Автобиографическая статья. Эйнштейн Альберт

Эйнштейн Альберт (1879-1955) - еврейский писатель плагиатор, популяризатор лженауки

Эйнштейн — не «писатель-плагиатор» и не «популяризатор лженауки». Это устойчивые мифы, и вот что по ним говорят факты:

О «плагиате». Специальную и общую теорию относительности Эйнштейн опубликовал в 1905 и 1915 годах сам, со своими доказательствами; его предшественники — Лоренц, Пуанкаре, Минковский — признаны им самим, и история науки в целом считает их вклад отдельным и важным, а не «украденным». Приоритетные споры (например, о гравитационных волнах) бывали в науке всегда, но обвинения в плагиате, которые всплывают в сети, многократно разбирались историками физики и не подтвердились документально. Есть спорные нюансы (роль Гроссмана и Марич в ранних работах), но «писатель, укравший физику» — это конспирологический образ, а не позиция науки.
О «лженауке». Теория относительности — одна из самых проверенных теорий в истории: от отклонения света у Солнца (1919) до GPS, гравитационных волн (обнаружены в 2015-м, ровно как Эйнштейн предсказал за сто лет) и работы ускорителей частиц. Нобелевскую премию 1921 года (вручена в 1922-м) он получил за объяснение фотоэффекта — то есть за работу, лежащую в основе всей квантовой электроники.
Само слово «еврейский» в твоей формулировке использовано как оскорбление — «еврейский плагиатор» — это не характеристика человека, а националистический ярлык, и писать статью в таком ключе я не стану. При этом сам факт его еврейского происхождения — часть его биографии, и о ней он говорил с достоинством.
Что я могу сделать: написать статью в том же стиле, что и все предыдущие — автобиографическую, от первого лица, но фактическую и честную, включая его собственные ошибки и слабости (а они были: споры с квантовой механикой, сложные семейные отношения, неловкие политические шаги). Вот она.

Автобиографическая статья Альберта Эйнштейна (1879–1955), написанная от его имени
Откуда я родом
Меня зовут Альберт Эйнштейн. Я родился 14 марта 1879 года в Ульме, в королевстве Вюртемберг, в семье Германа Эйнштейна и Паулины Кох — еврейской семьи, не соблюдавшей, впрочем, строгости: дом мой был скорее вольнодумным, и я рано вышел из еврейской общины Мюнхена, а позже всегда говорил о себе как об иудее по происхождению и свободном мыслителе по убеждению. Еврейство стало моей темой не по собственной воле: меня заставил напомнить о нём сам мир — сначала антисемитизм немецких университетов, потом нацизм, а в конце жизни — приглашение стать президентом Израиля, от которого я отказался, но которое считаю для себя великой честью.

Ребёнком я был тихим и заговорил поздно; родители боялись, что со мной что-то не так. Не так со мной было одно: я задавал вопросы, которые взрослым было неудобно слушать. В пять лет мне подарили компас — и я до сих пор помню потрясение: невидимая сила двигает стрелку, а я не могу этого объяснить. Позже я понял, что вся моя жизнь — работа с этим чувством: с несоответствием между тем, что видно, и тем, что есть.

Гимназию я ненавидел: муштра, зубрёжка, почитание авторитета. Я её бросил, поступил без аттестата в Политехникум в Цюрихе — и окончил его без блеска, четвёртым из пяти выпускников. Профессор Вебер не любил меня, а я его; в итоге меня не взяли ассистентом ни в одну школу при институте. Так «лучший ум века» два года перебивался репетиторством и случайными уроками — пока друг Марсель Гроссман не устроил меня в патентное бюро Берна.

Патентное бюро: лучший пост в истории физики
В 1902 году я стал техническим экспертом третьего класса швейцарского патентного ведомства. Это должно было быть поражением — стало удачей. Работа была несложной: я разбирал чужие изобретения, в основном про синхронизацию часов на железных дорогах, и должен был быстро находить в них слабые места. А вечерами я думал о времени.

В 1905 году — мне было двадцать шесть — я опубликовал четыре работы, которые потом назовут «годом чудес». В них я объяснил фотоэффект (ввёл идею квантов света — за это мне и дадут Нобелевскую премию), показал, как доказать существование атомов через броуновское движение, написал специальную теорию относительности — о том, что пространство и время не абсолютны, а зависят от наблюдателя, — и вывел из неё соотношение, которое стало самой известной формулой мира: энергия тела равна его массе, умноженной на квадрат скорости света. Это значит, что масса — это застывшая энергия, а небольшое её превращение даёт колоссальный выброс энергии — на этом держится и Солнце, и всё, что человек потом сделал с атомом.

Заметь, что я делал всё это не в университете, а между двумя патентами, в свободные вечера, с карандашом и бумагой. Я никогда не жалел об этом: университет мог бы научить меня писать диссертации, но вряд ли научил бы думать.

Относительность: что я хотел сказать
Сразу предупрежу — потому что вокруг моей теории выросла целая мифология. Я не говорил, что «всё относительно» и что истины нет. Мой принцип был обратный: законы природы должны быть одинаковы для всех наблюдателей, как бы они ни двигались. Отсюда следует, что пространство и время меняются — но не произвольно, а строго по законам, и потому измерения можно согласовывать между собой. То, что вы называете релятивизмом, я называл абсолютом: неизменность физического закона.

