Ты не найдешь ответ Глава 4

Глава 4

Так прошло пять лет. Мира пошла в школу, но, к счастью для Адама, в параллельный с ним класс. Однако это не мешало учителям сравнивать их успеваемость. Адам не понимал, как это возможно, но это было очевидно: абсолютно все, за что она ни бралась, давалось ей легче, чем ему.
— Эй, перестань притворяться! Почему ты ведешь себя по-другому, чем в школе? — спросил он ее однажды.
— А почему мама ведет себя на людях не так, как дома? Что насчет тебя? — ответила она. И она была права. Дома мать была требовательна и даже жестока по отношению к ним, тогда как на публике, если они выходили вместе в магазин или прогуляться, — она никогда даже голоса не повышала. “Как можно так притворяться и ни разу не спалиться?” Каждый раз задавал себе этот вопрос Адам в отношении сперва матери, а теперь и Миры. “Я такой же, как они”, следом подумал Адам, “Я тоже притворяюсь. Каково будет удивление моих друзей и учителей, когда они узнают правду обо мне”. Это постоянное двуличие, игра двух ролей, изматывала его. Он уже и сам не знал, какой он на самом деле: тринадцатилетний подросток, который просто пытается хорошо учиться, делать все, чтобы быть хорошим сыном. Или бездарный в учебе, который благодаря усидчивости очень умело притворяется сообразительным, завидующий чужой способности на лету схватывать то, над чем ему самому нужно корпеть часами, и готовый на все, лишь бы мама похвалила его. Этот диссонанс разрывал его изнутри.
В это же время Мира словно была сделана из другого теста, чем все остальные. Адам с трудом усваивал математику и часто просил папу помочь в решении задач. Несмотря на то, что его школьные отметки были почти идеальны, каждую хорошую оценку, каждый с отличием выполненный тест или контрольную работу, все это он получал с огромным трудом. Мира же не просила помощи никогда и не тратила на домашнюю работу больше пары часов в день, а иногда и вовсе успевала сделать все во время школьных перемен. В отличие от Адама, у нее не было дополнительных занятий. Адам ходил в художественную школу и после учебы шел сперва туда и только затем возвращался домой. Но и дома Мира не появлялась, пока не стемнеет. Сперва мама брала ремень и использовала на ней ровно те же методы, что до этого на Адаме, но, так как это ничего не меняло, она сдалась и ограничилась непрекращающейся бранью. Можно было заранее определить, дома Мира или нет, по крикам, которые слышались за километр. Адаму все это казалось ужасно несправедливым. “Почему я должен ходить в художку, тогда как она после школы может делать абсолютно все, что хочет?” И при этом правило быть в досягаемости маминого голоса, видимо, на нее тоже не действовало. Никто не знал, где она и чем занимается. Единственное условие, которое она выполняла — быть дома до восьми вечера.

В девять вечера был обязательный сбор — общая молитва. Ее нельзя было пропускать.  Все вставали на колени в круг и брались за руки, тогда как отец возносил руки ладонями вверх и благодарил Господа за прошедший день. Пятью минутами ранее мама Адама и Миры наставляла его, что именно говорить:
— Поблагодари, что дети учатся хорошо. И попроси, чтобы с Мирой ничего не случилось пока она таскается неизвестно где, —наставляла она его. Отец говорил ровно то, что ему сказано было сказать. При повторе слова теряли смысл, но таковы были правила и Адма не мог себе представить, чтобы он когда-либо пропустил вечернюю молитву. Это было невозможно.

Так как жалоб из школы на Миру не поступало, а наоборот, учителя на родительских собраниях хвалили ее за тихое поведение, сообразительность и всегда готовые уроки, — мама решила закрыть глаза на ее непослушание. В конце концов, это не было чем-то серьезным, хотя для Адама она такого исключения не делала.
При этом и сам Адаме уже отчетливо чувствовал то, что никогда раньше не испытывал, и уже тысячу раз успел пожалеть, что когда-то захотел иметь братика. Мира не причиняла ему никакого вреда, но именно из-за нее он словно бы отошел на второй план и в школе, и дома. Единственное, что она ему оставила — это художественная школа. Но там он и без нее был далеко не на первом плане. Здесь, как бы усердно он ни работал, он видел, насколько он отставал от своих одноклассников, и то, что он старается, было видно через линии, которые он проводил, через чересчур часто используемый ластик, через видимую фальшь и работу словно “под копирку”. Он не умел рисовать из головы или по памяти. Он легко мог срисовать чужую работу, используя чужой стиль. В каждом наброске он чувствовал, словно пытается обмануть не только других, но и себя. И одновременно он отрицал и не хотел признавать, что у него нет таланта. Что он пустышка. Школа и успеваемость там — были предметом его гордости, пока не появилась Мира. Она нарушила прежнее течение его жизни, теперь даже здесь он был просто очередным “среднячком” на ее фоне. Несмотря на то, что ее оценки были ниже его, стоило учителю вызвать ее к доске, как она без колебаний давала правильный ответ, тогда как он тратил часы на подготовку и все равно ошибался в ответе. Он начал учить больше, дольше практиковаться, но это лишь злило его еще сильнее, так как он видел, что Мира получает все без усилий. Он даже пытался найти способ заставить Миру не ходить в школу какое-то время, чтобы та пропустила программу и ей было тяжело нагнать класс. Чем дольше это продолжалось, тем больше подобных навязчивых мыслей его посещало.

