Пассажир утреннего рейса

Часть I. Деревенский порог

Когда жизнь ломается пополам, время перестаёт идти вперёд — оно застывает вязким, холодным стеклом. После той аварии для меня не осталось ни утра, ни вечера. Была только пустота в доме, где больше не звучал её голос, и тихие, растерянные глаза детей, ради которых нужно было как-то держаться на ногах. Но внутри всё выгорело дотла. Я не жил — я просто отбывал каждый день как тяжёлую повинность.
Именно в ту глухую пору мне приснился этот сон.
Я снова оказался в деревне, в старом дедовском доме. Вокруг суетились какие-то люди, слышался привычный бытовой гул, пахло деревенской печью и сухими травами. И вдруг скрипнула входная дверь. На пороге встал дед.
Он вошёл так, словно только что вернулся с ночной смены — в своей старой куртке, с тем самым деловитым, чуть усталым выражением лица, какое бывало у него, когда он работал водителем на скорой помощи. Следом за ним, неслышно ступая, вошла бабушка. Она была похожа на бесплотную, молчаливую тень — ни слова, ни взгляда в сторону, только тихое присутствие рядом с ним.
Во сне я отчётливо, на сто процентов знал: их обоих давно нет в живых. Мы сами проводили их в последний путь, и сюда, в мир живых, им дороги больше нет. И самое странное — никто в доме не поворачивал в их сторону головы. Люди проходили мимо, будто сквозь пустое место. Видел их только я.
Я шагнул навстречу, задыхаясь от внезапного тепла и горечи:
— Дед... Привет. Откуда ты здесь?
Он даже не сбавил шага, словно торопился по неотложному вызову:
— По делам приехал. Надо забрать отсюда человека. На выздоровление — туда.
Слово «выздоровление» прозвучало странно, но я сразу понял, о чём он говорит. О том мире, где заканчивается любая боль. И внутри меня всё оборвалось.
— Дед, забери меня с собой, — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать. — Я так устал. Мне всё надоело, сил больше нет. Возьми меня.
Дед поморщился, отмахнулся рукой, будто от назойливой просьбы, и вышел за калитку. Я пошёл следом, уговаривая его, цепляясь за этот шанс, как утопающий за борт лодки. Мы перешли дорогу и зашли в мой собственный двор напротив.
Там, посреди ограды, чернела свежевырытая яма. Вокруг могильного холма молча стояли люди, опустив головы, в тяжёлом ожидании похорон. Я замер у края земли, а дед прошёл прямо в дом. Через минуту он вывел оттуда незнакомую пожилую женщину. Она озиралась по сторонам с детским, растерянным недоумением, словно проснулась в чужом поезде и никак не могла понять, на какой станции её высадили.
За воротами уже стояла старая машина скорой помощи с тускло горящими фарами. Дед усадил женщину внутрь, сам сел за руль, бабушка тихо устроилась рядом. Я не стал спрашивать разрешения — просто открыл дверь, забрался в салон, и мы тронулись в путь.

