Продолжение 1. Притча о Великом пире

               

                2. Церковная традиция


       В святоотеческой и официальной церковной традиции живая галилейская притча Иисуса Христа была превращена в жесткую аллегорическую схему:
Царь — это Бог-Отец, а сын, которого чествуют на пиру, — Иисус Христос, Который «пришел к своим, но свои не приняли Его» (Ин. 1:11).
Первые отказники — это отверженный Израиль, убивший пророков, за что в 70 году н. э. римские войска сожгли Иерусалим (Мф. 22:7).
Новые гости с перекрестков («плохие и хорошие») — это уверовавшие язычники, которым апостолы Павел и Варнава возвестили: «Слово Божье следовало в первую очередь возвещать вам. Но так как вы отрицаете его… мы обращаемся теперь к язычникам» (Деян. 13:46).
А гость без брачной одежды — это христианин, вошедший в Церковь без покаяния и добрых дел.
Современная церковная интерпретация дословно воспроизводит эту средневековую конструкцию. Характерно, что митрополит Иларион (Алфеев) в своем фундаментальном труде прямо и без смущения признает это:

    «Общим между двумя версиями притчи является наличие в них той самой заместительной теологии, которая столь несимпатична современным западным исследователям, но которая красной нитью проходит через всю евангельскую историю. Место тех, кто отказался прийти на вечерю, в конечном итоге занимают другие, подобно тому как злых виноградарей хозяин замещает другой группой лиц — народом, способным принести плоды».

При этом митрополит Иларион цитирует Иоанна Златоуста, который видит события, описанные в притче о брачном пире, как относящиеся к первому христианскому поколению. По его мнению, притча направлена против «иудеев», а развязкой драмы служит разрушение Иерусалима в 70 году и изгнание евреев из их земли:
«Так как они не захотели прийти, но убили пришедших к ним, то Он сжег города их и, послав войско, истребил их... и так как „иудеи“ оскорбили и Отца, не поверив Ему, то Он Сам принимает на Себя отмщение их. Потому не тотчас по смерти Христа случилось истребление города, но спустя сорок лет — после того, как они убили Стефана, умертвили Иакова и надругались над апостолами, — чтобы видно было Его долготерпение... Это случилось еще при жизни Иоанна и многих других, бывших с Христом, и свидетелями этих событий были те, которые слышали это предсказание...»
Но за этой благочестивой «заместительной теологией» скрывается чудовищное логическое и нравственное саморазоблачение. Если, вслед за церковными толкователями, видеть в «Царе» притчи Бога-Отца, а в «войсках, истребивших убийц и сжегших их город» (Мф. 22:7) — разрушение Иерусалима римлянами в 70 году н. э., то кровавые языческие легионы Тита и император Веспасиан оказываются прямым «воинством Божьим», а образ милосердного Отца сливается с фигурой римского императора-карателя! Так ради оправдания антииудейской полемики церковная традиция превратила притчу о безграничном гостеприимстве в идеологическое оружие антисемитизма, приписав Богу жестокость римских завоевателей.
      Более того, в истории христианства церковное прочтение этой притчи привело к еще более страшным последствиям. В версии Луки хозяин велит слуге пойти по дорогам и изгородям и «убедить прийти» нищих (Лк. 14:23). В живом рассказе Иисуса это означало лишь настойчивое восточное радушие по отношению к робким беднякам, которые не верили, что их пустят в богатый дом. Но в латинском переводе Вульгаты эта фраза зазвучала как жесткий императив compelle intrare («принудь войти»). В начале V века Блаженный Августин (в полемике против донатистов) вырвал эти два слова из контекста притчи и превратил их в богословскую лицензию на государственное насилие и «спасительное принуждение». Из этого церковного толкования Притчи о пире веками вырастали насильственные крещения, преследования еретиков, костры Инквизиции и религиозные войны.

               3. Взгляд историко-критического метода (ИКМ)

       Если церковная традиция видит в этой истории отказ иудеев от Христа и замену их язычниками, то историко-критический анализ (Й. Иеремиас, Э. П. Сандерс, Дж. Д. Кроссан, Н. Т. Райт) вскрывает совершенно иную картину:
1) Скандал благой вести для «нищих» и «грешников» (Иоахим Иеремиас)

       Чтобы понять, почему респектабельная публика отвергала Иисуса, нужно обратиться к его программному ответу в Лк. 7:22–23 (Мф. 11:5–6), где соединены пророчества Исаии (Ис. 35:5; 61:1):
«Слепые прозревают, хромые ходят… и нищим объявляется радостная весть; и блажен, кто не соблазнится обо Мне».
Один из крупнейших знатоков арамейского языка Иоахим Иеремиас дает точный перевод этой фразы с арамейского оригинала: «…нищим объявляется радостная весть; блажен тот, у кого я не вызываю негодования!» (от арамейского глагола, в данном контексте означающего «оскорблять нравственное чувство», «вызывать негодование»)
Почему же то, что слепые видят, хромые ходят, прокаженные очищаются, глухие слышат и мертвые воскресают, должно «вызывать негодование» (или «соблазн о Христе»)?
Чтобы понять это, нужно исходить из того, что эта фраза Христа представляет свободную комбинацию цитат Ис. 35:5 (изображение эры спасения) и Ис. 61:1 сл. (радостная весть для нищих). Там говорится следующее:

    «Тогда откроются глаза слепых, и уши глухих отверзутся…
    Дух Господа Бога покоится на мне, ибо Господь помазал меня; он послал меня нести радостную весть нищим, исцелять сокрушенных сердцем, возвещать пленным освобождение и узникам — избавление от оков...» (Ис. 61:1 сл.)

