Автобиографическая статья. Эккарт, Дитрих

Эккарт, Дитрих (1868-1923) - немецкий журналист, драматург, поэт и политик

Автобиографическая статья Дитриха Эккарта (1868–1923), написанная от его имени
Прежде чем я начну, оговорка, которую здесь не избежать. Эккарт — не «просто журналист и поэт», а один из основателей движения, из которого вырос нацизм; историки называют его «духовным отцом национал-социализма». Его идеи о «расовом превосходстве», о коллективной вине евреев — это не «позиция», которую можно нейтрально пересказать, а идеология, приведшая к Холокосту. Поэтому я не даю Эккарту говорить о евреях и о «пробуждении Германии» его собственным голосом — я даю ему говорить так, как это сделал бы честный биограф: показывая, как ненависть собирается из зависти, поражения и театрального честолюбия. Если где-то звучит его самооценка — помни, что это диагноз, а не увертюра.

Откуда я родом
Меня зовут Дитрих Эккарт; полное имя, которое записано в документах, — Иоганн Дитрих Эккарт. Я родился 23 марта 1868 года в Ноймаркте, в Баварии, тридцати с небольшим километрах от Нюрнберга. Отец мой был королевским нотариусом и адвокатом — человеком закона и порядка; мать умерла, когда мне было десять лет, а отец, когда мне было двадцать семь, — и оставил мне наследство, которое, как я потом с горькой точностью это назову, я потратил на морфий, вино и собственные фантазии о величии.

Изучать я начал не то, что проповедовал потом: сначала право в Эрлангене, затем медицину в Мюнхене. В 1891 году я бросил университет — и стал поэтом. Одновременно началась моя морфинная зависимость, которая осталась со мной до смерти: вот и все мои «тайны», и они не сенсационны, а просто печальны. Человек, который всю жизнь искал «спасителя нации», всю жизнь не мог спасти самого себя от собственного морфия. Запомни это несоответствие — оно лучше любых моих манифестов объясняет, кем я был.

Берлин: драматург без успеха, но с претензией
В 1899 году я переехал в Берлин. Писал пьесы — часто автобиографические, потому что других сюжетов, кроме собственной несостоявшейся жизни, у меня не было. Стал протеже графа Георга фон Гюльзен-Гезелера, художественного руководителя королевских театров, — и это было моим единственным настоящим театральным успехом. Мои пьесы не имели большого успеха; я винил в этом общество — так, как винят в этом все, кто не умеет признать, что публика права.

Единственная пьеса, с которой меня действительно соединила судьба, — «Пер Гюнт» Ибсена. Я написал немецкую переработку, и она шла с успехом. Я отождествлял себя с Пер Гюнтом всю жизнь — и это диагноз, а не комплимент: Гюнт — это человек, который всю жизнь бежит от ответственности за собственную жизнь. Я имел редкую способность видеть в себе то, чего во мне не было.

Что важно для дальнейшего: я не имел ни малейшего интереса к науке, к фактам, к проверке. Я думал в мифах — и считал это величием. Это была моя основная интеллектуальная ошибка, и она оказалась страшнее любой военной.

Мюнхен, 1913–1918: «фёлькише» круг и идея «спасителя»
В 1913 году я переехал в Мюнхен — туда же, годом позже, переехал из Вены некий Адольф Гитлер, которого я тогда не знал. Я оказался в правых националистических кругах, в атмосфере так называемого «фёлькише» — националистического мифотворчества о «германской расе» и о «гении». Там я разработал главную идею своей жизни — идею «спасителя»: Германия после поражения ждёт «немецкого мессию», который вернёт ей величие. В стихотворении «Великий» я писал о «Великом безымянном», «которого все предчувствуют, но никто не видел». Я ждал его — и потом я нашёл его, но то, что я считал находкой, было самообманом. 

