Автобиографическая статья. Эко Умберто

ЭКО УМБЕРТО (1932-2016) - итальянский учёный, философ, писатель, публицист

Автобиографическая статья Умберто Эко (1932–2016), написанная от его имени
Откуда я родом
Меня зовут Умберто Эко. Я родился 5 января 1932 года в Алессандрии, в Пьемонте, в городе, знаменитом шляпами Берсальери и сыром; отец Джулио был бухгалтером, мать Джованна — домохозяйкой. Меня, единственного ребёнка, отец прочил в юристы — по его убеждению, «хорошего служащего» не делали ни из кого лучше, чем из юриста. Я поступил на юридический, а затем, вопреки отцу, перешёл на философию: я хотел понять не то, как устроены законы, а то, как устроено человеческое понимание законов. Позднее я шутил, что стал не юристом, а адвокатом смыслов.

Семья моя была простой, и войны я видел вблизи: фашизм, оккупация, бомбёжки — всё это было детством. Когда меня спрашивали, кто я по убеждениям, я говорил: «Я вырос в одной из самых закрытых стран мира». Фашистская Италия отняла у меня доступ к внешнему миру — и дала вместо него внутренний: комиксы, радио, энциклопедии. Наверное, отсюда моя пожизненная любовь к спискам, каталогам и «опровергнутым» энциклопедиям.

В Туринском университете я занимался средневековой философией и защитил диссертацию о Фоме Аквинском — под руководством Луиджи Парейсона. Средневековье стало моей первой любовью и осталось ею до конца: люди потом недоумевали, как «автор антиутопических романов» мог быть медиевистом. А я не недоумевал: готические соборы и лабиринты — это одна и та же архитектура, только в камне и в тексте.

Открытие «Открытого произведения»
В 1962 году вышла моя первая знаменитая книга — «Открытое произведение». В ней я сформулировал идею, которая потом спутала со мной всю жизнь: современное искусство — от Джойса до джаза, от Комбса до сериалов — намеренно оставляет читателю незавершённость. Художник не диктует смысл — он строит поле возможностей, где читатель становится соавтором. «Открытое произведение» сделало меня одной из самых заметных фигур итальянской интеллектуальной культуры, когда мне было тридцать лет.

Позже я написал «Роль читателя» — о том, как текст «запрограммирован» на определённого читателя и как этот «образцовый читатель» соавторствует с автором. Я всю жизнь настаивал на одном: интерпретация — это не что угодно. Текст — не резиновый мяч, и не всякое прочтение допустимо. Когда кто-то объявляет, что «Гамлет — это, в сущности, про экологию», я не спорю — я спрашиваю: почему тогда в тексте нет ни одного слова про экологию?

Семиотика: наука о знаках
С 1960-х я стал одним из крупнейших в мире специалистов по семиотике — науке о знаках и о том, как всё вокруг становится сообщением. В 1975 году я занял кафедру семиотики в Болонском университете, а затем стал почётным профессором в Болонье и в Милане.

Что я делал в семиотике? Три вещи:

«Отсутствующая структура» (1968) — мой разбор структурализма и того, как человек строит системы знаков; эта книга и сейчас остаётся главным введением в семиотику на многих языках.
Теория «моделей читателя» — как автор создаёт в тексте «идеального» собеседника, а реальный читатель с ним то соглашается, то сопротивляется.
Теория энциклопедии — моя попытка описать культуру как сеть перекрёстных ссылок, где каждое знание связано со всеми прочими. Моя энциклопедия — не книга, а «войлок» смыслов, который невозможно разложить по полкам.
Я работал и в телевидении, и в прессе — колонки в Espresso и L'Espresso, потом в La Repubblica и Corriere della Sera; я писал об интеллектуальной культуре, о ложных откровениях, о псевдонауке. Меня называли «итальянской Парамильдией» за ироничность — я это ценил.

«Имя розы»: как я написал роман, которого не собирался писать
В 1978 году мне исполнилось сорок шесть, и я захотел изменить собственную жизнь. Я сел и стал писать роман — из удовольствия, для себя, без намерения публиковать. Я хотел поэкспериментировать: что если средневековый монах погибает не от яда, а от того, что слишком много читал?

Так родился «Имя розы» (1980). Это детектив в бенедиктинском аббатстве XIV века: францисканский монах Вильгельм Баскильский (в памяти вы его зовёте Шерлоком Холмсом в рясе) расследует серию загадочных смертей, а у истока всех смертей лежит запретная книга — вторая часть «Поэтики» Аристотеля, том о комедии. Монах-фанатик решил, что смех — оружие дьявола, и убивает всех, кто приближается к запретному знанию.

Что здесь по-моему:

Средневековье — это зеркало современности. Я писал не об истории, а о том, как идеология искажает мышление: борьба за «правильную» интерпретацию текста в XIV веке — это то же самое, что и в XX-м. Средневековые споры о бедности Христа или о наследии Аристотеля — это споры о власти.
Лабиринт как форма. Аббатство с запретной башней — это и есть моя теория знаков: бесконечные коридоры, в которых смысл никогда не лежит на поверхности. Башня-лабиринт я писал и в камне, и в синтаксисе — чтобы читатель чувствовал головокружение, как и монахи.
Смерть по цитате. Все мои монахи гибнут, следуя цитатам из Апокалипсиса. Это моя давняя идея: люди, которые слишком буквально понимают текст, опаснее всех.
Роман стал мировым феноменом: продан миллионами экземпляров, экранизирован (1986, Жан-Жак Анно), переведён на десятки языков. Меня называли «итальянским Борхесом» — я не соглашался, но и не спорил: Борхес — мой соавтор по духу.