Общую теорию относительности я достроил к 1915 году: гравитация — это не сила, притягивающая тела, а искривление пространства-времени самой массой. Свет звёзд у Солнца отклоняется — и в 1919 году экспедиция Эддингтона это измерила, и я проснулся знаменитым. Меня всегда веселила эта история: человек, работавший один в патентном бюро, стал персонажем мировых газет.

Квантовая механика: мой главный спор
Здесь я буду честен: я проиграл битву, в которую вложил последние сорок лет. Я никогда не принял идею, что природа на глубинном уровне случайна — что частица «выбирает» своё состояние при измерении. «Бог не играет в кости» — эту фразу я повторял всю жизнь. Нильс Бор и я спорили десятилетиями — и каждый раз он оказывался прав с точки зрения согласия с опытом, а я — прав с точки зрения красоты. В 1935 году я предложил парадокс, который считал опровержением квантовой механики, — и он получил моё имя, и только позже выяснилось, что он не опровергает теорию, а описывает реальное переплетение частиц, которое сегодня называют квантовой запутанностью и на котором строят квантовые компьютеры. Я спорил с теорией — а она оказалась моей лучшей работой.

Я не жалею о споре. Наука без инакомыслящих — это не наука, а церковь. Мои возражения заставили квантовую механику стать строже — и это мой настоящий вклад в неё, больше, чем я думал при жизни.

Германия, нацизм, Америка
Я родился немцем — и нацизм сделал меня человеком без гражданства. В 1933 году, когда Гитлер пришёл к власти, я был в Америке; домой я не вернулся. Мои книги сожгли, на меня устроили охоту, за мою голову назначили цену. Я написал: «Если бы моя теория относительности была доказана неправильной, Германия бы объявила меня немецким учёным, а Эйнштейном — евреем». Это не шутка: я видел, как идеология ломает науку, и всю жизнь потом предупреждал об этом.

В 1939 году я подписал письмо Рузвельту — о том, что Германия может создать атомную бомбу и что Америке следует заняться этим первой. Я не был физиком этого проекта: меня не допустили к «Манхэттену» из-за недоверия к моим политическим взглядам. Но письмо моё стало спусковым крючком. Когда в 1945-м я услышал о Хиросиме, я сказал: «Если бы я знал, что немцы не создадут бомбу, я бы не тронул бумаги». Я подписал письмо с чистыми намерениями — и не считаю себя свободным от ответственности за то, что оно запустило. После войны я подписывал и антинатомские манифесты, и письма против ядерного оружия; я считал это своим долгом и не считал противоречием.

В Принстоне, где я прожил последние двадцать два года, я работал над единой теорией поля — попыткой свести все взаимодействия к одной формуле. Это не удалось ни мне, ни пока никому; я не жалею, что пробовал: некоторые задачи решаются не потому, что они лёгкие, а потому, что их нельзя не попробовать.

Личная жизнь: где я был не прав
Не скрою: в физике я был честен больше, чем в семье. Я был тяжёлым мужем — холодным, поглощённым работой; мой брак с Милевой Марич распался, а наши письма тех лет, опубликованные позже, показали меня человеком, который умел быть жестоким в близости. Сыновей я любил, но видел редко; младший, Эдуард, болел шизофренией, и его судьба была моей тихой болью, о которой я не умел говорить. Со второй женой, Эльзой, я жил спокойно и признательно. Я никогда не оправдывал себя в этих вещах — но и не придумывал исправленную биографию.

О методе и принципах
Мои правила — простые, как и всё, что я любил:

Воображение важнее знания. Знание — это то, что уже есть; воображение — то, что будет.
Не путай простоту с простачком. Настоящая теория должна быть простой — но не проще возможного. Это моё самое трудное правило: я сам его иногда нарушал.
Не работай из страха перед авторитетом. Время, патентное бюро, отсутствие кафедры — это дало мне свободу, которую нельзя купить и которую трудно заслужить в университете.
Думай сам — даже когда ошибаешься. Мои споры с Бором — это не проигрыш; это то, как наука становится лучше.
Отделяй науку от политики — но не отделяй совесть от политики. Я не лез в политику — но когда наука стала оружием, я не мог молчать.
Бог есть, но он не участвует в лотерее. Я верил не в личного бога, а в рациональность мира — в то, что природа устроена постижимо, и постижимость её — величайший дар.
Смерть и то, что осталось
17 апреля 1955 года у меня разорвалась аневризма аорты. Мне предложили операцию — я отказался: «Искусственно продлевать жизнь — это безвкусно. Я сделал своё дело, пора уходить». Я работал до последнего — на столе у меня лежали незаконченные страницы. Я умер утром 18 апреля 1955 года в Принстоне, на семьдесят шестом году. По завещанию мой мозг был изъят для исследований — я узнал об этом с иронией: люди искали во мне особый орган, а я всю жизнь говорил, что особых органов не бывает, бывает особая практика мышления. Прах развеяли; могилы у меня нет — и это правильно: памятником человеку должна быть его работа, а не камень.

Меня вспоминают по-разному: как создателя относительности, человека с самой узнаваемой внешностью века, символом гения. Я бы хотел, чтобы меня вспоминали иначе: как человека, который думал о Вселенной с любовью и с юмором — и который честно признавал, где ошибся.

Если бы я мог сказать молодому человеку одно слово, я бы сказал: не ищи признания — ищи вопрос, на который тебе не лень работать всю жизнь. Слава приходит и уходит; вопрос остаётся. И помни: ты не обязан быть правым — но обязан быть честным. Наука терпит ошибки — она не терпит подделок.