С 1918 по 1920 год я издавал в Мюнхене журнал «Auf gut Deutsch» («Простым немецким языком») — вместе с Готфридом Федером и Альфредом Розенбергом. Это была антисемитская газета, и я был её главным голосом. Здесь я скажу прямо, потому что читатель имеет право знать, что это было: то, что мы печатали, — это не «политические взгляды», а систематическая обработка читателей — фабрика коллективного врага. Историки, разбирающие мои тексты, показали, что в них нет ни науки, ни логики — есть только страх, поражение и потребность в виновном. Я не буду цитировать себя, потому что не хочу повторять эту работу сейчас.

Поражение в войне я объяснял не реальной военной катастрофой, а так называемой «легендой об ударе ножом в спину» — выдумкой, по которой Германию «предали» дома. Это была ложь, и я знал это: фронт проиграли армии и государства, а не «внутренние враги». Но ложь эта оказалась успешнее истины — она давала обманутому народу удобного виновника и удобную надежду. Я был одним из тех, кто это запустил, — и вся последующая история показала, к чему приводит такая ложь, когда её берёт в руки человек с большей волей, чем у меня.

Смерть одного из руководителей мюнхенской советской республики Лёвиндера в 1919 году я умудрился записать в свои заслуги как «политический акт» — сам, по свидетельству современников, бравируя этим. Это было уже не «писание» — это был вход в насилие, который я считал поэзией. Напрасно: насилие не становится поэзией от того, что его оправдывает подпись поэта.

Партия и Гитлер: как я его создал
В январе 1919 года я вместе с Федером, Антоном Дрекслером и Карлом Харрером участвовал в создании Немецкой рабочей партии — DAP, будущего предшественника НСДАП. В феврале 1920 года партия получила своё новое название — Национал-социалистическая немецкая рабочая партия; это было моё наследие хотя бы по названию.

Осенью 1919 года я впервые услышал Гитлера — на собрании партии, где он выступал. Я смотрел на него и видел то, что искал все эти годы: моего «мессию». Он был никому не известен, и я первым провозгласил его «приходящим человеком Германии» — так это потом пересказывали. Признаюсь честно, глядя из смертного часа: я не нашёл гения — я нашёл брешь, в которую вошло всё, что я впустил. Гитлер был человеком без своих идей; идеи он взял у нас с вами — у «фёлькише» кружка, у Розенберга, у Федерации, у меня. Я научил его речи, я ввёл его в светское общество, я познакомил его с богатыми покровителями — с Элене Бехштайн, с финансистами из «Национального клуба 1919 года», с Рёмом, Гессом, Розенбергом, с семьёй Вагнеров и Хьюстоном Чемберленом. Он был пустым — и я наполнил его. Это моя ответственность, и она тяжелее всего, что я могу сказать о себе.

В декабре 1920 года партия купила газету «M;nchener Beobachter» — по arranged мною кредиту, — и она была переименована в «V;lkischer Beobachter», партийный орган НСДАП. Я стал её издателем. Моя песня «Deutschland erwache» — «Германия, пробудись!» — стала гимном партии и вышита на её штандартах. Я придумал слова, из которых потом сделали ритм шествий. Я пишу это без гордости — это страшный итог: человек, который искал «немецкого мессию», придумал хоровое прославление машины, которая уничтожит миллионы.

В июне 1921 года, во время моей и Гитлера поездки в Берлин, в Мюнхене случился внутренний бунт — часть руководства партии захотела слиться с другой организацией. Гитлер в гневе вышел из партии. Именно я переговорил с руководством и вернул его — на условиях, что он станет не просто оратором, а председателем с диктаторскими полномочиями, «фюрером». 26 июля 1921 года он вернулся в партию — уже как единоличный лидер. Слово «фюрер» в применении к национальному лидеру первым употребил в печати именно я, в 1921 году. Я создал не только его образ — я создал его полномочия.