Часть II. Белый лабиринт

Дорога растворилась в густом, молочном тумане, а когда он расступился, перед нами выросло странное здание. Оно изгибалось правильным полукругом, опоясанное по всему периметру широкими, пустыми балконами в два или три этажа — словно огромный каменный амфитеатр, застывший в безмолвии.
Мы вчетвером вошли внутрь и очутились в исполинском фойе. Вдоль его изогнутых стен, насколько хватало глаз, тянулись ряды одинаковых закрытых дверей. Дед шёл быстро и уверенно, будто знал наизусть каждый поворот этого лабиринта. Бабушка скользила за ним бесшумной тенью, растерянная женщина семенила следом, а я замыкал это странное шествие.
Мы открывали одну дверь за другой, и за каждой оказывался новый просторный зал с десятками новых выходов. Казалось, этому не будет конца, пока наконец мы не вышли в узкий, бесконечно длинный коридор. Всё вокруг было стерильно-белым, гулким, как в пустом административном здании после конца рабочего дня.
Посередине этого белого тоннеля стоял маленький столик и одинокий стул. Дед усадил женщину, кивнул на дверь напротив и скрылся за ней. Вернулся он быстро. В руке он держал небольшую стеклянную колбу, внутри которой переливалась странная жидкость.
Он посмотрел на меня строго, без тени прежней суеты:
— Ну что, ты ведь хотел остаться? Хотел, чтобы я тебя забрал? На, пей быстрее.
Я взял колбу и выпил её до дна.
В ту же секунду тишину разорвал пронзительный, нарастающий вой сирены. Тревожный гул ударил по ушам. Я бросил взгляд на стул — пожилая женщина на моих глазах начала терять очертания, рассыпалась лёгкой дымкой и исчезла.
Дверь напротив распахнулась. На пороге появилась строгая, властная женщина. Увидев пустую колбу в моих руках, она всплеснула руками и начала возмущённо отчитывать нас обоих — и меня, и деда:
— Что вы наделали?! Так не должно быть! Ему нельзя здесь оставаться, не его черёд!
Не переставая гневно выговаривать, она стремительно шагнула к столику, где стоял горшок с каким-то необычным растением, сорвала с него небольшой плод и буквально вложила мне в ладонь:
— Съешь это немедленно! Всё до конца, слышишь?! Сейчас начнётся разбирательство, здесь такое поднимется...
Сказав это, она резко развернулась и скрылась обратно за дверью, захлопнув её за собой.
Дед растерянно оглянулся на завывающий коридор и торопливо шепнул мне:
— Давай, прячься быстрее! Беги, чтобы нас с тобой здесь нигде не увидели!
Он шагнул в сторону и растворился в белом свете. А я, торопливо проглотив плод, развернулся и побежал назад.

Часть III. Набережная Сены

С каждым шагом бежать становилось всё труднее. Странная тяжесть разливалась по телу, к горлу подкатывала дурнота, а ноги словно наливались свинцом и становились ватными. Сирена всё ещё выла где-то позади, подгоняя меня вперёд.
Я распахнул первую попавшуюся дверь и вывалился в огромное фойе. Сердце упало: вокруг снова были десятки одинаковых дверей. Я замер, задыхаясь. Куда бежать? Я ведь не запоминал дорогу, я просто шёл за дедом!
И в тот миг, когда паника готова была накрыть с головой, внутри меня — словно прямо в мыслях — зазвучал спокойный, мягкий женский голос:
«Вон в ту дверь».
Я не стал раздумывать. Из последних сил я дотащился до указанной створки, толкнул её — и снова попал в зал с бесконечным кругом выходов. Ноги уже почти не держали.
— Куда теперь?.. — прошептал я в пустоту.
«Теперь вот в эту».
Этот невидимый голос вёл меня сквозь лабиринт, словно держал за руку в темноте. С каждым метром мир вокруг плыл всё сильнее, в глазах темнело, и я уже был уверен, что не выберусь, что останусь лежать здесь, на холодном полу чужого мира.
«Последняя. Вот эта».
Я уже не бежал — я буквально выполз за порог на четвереньках, цепляясь пальцами за косяк. Тяжёлая дверь за моей спиной глухо захлопнулась.
Я с трудом повернул голову назад — и замер. Позади меня возвышалась глухая каменная стена. Ни двери, ни ручки, ни даже щели. Будто никакого здания там и не было.
Я поднял глаза и глубоко вдохнул свежий, прохладный воздух. Подо мной лежала старинная брусчатка, а рядом, поблёскивая на солнце, неспешно текла широкая река. Вдоль набережной возвышались изящные дома с высокими окнами, а мимо проходили люди в старинных шляпках и пышных платьях — словно я шагнул прямо в восемнадцатый век.
Тяжесть из тела ушла, дышать стало легко и свободно. Глядя на эту тихую реку и старинный город, я вдруг с абсолютной, необъяснимой ясностью понял: я в Париже. Я вернулся.

Эпилог

Я открыл глаза. За окном уже занимался серый, прохладный рассвет. В доме было тихо, только из соседней комнаты доносилось ровное, спокойное сопение детей.
Тяжёлый, давящий камень, который лежал на груди все эти недели после аварии, куда-то исчез. Впервые за долгое время я сделал глубокий вдох — и не почувствовал привычной, разрывающей боли.
Я вспомнил строгую женщину за белой дверью, её гневные слова: «Не его черёд», — и тихий голос, который буквально за руку вывел меня из того лабиринта обратно к свету, к реке, к жизни. Я понял, что тот утренний рейс ушёл без меня не по ошибке. Моё время здесь ещё не вышло — у меня слишком много дел на этом берегу.