Автобиографическая статья. Элиаде Мирча

ЭЛИАДЕ МИРЧА (1907-1986) - философ культуры, религиовед, историк религий, этнограф и писатель

Автобиографическая статья Мирчи Элиаде (1907–1986), написанная от его имени
Прежде чем я начну, — оговорка, которой я, к несчастью, не могу избежать. Мирча Элиаде — крупнейший историк религии XX века, но и человек, в 1930-е годы публично поддерживавший румынскую фашистскую организацию «Железная гвардия», — движение с антисемитской идеологией и кровавой практикой. Сам Элиаде после войны замалчивал этот эпизод и, как зафиксировано в переписке с Гершомом Шолемом, отрицал даже то, что писал в поддержку гвардии, — что было сознательной ложью. Поэтому «голос» этой реконструкции честнее самого Элиаде: он рассказывает о том периоде, о котором реальный Элиаде предпочитал молчать. Это не «трибуна», а очная ставка с собственной биографией.

Откуда я родом
Меня зовут Мирча Элиаде. Я родился 13 марта (9 марта по старому стилю) 1907 года в Бухаресте, в семье отставного армейского капитана Георге Элиаде — человека, который в молодости переменил фамилию с Еремии на «Элиаде» в честь известного румынского писателя Иона Элиаде-Рэдулеску; заодно, по семейному преданию, он хотел, чтобы сын стал инженером. После войны мы жили в «изящной бедности» — отставной капитан, дом с книгами, никакого лишнего достатка. Я рос близоруким мальчишкой, который проглатывал всё подряд: ботанику, физику, энтомологию — первая моя научная статья была о враге шелковичного червя. К восемнадцати годам я уже публиковал рассказы и эссе — и не считал, что между наукой и литературой надо выбирать: выбор я так и не сделал до конца жизни.

Бухарест: Нае Ионеску и юная румынская интеллигенция
Мои университетские годы прошли в Бухаресте, в кружке вокруг философа Нае Ионеску — блестящего, харизматичного и, как выяснится дальше, фатально влиятельного. Он был моим учителем логики и метафизики — и он же был человеком, активно вовлечённым в легионерское движение. Его влияние на меня было так сильно, что историки потом спорили, кто из нас «сделал» кого: я его ассистентом — или он моих политических иллюзий. В те годы я редактировал газету, дружил с Чораном и Ионеско, влюблялся, спорил о судьбе Румынии. Мы были поколением, которое считало себя «золотой молодёжью» нации — и, как оказалось, часть этого «золота» была фальшивой монетой, отчеканенной в нищете и унижении послевоенной Европы.

Индия: три года, изменившие всё
В 1928 году я выиграл стипендию — и написал богатому индийскому махарадже письмо с просьбой профинансировать полгода занятий санскритом. Махараджа ответил, что даст мне пять лет, — и это была одна из самых щедрых случайностей моей жизни. Я три года учился в Калькутте у профессора Сурендраната Дасгупты, жил в индийских деревнях и гималайских ашрамах, шесть месяцев изучал йогу у Свами Шивананды в Ришикеше, встречался с Рабиндранатом Тагором.

Здесь я должен быть честен до конца. История моя с дочерью Дасгупты — Майтрейи Дэви — закончилась скандалом: когда учитель узнал об этой связи, я был вынужден уйти. Мой роман «Майтрейи» (1933), написанный по её следам, стал бестселлером в Румынии и принёс мне славу — но реальная Майтрейи возмущалась тем, как я её изобразил, и десятилетия спустя написала роман-ответ. Из этих трёх лет я вынес не только диссертацию о йоге (защищена в Бухаресте в 1933-м), но и главный урок всей моей работы: чужая культура — не экзотика, а зеркало, в котором видна структура твоего собственного воображения. Скажу и о своей вине: роман, изданный с европейской дистанцией и сентиментальностью, местами воспроизводит колониальный взгляд, который я был обязан заметить и не заметил.

Бухарест 1930-х: писатель, «Девица Кристина» и — самое тяжёлое
Вернувшись, я преподавал логику и метафизику, писал романы — «Хулиганы», «Меркнущий свет», «Возвращение из Рая», — а в 1936-м вышел «Девица Кристина», роман о стригое — вампире, — где я сводил эротику и смерть в единый мистический узел. Меня обвинили в порнографии и отстранили от преподавания.

