее слов. Однажды я сформулировал это так: передо мной стояла задача собрать в одно целое людей, которые обыкновенно воюют не с противником, а друг с другом.

И тогда же я усвоил главный принцип командования, который перенёс потом и в политику: виноват — всегда я. Перед Днём Д я собственноручно написал записку, которую собирался опубликовать в случае провала операции: «Земля в Нормандии усеяна телами. Если десант не состоялся, вся вина лежит на мне». Я написал её заранее — и я не выбросил её после победы, потому что победа была не моей, а общей. Когда с выбором не всё ясно — выбирай и бери на себя. Иначе ты не командир, а уже просто руководитель.

Кульминацией стала высадка в Нормандии 6 июня 1944 года и рейнская кампания 1945-го; в декабре 1944-го мне присвоили высшее звание — генерал армии. А в мае 1945-го я готовил процедуру подписания капитуляции Германии.

Жуков, Москва и оккупация: попытка найти общий язык
После капитуляции я возглавлял американские оккупационные силы в Германии — и там у меня завязалась дружба с маршалом Жуковым, человеком, которого я искренне уважал: он тоже воевал, он тоже понимал цену каждому дню войны. По его приглашению я осенью 1945 года побывал в Москве и Ленинграде — и тогда я верил, что между Советским Союзом и Соединёнными Штатами возможна совместная жизнь, если только оба достаточно сильны, чтобы никого не подкупать страхом. Это была наивность того года — и потом я стал, как писали, сторонником холодной войны, но я не согласен с этой формулировкой: я не сторонник холодной войны — я сторонник мира, при котором холодная война не переходит в горячую. Это разные вещи, и разница между ними стоит всего мира.

Между армией и Белым домом
С ноября 1945 по февраль 1948 года я был начальником штаба армии США — самым трудным для меня оказалось не командование армией, а её расформирование: надо было распустить миллионный строй, сохранить кадры, не разрушить государство. Потом, в феврале 1948-го, я уволился и стал президентом Колумбийского университета — и написал «Крестовый поход в Европу», свои мемуары о войне. Университетская элита меня недолюбливала: я слишком требовал дисциплины и слишком мало разбирался в академических интригах, но я любил университет и верил, что образование — это национальная безопасность в долгосрочном смысле.

А в 1950 году Трумэн снова позвал меня в армию: Верховный главнокомандующий объединёнными вооружёнными силами НАТО в Европе — первая такая должность в истории блока. Мне принадлежала и роль в перевооружении Западной Германии, и — позже признанное — в подготовке её вступления в блок. Так политика пришла ко мне не по желанию: сначала как армейская работа, потом как национальная задача. В 1952 году обе партии наперебой хотели видеть меня своим кандидатом; я выбрал Республиканскую — не из симпатий к её программам, а потому что считал, что партия имеет право увидеть в своей программе то, что она обещает, — а не наоборот.

Президентство: 1953–1961
В январе 1953 года я принёс присягу на две Библии и стал 34-м президентом США. В 1956 году меня переизбрали — с подавляющим перевесом, несмотря на перенесённый годом раньше инфаркт. За восемь лет, которые я провёл в Белом доме, я сумел, как мне кажется, сделать три вещи, за которые буду благодарен истории, и несколько вещей, которые вызовут споры ещё долго.

Что я считаю удачей:

Корея. Я обещал избирателям закончить войну — и в 1953-м война была закончена перемирием. Это было первое и главное моё дело как президента: не дать американцам погибать за линию, которую никто не умел объяснить до конца.
Международная инфраструктура. Я настоял на строительстве национальной сети автострад — системы, которая изменила экономику и быт страны; учредил в 1958 году NASA после советского спутника, чтобы космос был не только оружием, но и наукой; в мои годы штатами стали Аляска и Гавайи.
Женева (1955) и Кэмп-Дэвид (1959). Я верил в личную дипломатию на высшем уровне — и был последним президентом своей эпохи, который встречался с Хрущёвым один на один и разговаривал с ним по-человечески, не только сквозь пропаганду.
Ограничение «стратегических» иллюзий. Я понимал — и говорил об этом — что США имеют ограниченные возможности и что «наращивать военную мощь без учёта экономики — значит защищаться от одной напасти, вызывая другую». Я не стал первым presidente-военным, который сокращает армию в мирное время, — но я сделал это осознанно, и мне за это простят меньше, чем за всё остальное.
Что я не считаю удачей:

