Пасхальный подарок

В кафедральном соборе было жарко от свечей, торжественно и тесно. В самом первом ряду, аккурат за спинами городского головы и начальника местного УВД, стояли трое неразлучных друзей.
Алексей Исаевич, солидный мужчина с бородкой клинышком, местный классик, автор трех томов прозы о духовных скрепах провинции и по совместительству начальник отдела в областном управлении культуры, крестился широко и основательно. Рядом с ним с благостным лицом замер Дмитрий Антонович — чиновник областной администрации с выправкой старого аппаратчика. Замыкал трио Андрей Макарович, доцент факультета народных инструментов института культуры. Его тонкие музыкальные пальцы бережно прикрывали пламя свечи от сквозняка.
Всё было «чинно и благородно». Друзья обменивались многозначительными, исполненными тихой радости взглядами, всем своим видом показывая: вот она, подлинная, возрожденная Русь, и они — её верные столпы.

Через пару часов стол в просторной гостиной Дмитрия Антоновича ломился от яств. В центре возвышался гигантский кулич, окруженный крашеными яйцами, осетриной, икрой и запотевшими графинами. Жены суетились с тарелками, а мужчины, расслабив галстуки, предались воспоминаниям.
Дмитрий Антонович окинул взглядом изобилие и снисходительно усмехнулся:
— Эх, братцы, смотрю я на это великолепие и вспоминаю восьмидесятые. Когда я в горкоме инструктором трудился, о таком столе можно было только мечтать. Помните наш паек? Баночка шпрот, палка «Краковской» да бутылка «Столичной» по великому блату. И ведь сидели, радовались!
— Времена были вегетарианские, — поддержал Алексей Исаевич, отправляя в рот кусок семги. — Бездуховные. А теперь — благодать.
Андрей Макарович, уже успевший опрокинуть третью рюмку, грустно вздохнул и посмотрел на свои руки.
— Благодать-то она благодать, Дима. Только вот для искусства простора нет. Я ведь в девяностые как думал? Рухнут оковы, придет свобода, и мой джаз-бэнд наконец-то развернется во всю ширь! Стадионы, филармонии... А что на деле? Приходится по маленьким клубам да заштатным фестивалям мыкаться. Широкой публике джаз не нужен.
Алексей Исаевич промокнул губы салфеткой и с видом глубокого знатока народной души изрек:
— Народ не тот. Не дорос еще наш человек до высоких материй. Ему бы чего попроще.
— А давайте для души! — оживилась супруга Дмитрия Антоновича. — Андрей Макарович, ну сыграйте что-нибудь, вы же у нас талант!
Макарович не заставил себя упрашивать. Он пересел к старинному немецкому пианино, пробежал пальцами по клавишам, и запел вкрадчивым, полным страсти баритоном:

О нагаженная постель,
О безумный, нежный грех!
Закружила нас метель
Самых низменных утех.

Последние аккорды затихли. В гостиной повисла неловкая пауза. Жены опустили глаза в тарелки — всё-таки светлый праздник Пасхи, а тут такие «низменные утехи» и «нагаженная постель». Дмитрий Антонович смущенно кашлянул в кулак.
— М-да... Весьма... откровенно, — нарушил тишину кто-то из дам. — А кто автор?
— Как, вы не знаете? — всплеснул руками Алексей Исаевич, мгновенно сориентировавшись. — Андрей Макарович пишет прекрасную музыку!
— Его балалаечники тоже пишут? — с ехидцей поинтересовался Дмитрий Антонович.
Андрей Макарович страдальчески закатил глаза:
— О Господи! Хотя бы сегодня не напоминайте. Кафедра народных инструментов — это мой крест.
— Ладно, не будем, Андрей Макарович, — примирительно улыбнулась хозяйка дома. — А стихи тоже ваши?
— Нет, автор этого шедевра — Михаил Кузмин, — с гордостью произнес пианист.
— Ах, да! — просветлел лицом Алексей Исаевич. — Серебряный век... Какая глубина, какая трагедия духа!
Смущение слушателей мгновенно испарилось, уступив место благоговейному трепету перед высокой культурой. Кто-то из женщин с глубоким сожалением вздохнул:
— Россия, которую мы потеряли...
Воодушевленный успехом и окончательно расчувствовавшийся от выпитого коньяка, Андрей Макарович снова ударил по клавишам. На этот раз мелодия зазвучала маршево и пафосно. Запрокинув голову, доцент затянул:

Немецкий щит и русская отвага
Слились в один решительный удар.
И вышлет мир из сталинского ада
Свободы чистой благодатный дар.

Гости зааплодировали, восхищаясь широтой музыкального диапазона маэстро и его бескомпромиссной исторической позицией.

Ближе к полуночи, когда дамы ушли на кухню убирать посуду и обсуждать рецепты куличей, трое друзей засобирались. Женам было объявлено, что необходимо срочно заехать «поздравить одного очень важного человека из епархии, буквально на полчасика, чисто по-христиански».
Черный служебный внедорожник Дмитрия Антоновича мягко шуршал шинами по ночному асфальту, увозя друзей на окраину города, в тихий частный сектор. Машина остановилась у глухого кирпичного забора с коваными воротами и скромной неоновой вывеской «Банька на дровах».
Друзья вышли из машины, поправляя пиджаки и предвкушая продолжение банкета. У массивной дубовой двери "баньки" их уже встречал администратор с вежливой улыбкой.
Алексей Исаевич, хитро прищурившись, толкнул в бок Андрея Макаровича:
— Дима приготовил нам подарок на Пасху?
— Точно-точно, — расплылся в довольной улыбке Дмитрий Антонович, доставая из кармана пухлый бумажник. — Жертвенные агнцы!
Дверь заведения гостеприимно распахнулась, выпуская в прохладную весеннюю ночь клубы ароматного пара и звонкий девичий смех. Праздник продолжался.