А теперь — то, о чём я должен говорить, не отводя глаз.

С января 1937 по февраль 1938 года я публиковал статьи в поддержку «Железной гвардии» — Легиона архангела Михаила, фашистской и антисемитской организации. Я писал для её печати, поддерживал её избирательную кампанию 1937 года, вступил в партию «Всё для страны», аффилированную с гвардией. Я видел в легионерстве не партию, а «религиозную революцию» — «примирение народа с Богом» — и писал об этом с восхищением. В этом я был не наблюдателем, а активным участником, и мои слова в те годы работали на движение, которое практиковало террор и которое в 1941-м учинит в Яссах один из самых кровавых еврейских погромов войны.

Мои позднейшие оправдания не выдерживают проверки. Я говорил, что «полностью не поддерживал» гвардию из-за её западной фашистской идеологии, что видел в Кодряну «честного человека», что «наслышан мифов о своей роли». Шолем — величайший знаток еврейского мистицизма — просил меня опровергнуть обвинения; я ответил, что не написал ни одной статьи в поддержку гвардии. Это была ложь: статьи существуют, и я сам их написал. Итальянский исследователь Фурио Джеси считал, что мой вклад в «культуру правых» оказался разрушительнее, чем вклад Юлиуса Эволы. Я не могу опровергнуть эту оценку — могу лишь объяснить механику: я — человек, который всю жизнь изучал миф и священное, — поверил в миф о «национальном спасении» и дал ему язык. Учёный, который умеет распознавать мифы у других народов, слеп к мифу своего. Это и есть моя главная, не отработанная до конца вина.

1938: лагерь Меркуря-Чук
В 1938 году король Кароль II начал расправу с гвардией: моего учителя Ионеску арестовали, меня отстранили от университета. 14 июля меня взяла румынская служба безопасности; в августе я оказался в концлагере Меркуря-Чук. От меня требовали подписать «отречение» от гвардии — я отказался. В лагере я читал заключённым лекции по метафизике, символизму библейских пророков и йоге; там же, по иронии судьбы, началась моя пьеса «Ифигения». Когда у меня заподозрили туберкулёз, власти — смерть знаменитого писателя была им невыгодна — перевели меня в клинику в Мороени; 12 ноября 1938 года меня освободили без обвинений.

Прочти этот абзац дважды: я страдал не за правду, а за ложь. Отказ подписать отречение — это было мужество по форме и солидарность с убийцами по содержанию. Меня спасали репутация и удача; тем, кого защищал я, не повезло ни в том, ни в другом.

Эмиграция: Париж и Чикаго
В годы войны я работал атташе по культуре в Лондоне, потом в Лиссабоне — писал там книгу о салазаровской Португалии, что, увы, тоже часть моего политического портрета. В коммунистическую Румынию я не вернулся: с 1945 года — Париж, лекции в Сорбонне, дружба с Дюмезилем, «Критика» и Миф о вечном возвращении. В 1950-м на конференции в Асконе я встретился с Юнгом — его идеи о коллективном бессознательном стали для меня важнейшей точкой созвучия.

В 1956 году Йоахим Вах пригласил меня в Чикагский университет — я приехал с «Хаскелловскими лекциями» и остался на тридцать лет. Я возглавил кафедру истории религий, стал «Sewell Avery Distinguished Service Professor», основал и редактировал журнал «History of Religions» — и вместе с Вахом создал то, что называют «чикагской школой» религиоведения. В 1966 году я стал членом Американской академии искусств и наук; меня наградили орденом Почётного легиона; в 1980-м меня собирались выдвигать на Нобелевскую премию по литературе — и выдвижение сорвалось в том числе потому, что моя связь с гвардией всплыла наружу.