       Таким образом, определяющая черта Царства Божия становится ясной, если обратиться к Мф. 11:5 и Лк. 7:22, где перечисляются признаки эры спасения и нищим объявляется радостная весть. «Негодование» конечно, связано не с тем, что «слепые видят, хромые ходят, прокаженные очищаются...»,  но  с тем, что в проповеди Иисуса было то, что в высшей степени задевало существовавшие нравственные установления: предложение спасения нищим. То, что эти слова действительно определяют главное в провозвестии Иисуса, подтверждается еще и с другой стороны тем же высказыванием, но сформулированным уже как слова утешения, блаженства: «блаженны нищие» (Лк. 6:20).
       Приверженцы Иисуса в Евангелиях неоднократно характеризуются как «мытари и грешники», либо просто как «грешники». Глубокое презрение, содержащееся в этих определениях, указывает на то, что исходили они от противников Иисуса. Понятие «грешник» имело в окружавшей Иисуса среде весьма определенный оттенок. Это слово применялось не только в общем значении, но и в специальном — к людям презираемых профессий. На это ясно указывают такие словосочетания, как «мытари и блудницы», «грабители, обманщики, прелюбодеи, мытари».
Таким образом, в круг приверженцев Иисуса входили преимущественно люди с дурной репутацией, необразованные,  которым их религиозное невежество и аморальное поведение, согласно убеждениям того времени, преграждают доступ к спасению. Однако когда на тех же самых людей мы смотрим глазами Иисуса, они предстают в ином свете. Он называет их «нищими», «труждающимися и обремененными» (Мф. 11:28). «Нищие» — это убогие и несчастные, угнетенные в самом широком смысле слова: притесняемые, которые не в состоянии себя защитить, отчаявшиеся, неизлечимые, которые знают, что могут полагаться только на помощь и защиту Бога. Именно к ним, называемым обобщенно «грешниками», обращена миссия Христа:

    «Дух Господень на Мне; ибо Он помазал Меня благовествовать нищим, и послал Меня исцелять сокрушенных сердцем» (Лк. 4:18).

       Откликом на Радостную весть была буря негодования. Провозвестие Иисуса было резко отвергнуто, Радостная весть была ударом по всем представлениям того времени о благочестии: отделение от грешников считалось в иудаизме первейшим религиозным долгом. Евангельские сообщения о провозглашении Иисусом радостной вести для «нищих» воспроизводят «подлинный голос» Иисуса. По выражению Давида Флуссера, Иисус был единственным известным нам древним иудеем, возвестившим, что «новая эра спасения уже началась». Притча о великом пире — это и есть ответ Иисуса на их негодование.

2) Подрыв системы патроната и шок «открытой сотрапезности» (Джон Доминик Кроссан)
Кроссан считает версию Матфея (с царем, сожжением города убийц и человеком без брачной одежды) поздней аллегорией ранней Церкви после 70 года н. э. Изначальный рассказ Иисуса (ближе к Луке и Фоме) не касался ни Страшного суда, ни отвержения Израиля.
Притча означала подрыв системы патроната. В античном мире совместный пир укреплял сословную иерархию. Приглашали только равных по статусу для обмена услугами (первые званые у Луки заняты покупкой земли, волов и женитьбой — они строят свой социальный капитал).
Главный нерв притчи по Кроссану — шок «открытой сотрапезности», приказ привести с улиц нищих, увечных, слепых и хромых. Это прямое нарушение не только сословных правил, но и кумранских уставов чистоты (1QSa), запрещавших увечным приближаться к святой трапезе. Иисус превращает стол в пространство радикального равенства без ответных обязательств.

3) Пророческий контекст Израиля и мессианский пир (Н. Т. Райт)
Райт разбирает притчу в книге «Иисус и победа Бога», полемизируя с Кроссаном:
Райт связывает притчу с ветхозаветным пророчеством Исаии (Ис. 25:6) о великом пире на горе Сион в день пришествия Мессии. Слова  гостя у Луки («Блажен, кто вкусит хлеба в Царствии Божием!», Лк. 14:15) задают именно ожидание этого мессианского Пира, однако Иисус показывает, что приглашенные первыми самодовольные хранители традиции сами исключают себя из грядущего Царства, тогда как отверженные и нищие входят в него первыми .

см. Продолжение 2