Иран (1953) и Гватемала (1954). ЦРУ свергло там правительства, и я разрешил эти операции. Это были стратегические «выигрыши» моего времени — и они оставили после себя страны, в которых антиамериканизм стал идеологией. Я беру на себя эту часть ответственности.
Суэц (1956). С одной стороны, я заставил Британию, Францию и Израиль остановить вторжение в Египет — это было моим принципом: не позволять союзникам решать их имперские задачи под нашими знамёнами. С другой — это подтолкнуло Британию к ревизии своего положения в мире и создало линию разрыва, которая потом отразилась на всём Ближнем Востоке.
Ливан (1958) и «доктрина Эйзенхауэра» — объявленное право США вмешиваться на Ближнем Востоке «по просьбе» любой страны. Это был и полезный тормоз, и открытая дверь, в которую потом заходили мои преемники.
У-2 (1960). Сбитый над Советским Союзом разведывательный самолёт — и моя ложь о его назначении, за которую потом пришлось платить: Хрущёв сорвал Парижский саммит. Это моя личная ошибка: я приказал полёты и первым сказал неправду о них.
И ещё одна страница, о которой я говорю с болью: Литл-Рок, 1957 год. Когда штат Арканзас попытался блокировать десегрегацию школы, я отправил туда войска федеральной армии — чтобы защитить девять чернокожих детей, идущих в школу под криками толпы. Я считаю это правильным решением — но не считаю себя борцом за гражданские права: я сделал то, что обязан был сделать по закону и совести, — и больше того, чтобы не разжигать страну. Мои преемники сделали больше; это их заслуга, а не мой позор.

Прощальное обращение: «Военно-промышленный комплекс»
17 января 1961 года, за три дня до ухода с поста, я обратился к нации с телевизионным прощальным словом. Я говорил о том, что накапливалось во мне восемь лет и что я понимал как солдат: у Америки впервые в истории появилась постоянная индустрия вооружений — три с половиной миллиона человек заняты в оборонном аппарате, и соединение огромного военного истеблишмента с громадной военной индустрией — это новое явление в американской жизни. Я сказал в этой речи слова, которые с тех пор цитируют чаще, чем всё остальное, что я сказал за жизнь:

«Мы обязаны осознавать грозные последствия этого. Мы должны никогда не позволить военно-промышленному комплексу — намеренно или непреднамеренно — приобрести влияние, которое не оправдано его миссией. Только бдительное и информированное гражданское общество способно удержать разумное сочетание этой огромной промышленной и военной машины с нашими мирными методами и целями». 

Эта речь была моей последней крупной работой как государственного деятеля — и, как ни горько это признавать, она была и моим исповедальным признанием: я сам много сделал для создания того явления, против которого предупреждал. Я запустил гонку ядерных вооружений, я создал NASA, я легализовал постоянное оборонное строительство. Но я не раскаиваюсь: человек, который своими руками построил машину, имеет больше всего прав сказать, где у неё опасные детали. Пусть это прозвучит как лесть самому себе — но мне кажется, что предостережение старого солдата весит больше, чем предостережение пацифиста: солдат знает, о чём говорит.

О методе и принципах
Мои правила, выработанные за полвека на службе:

Слушай всех — решай один. Коллективное мышление хорошо для сбора данных, но решения принимают люди, а не совещания.
Виноват — всегда ты. Это правило работало и на поле боя, и в Белом доме: подчинённые прощают ошибки, но не прощают перекладывания вины.
Не воюй с армией, которую строил. Самая тяжёлая моя работа — командовать тем, что сам же создал; и самая опасная — не заметить, что создал нечто, что выходит из-под контроля.
Ядерное оружие — не оружие. Это средство, которое нужно, чтобы его никогда не применить. Я говорил: единственный путь к победе в третьей мировой войне — её предотвращение.
Не строй планов на вечность. У нации, как и у человека, есть предел возможностей; признать этот предел — не слабость, а высшая форма реализма.
Улыбайся, но не поощряй. Умение улыбаться и держать дистанцию — это не противоречие, это необходимое оружие политика, который не хочет зависеть от симпатий окружающих.
Смерть и то, что осталось
Я прожил долгую жизнь: умер 28 марта 1969 года в Вашингтоне, на семьдесят девятом году, после многих лет болезни, — и был похоронен в Абилине, в Канзасе, в маленьком городке, где вырос, — на территории мемориала, ставшего моей президентской библиотекой. Мейми пережила меня на десять лет.

Меня вспоминают по-разному. Для одних я — полководец Дня Д, человек, который командовал крупнейшим десантом в истории и разгромил нацизм на западном фронте. Для других — президент, закончивший войну в Корее, построивший автострады и создавший NASA, но оставивший после себя Иран, Гватемалу и «доктрину» Ближнего Востока. Для третьих — просто Айк: честный, немногословный, аккуратный американец, которому не была нужна сцена, чтобы считать себя необходимым.

Если бы я мог оставить после себя один совет — и не только политикам, но каждому человеку, — он был бы таким: будь осторожнее с тем, что ты создаёшь, — особенно когда создаёшь силу. Сила не спрашивает разрешения, когда ей становится тесно в рамках, которые ты для неё определил. Строй осторожно, наблюдай внимательно и не стесняйся предупредить даже о том, что построил сам. Так и я поступил — и считаю это лучшей своей работой после Дня Д.