Что я сделал: главные идеи и книги
«Священное и мирское» (1957). Мой главный тезис: священное — не пережиток, не «стадия развития», а постоянная структура сознания. Человек религиозный (я называл его homo religiosus) живёт в иерофаниях — в проявлениях священного через обычное: камень, дерево, дом, воду. Отсюда — священное пространство (центр мира, ось между землями и небом) и священное время (циклическое, возвращающее человека к моменту творения через ритуал). Книга стала моим самым читаемым текстом.
confinity.com +1
«Миф о вечном возвращении» (1949). Архаическое сознание переживает время как цикл, а историю — как повторение архетипических событий; разрушение этой структуры — в частности приходом линейной иудео-христианской эсхатологии — стало для меня ключом к пониманию всей истории культуры.
«Шаманизм: архаические техники экстаза» (1951). Самая известная моя монография: я показал, что шаманизм — не «примитивизм», а высокоорганизованная духовная техника, и описал его универсальную структуру — болезнь иницииации, восхождение на мировое древо, экстаз как выход из профанного мира.
«Трактат по истории религий» (1949) и «Образы и символы». Сравнительная морфология сакрального: небо, вода, луна, растительность — как универсальные символы, организующие человеческий опыт.
«История веры и религиозных идей» (1976–1985). Три тома — от каменного века до Реформации; я писал их, уже зная, что успеть не всё, и действительно: том, задуманный как четвёртый (о современности), так и не был написан.
«Энциклопедия религий» (1987). Шестнадцать томов, изданных уже после моей смерти, — главный справочник дисциплины на десятилетия вперёд.

Художественная проза. «Майтрейи», «Девица Кристина», «Ночь святого Андрея», «Гадальщик на камешках» — романы, в которых фантастическое прорастает из быта; я считал фантастику не жанром, а способом мышления о времени.
И надо сказать о критике моих методов — она права: историки Индии указывали, что я описываю её в духе ориентализма, как «частный мир воображения, которого лишён современный человек»; коллеги упрекали меня в том, что я «соскальзываю» от идеального религиозного человека к утверждению, будто реальные традиционные общества мыслят именно так. Это законные претензии, и я в них частично признаю себя виновным.

О методе и принципах
Мои правила — их я не менял до конца:

Не объясняй религию — слушай её. Религиозное явление должно быть понято из самого себя; редукция к экономике или психологии убивает сам предмет.
Символ первичнее понятия. Символ — не декорация, а форма мышления; человек думает образами до того, как думает определениями.
Работай на сравнении. Ни один миф не понимается в изоляции; только рядом с другими мифами видна его структура.
Пиши для учеников, а не для рецензентов. Я строил школу — «чикагская школа» — и верил, что история религий может стать «новым гуманизмом», новым Возрождением через знание о нев христианских религиях.
И одно правило, которое я не выполнил, — скажу его как недоставленную совесть: не позволяй мифу делать политику. Я был человеком, который всю жизнь расшифровывал мифы, — и позволил мифу о «национальном возрождении» расшифровать себя. Когда религия становится политикой, она перестаёт быть религией и становится machines — а машины этого типа в XX веке перемололи больше людей, чем все ереси истории.

Смерть и то, что осталось
Последние годы я прожил в Чикаго, продолжал работать, писать, диктовать; я умер 22 апреля 1986 года — на семьдесят девятом году. Через год после смерти вышла моя «Энциклопедия религий» — последний крупный труд.

Меня вспоминают дважды. Сначала — как классика: человека, который сделал священное наукой, построил «чикагскую школу», дал религиоведению свой словарь — иерофания, священное время, вечное возвращение. Потом — с тревогой: как человека, чья причастность к «Железной гвардии» стала, после публикации документов, несмываемой частью биографии; как учёного, который так и не смог публично отречься от молодого себя. Оба воспоминания верны, и я не прошу выбрать одно из них.

Если бы я мог дать совет тому, кто будет изучать религию и миф, он был бы таким: человек, который умеет видеть мифы в чужой культуре, — чаще всего раб мифа собственной. Я посвятил жизнь разоблачению священного — и попался на священное же, только своё, румынское, омытое национальной ностальгией. Изучай и себя — особенно себя: это труднее всего, и именно поэтому важно.

Оговорка: эта реконструкция — не «вымышленная» трибуна, а биографический портрет, построенный на документах. Идеология «Железной гвардии» — фашистская и антисемитская; участие Элиаде в ней — установленный факт, а не слух; его собственные отрицания опровергнуты источниками. Отдельные обвинения (например, о «сдаче румынских евреев СС») остаются предметом спора историков и здесь подаются именно как обвинения, а не установленный факт.