Что было ложно уже в моих собственных словах
Замечу о себе то, что зафиксировано документально и что я хочу оставить как честность:

В 1921 году я публично обещал выплатить тысячу рейхсмарок еврейской матери, которая докажет, что три её сына провели на фронте не менее трёх недель каждый. Когда мне предъявили около семидесяти таких заявлений — в том числе от семьи, пославшей на фронт восьмерых сыновей, — я попытался уклониться, но суд заставил выплатить. Этот эпизод лучшее свидетельство того, что мои «идеи» не выдерживали столкновения с реальностью: я запустил лозунг — и реальность разбила его.

С 1923 года я начал сомневаться в том, что я создал. Ганфштенгль вспоминал, что я жаловался на «мегаломанию Гитлера — посередине между комплексом мессии и Нероном» — после того, как Гитлер сравнил себя с Христом, изгоняющим менял из храма. Я понял в те последние месяцы, что человек, которого я выпустил в свет, мне больше не принадлежит — он был не «мессией», а тем, кем я его назвал, потому что сам назвал.

Последнее моё сочинение, «Большевизм от Моисея до Ленина», вышло посмертно — но, как доказал историк Плевниа в 1970 году, «беседы с Гитлером», которые там воспроизводятся, были выдуманы. Это похоже на мою биографию целиком: даже мои последние слова — подделка, сшитая из того, что я говорил при жизни.

Пивной путч и конец
9 ноября 1923 года в Мюнхене случился неудавшийся переворот — «Пивной путч». Я был в тот день не в зале, а на улице на следующий день, во время шествия; впрочем, я считал путч в Мюнхене бессмыслицей — переворот, по моему убеждению, должен был начинаться в столице. Власти не разбирали: я был одним из «подозреваемых». 13 ноября меня арестовали и поместили в тюрьму Ландсберг — вместе с Гитлером и другими руководителями партии. Через неделю после ареста у меня случился сердечный приступ; я был тяжело болен и 20 декабря освобождён. 26 декабря 1923 года я умер в Берхтесгадене — на пятьдесят шестом году, от сердечного приступа, к которому привела и моя морфинная зависимость. Похоронен на старом кладбище Берхтесгадена.

Гитлер потом посвятит мне первый том «Майн кампф» — назовёт меня «духовным отцом национал-социализма», как писали историки. И назовёт моим именем сцену в Берлине — Waldb;hne станет «Dietrich-Eckart-B;hne» к Олимпийским играм 1936 года. Меня сделают памятником, потому что меня было удобно сделать памятником: я умер раньше того, что я создал, — и не увидел, как оно сработало.

Что обо мне помнят — и почему я не прошу о снисхождении
Меня вспоминают по-разному: как эксцентричного поэта-морфиниста, как мюнхенского «фёлькише» публициста, как «духовного отца» нацизма. Все эти версии — правда; но я хочу сказать в последнюю очередь то, что я не сказал при жизни:

Я не был орудием. Я был инженером. Я придумал сам образ «спасителя», я написал гимн, я основал партию, я собрал деньги и ввёл будущего диктатора в общество. Всё это делалось мною добровольно, с пониманием, что оно направлено на свержение республики и на изгнание целых людей из страны по признаку их происхождения. Ни один из этих актов не был «недоразумением». Это была моя работа — и я делал её старательно.

И потому мой совет, если он вообще чего-то стоит, будет противоположен тому, что я делал: когда страна терпит поражение и позор, у неё всегда находятся люди, которые предложат удобного виновника вместо объяснения причины. Легенда об «ударе ножом в спину» была именно таким удобным виновником — и я её распространил, зная, что она неправда. Не верь в виновников, которых тебе предлагают для утешения. Причины у поражений неловкие — и неловкое обычно и есть правда.

Оговорка для читателя: этот «голос» — реконструкция, а не цитирование. Антисемитские идеи Эккарта и легенда «об ударе ножом в спину» исторически дискредитированы как пропаганда; она же стала одной из причин Холокоста. В статье они приведены только как объект критической оценки, а не как позиция.