Мира не была склонна делиться с домашними, где она и чем занимается после школы и мать давно перестала настаивать на этом. Хотя Мира каждый раз, когда уходила, предупреждала об этом.
— Мам, я пойду погулять, — говорила она, возвращаясь после школы и ставя рюкзак у себя в комнате рядом со столом.
— Ой, да делай ты что хочешь, — всегда раздраженно отвечала мать.
С прошлого года у них в доме случилась перестановка. Мире с Адамом на тот момент уже исполнилось по двенадцать лет, и они не могли продолжать жить в одной комнате. Двухъярусная кровать была перенесена в комнату отца, где теперь вместе с ним жил Адам, а кровать, на которой раньше спал отец, была отдана Мире. Так как из-за этой перестановки двухъярусная кровать, которая раньше выполняла роль стены исчезла, Мира, чтобы отгородить свою комнату от зала, соорудила довольно надежную конструкцию из реек, которые нашла на какой-то стройплощадке и повесила на них шторку. Каждый раз, когда мать была не в духе, она врывалась к Мире в комнату и вырывала эту имитированную дверь, и каждый раз Мира с прежней методичностью делала все с самого начала. Адам до сих пор не мог мириться с тем, что его комната, комната, которая ПО ПРАВУ должна была принадлежать ЕМУ, была отдана ЕЙ.

Поэтому, когда у Адама выдавался свободный вечер без художки и он успевал сделать домашнюю работу в классе во время перемены, он увязывался за Мирой, пытаясь проследить, чем она занимается. Каково было его удивление, когда он обнаружил, что она все это время уходила за окраину деревни и делала ровным счетом ничего. Это место напоминало свалку, но такую, которую решил по своему желанию создать один человек, а точнее, одна семья. То там, то здесь валялось бесчисленное количество использованных баллонов из-под лака для волос или дезодорантов, старой посуды и бывших в употреблении памперсов. Здесь же валялась разбитая микроволновка, чайник и кухонные весы. Все это громоздилось огромной кучей — что-то уже выцвело и заржавело, и было понятно, что это “что-то” здесь лежит годы. Что-то выглядело так, словно было выброшено пару недель назад. Здесь было ни души. Мира оборудовала площадку неподалеку от этой свалки — на земле из камней был выложен круг. Мира на время скрылась за свалку и вернулась уже с охапкой хвороста, который, видимо, был приготовлен заранее. Она бросила хворост внутрь круга, затем отошла к свалке и подняла оттуда что-то прозрачное, словно осколок чего-то. Когда она опять повернулась к Адаму, в руках у нее была линза от очков. Адам уже знал, зачем: когда они с родителями выбирались на пикник, они брали с собой банку с оргстеклом — это были не только старые линзы от очков. Как-то они нашли огромное прозрачное покрытие для стола, и отец разрезал его на кусочки, которые они затем использовали для розжига каждый раз, когда нужно было затопить баню или развести костер во дворе. Мама боялась использовать специальную жидкость для розжига, а без нее и без стекла развести и поддерживать огонь было сложнее.
Так что теперь, когда Адам увидел в руке у Миры линзу от очков, он понял, что она собирается делать. Она наклонилась над кучей с хворостом, поднесла спичку к осколку и подожгла. Подождала несколько секунд, пока он разгорится. Так как оргстекло не проводит тепло и горит долго, она не торопилась и наблюдала, как пламя равномерно поедает края стекла. А Адам наблюдал за ней из своего укрытия. Он спрятался в небольшом углублении между корней древа — почва была неровная, на шагов сто это были валуны и овраги, и затем начинался лес. Адам наблюдал за движениями Миры: вот она поднесла стекло к хворосту — осень только наступила и хворост был сухой, что упрощало задачу. К тому же было безветренно. Пламя некоторое время упрямилось и нехотя перешло на сухие ветки. Мира подложила осколок стекла под низ в самый центр хвороста, опустилась на корточки и стала наблюдать. Ее голова была опущена на колени, а лицо повернуто в сторону Адама. Было еще светло, и он очень хорошо видел выражение ее лица. Глаза были полуприкрыты, и она словно завороженная смотрела на то, как постепенно огонь начинает разгораться. Он с треском пожирал сперва самые тоненькие палочки и затем перекидывался на более крупные. Ветра почти не было, но иногда он слегка менял направление дыма, и серая дымка окутывала Миру. Когда это происходило, она закрывала глаза и слегка зажмуривалась. Около глаз на ее веснушчатом лице проступали тоненькие морщинки. В этой тишине, прерываемой звуком горящего хвороста, прошло не больше десяти минут. И внезапно Мира села на землю, опустила лицо в запачканные ладони и заплакала.