Фуко, Баудолино, Королева Лоаны: романы, где лабиринт становится сюжетом
После «Имени розы» я не спешил. Прошло шесть лет, прежде чем я написал «Маятник Фуко» (1988) — мой самый спорный и самый мой роман. Трое итальянских редакторов, издательскихemployees, затевают игру: они создают на компьютере «План» — глобальный заговор, который связывает тамплиеров, розенкрейцеров, масонов и все тайные общества мира в одну теорию. Они играют с конспирологией — и конспирология их пожирает: сначала исчезает один, потом второй, а третий остаётся один в музее, качая Маятник Фуко, чтобы найти «центр мира».

«Маятник» — моя собственная разборка с конспирологией. Я всю жизнь изучал, как человек строит системы, в которые можно верить; и я хотел показать, что «План» — не факт, а способ мышления, заражающий человека. Люди потом обвиняли меня в том, что я «популяризирую конспирологию» — а я хотел показать её как болезнь и сделать это с юмором.

Дальше были:

«Остров накануне» (1994) — маринистический роман о веке, который «ещё не наступил»;
«Баудолино» (2000) — о вымысле как способе выжить: средневековый выдумщик сочиняет письмо Пресвитера Иоанна и строит по нему целый мир;
«Таинственное пламя царицы Лоаны» (2004) — самый личный мой роман: человек, потерявший память, возвращается к детским комиксам и журналам, чтобы понять, кем он был. Это мой роман о памяти и о том, что мы есть то, что читали;
«Пражское кладбище» (2010) — об «исторической» антисемитской подделке, «Протоколах сионских мудрецов», показанной изнутри: мой герой — редактор-составитель, который собирает фальшивку из кусков чужих текстов. Я хотел показать, как фабрикуется ненависть — механика, а не заговор;
«Нулевой номер» (2015) — мой последний роман: о редакторе, который создаёт газету «спорных» теорий — и который, сам того не понимая, становится фабрикой фейков. Это, конечно, книга о нашем времени.
«Пражское кладбище» и «Протоколы»
Позвольте мне особое слово о «Протоколах сионских мудрецов». В «Пражском кладбище» я собрал своего героя-редактора, который, как историк, рассматривал как «склейку» фрагментов разных источников: они списаны из французской сатиры на Наполеона, из немецкого романа, из «Диалогов в аду» Мориса Жоли. Это подделка — доказанная, документированная, изученная. Но она «работает» до сих пор, потому что она нужна тем, кому нужен враг. Я считал своим долгом — как семиотик и как человек, переживший фашизм, — писать о механике фальшивок. Не об идеях, а о технологии их производства. Если понимаешь механику — ты реже становишься её жертвой.

Публицистика: «человек, который защищает здравый смысл»
Я всю жизнь вёл колонки — сначала в L'Espresso, потом в La Repubblica, Corriere della Sera, La Stampa. Я писал не о политике в узком смысле, а об интеллектуальной культуре: о том, как фабрикуются «факты», как работает пропаганда, как язык искажает мысль. Я написал книги «Пять эссе об этике», «С надеждой, что не умереть», «Вертолёт на иконе» и — прежде всего — «Как вести разговор о вещах, которых не существует» (2013, с Ферруччо Паризи) — практическое руководство по распознаванию риторических уловок. Я считал это продолжением семиотики: раз я изучаю, как знаки работают, я обязан рассказать, как их используют против тебя.

Последние годы и смерть
Последние годы я прожил в Милане, продолжал писать, выступать, работать в университете. Я не выходил из зала, пока не заканчивал выступление. 19 февраля 2016 года я умер в Милане, на восемьдесят пятом году, от рака поджелудочной железы. Похоронен на Монументальном кладбище Милана.

О методе и принципах
Мои правила — простые, как и всё, что я любил:

Средневековье — это не прошлое, а зеркало. Споры о власти, о вере, о «правильном» тексте не кончаются — они меняют одежду.
Смысл — это договор, а не факт. Человек, который «находит» в тексте только то, что хотел найти, — не интерпретатор, а проекционист.
Знаки создают мир. Изучать знаки — значит изучать, как мы конструируем реальность; и потому семиотика — не «техника», а форма политической и нравственной ответственности.
Ирония — защита от мании. Я всю жизнь смеялся над идеями, в которые люди верят слишком всерьёз. Смех — это способ сохранить дистанцию, а дистанция — способ сохранить ум.
Пиши то, что интересно тебе. Мои книги — о комиксах, о монахах, о тайных обществах, о памяти — не «программа», а любопытство. Я не выбирал темы — я их замечал, когда они уже сидели во мне.
Что обо мне помнят
Меня вспоминают по-разному: как крупнейшего семиотика XX века, как автора «Имени розы» и «Маятника Фуко», как публициста, разоблачавшего фальшивки и конспирологию, как самого читаемого «профессора» итальянской культуры. Мои книги преподавали в университетах — от филологии до искусствоведения; мой «Баудолино» изучают в школах Италии; «Имя розы» стало каноном мировой литературы.

Если бы я мог сказать молодому человеку одно слово, я бы сказал: научись отличать интересное от правильного. Смысл — это то, что стоит проверять и обсуждать, а не то, что стоит верить. И помни: читатель, который не сопротивляется тексту, — это не читатель, а испуганный путник. Сопротивляйся — текст тебе это простит.