Смерть на ярцевской фабрике часть 3

Ярцевская бумагопрядильная фабрика была построена в 1873 году. Её основателем был - Алексей Иванович Хлудов.
23 января 1882 года в пятиэтажном корпусе случился пожар в прядильном отделении во время разборки хлопка и спуска его сверху по специальным деревянным трубам. Густой едкий дым от горевшего хлопка наполнил весь корпус и повалил из окон. Рабочих не выпустили с фабричного двора. Вместо немедленной эвакуации работников, директором было принято решение запереть уставших после смены прядильщиков внутри здания, чтобы все силы были брошены на тушение имущества. Сохранность фабрики была для руководства важнее человеческих жизней, ведь даже сторожи снаружи отгоняли прибежавших с округи жителей, которые пытались помочь заточенным работникам.
Бесчеловечное решение обрекло сотни людей на гибель. Зарево пожара на 10 верст вокруг осветило окрестности, а от громадного пятиэтажного корпуса остались лишь одни каменные стены. После этой трагедии осталось семь возов трупов. К сожалению, за гибель людей никто не был наказан. Алексей Иванович быстро ликвидировал последствия пожара, и 23 марта 1883 года станки вновь заработали.

Как всё происходило? Попробуем разобраться на основании источников тех лет…

НА МЕСТЕ КАТАСТРОФЫ

Под вечер 23-го января страшное зарево осветило нашу окрестность, разгораясь с каждой минутой всё ярче. Словно где-то горел целый город, освещая небо и землю. Лес светился насквозь, строения и высокая белая колокольня казались в огне. Люди выбегали за ворота и, судя по направлению, решили, что горит «Хлудовщина».

Горела действительно знаменитая в летописях Духовщинского уезда хлопчатобумажная фабрика купца Хлудова, и к пяти часам утра от каменной пятиэтажной громады остались одни только стены.

Слух о пожаре быстро разнёсся по окрестности и в Ярцево стали со всех сторон стекаться крестьяне, торопясь узнать о судьбе своих родственников, так –как едва ли найдётся такая деревня, которая не выделяла бы из своей среды несколько человек на хлудовщину. Слухи шли весьма недобрые: говорили что в момент пожара фабрику по приказанию директора заперли и двери были выломаны самими рабочими силой, уже после того, как многие успели погибнуть.

Я посетил Ярцево через день после катастрофы.
Издали пожарище вовсе не представляло обычных следов разрушения, даже стены сгоревшего здания почернели лишь кое-где на самом верху, и только подъехав ближе, можно было заметить, что нет ни трубы, ни крыши, ни стекол в окнах и что громадный каменный корпус со всеми своими пятью этажами представляет собой один лишь остов, сквозные стены которого, казалось, готовы были рухнуть при первом напоре ветра. Даже соседние постройки, каменные и деревянные, уцелели нетронутые пламенем, вся сила которого сосредоточилась внутри горевшего здания. Уцелело расположенное невдалеке жилище «хозяйского сына», славного Михаила Алексеевича – прелестный маленький палаццо в русском стиле, смотрящий своим переднем фасадом, своими больведерами и балкончиками на реку Вопь, вокзал и в пробегающее вдали полотно железной дороги. Равным образом огонь пощадил каменные казармы и маленькие деревянные домики которые как будто убегают в глубь соснового леса, раскинувшись по берегу Вопи.

За исключением мрачно поднимающихся стен сгоревшего здания, пожарище, да и вся хлудовщина не представляла в эту минуту ничего печального: напротив, заметно было особое оживление. По дороге от вокзала беспрестанно попадались толпы рабочих, мужчины, женщины, девушки, одетые по-городски и совсем маленькие дети, которые не отставали от взрослых парней: они шли маленькими группами и, встречаясь, перекидывались словами.
У дверей Хлудовского пале стояла красивая пара в блестящей ямской упряжи, другая подвезла на всех рысях какой-то жбан. Лакей с салфеткой в руках беспрестанно выбегал на крыльцо, впуская и выпуская каких-то господ в енотовых шубах. По площади тянулся обоз с огромными тюками, откуда выглядывали клочки ваты.

Перед сгоревшим зданием опять группы рабочих, женщины в красных платках, мужчины в синих поддёвках или дублёнках. Ботинки, сапоги, меховые воротники на шубах – тут не было и следов бедной Смоленской деревни с её лаптями и зипунами: это был фабричный уголок Москвы, напоминавший своим оживлением скорее канун праздника, нежели другой день после катастрофы.
Весь ужас пожара сосредоточился в самом здание фабрики. Громадный корпус представляет одну сплошную руину, внутри которой, как гигантские пауки, лепились кое-где по белым стенам колёса с проводами, висели железные полосы, болты, крючья, засовы.

Весь нижний этаж был завален грудами поломанного железа в виде беспорядочной массы нагроможденных одна на другую машин. В окна без стекол и рам выглядывали зубчатые колёса, формы круглые и продолговатые, станки, винты, гайки, сталь, трубы, железо – всё летело сверху вниз, раскалённое до бела в калильном жаре этого ада, и теперь лежало кое-как одно на другом, представляя страшную картину разрушения. Эти чёрные железные скелеты с торчащими вверху поломанными членами наводили невольный ужас. Наружная деревянная лестница, сгоревшая до половины, как будто висела в воздухе.

Вся сила пламени сосредоточилась внутри здания, где огонь, не встречая препятствий, свирепствовал между четырьмя стенами, уничтожая рабочие материалы, машины, полы, потолки, стропилы, балки. Этаж за этажом проваливались вниз, образуя вверху пустоту, откуда поднимались целые столбы огня и дыма. Теперь не было ни огня, ни дыма, и обгоревшее многоэтажное здание выделялось мрачным силуэтом на фоне соснового леса среди каменных и деревянных построек.

Как всякая катастрофа, пожар был темой разговоров, сопровождаемых ужасающими подробностями. Прислушиваясь к толкам в различных группах, расспрашивая взрослых и детей, мы везде слышали настойчивое повторение одного и того же. Это были драгоценные показания, по горячим следам, очевидцев, которые сообщали то, что видели и слышали сами, и говорили искренно, не боясь, что их слова попадут в протокол, а они очутятся в положении не то подсудимых, не то свидетелей.

Все показания сводились к тому, что когда директор фабрики, англичанину Миленчу, сообщили, что в трепальном отделении пожар, то, не прекращая работать, он прежде всего велел запереть двери и поставил у входов сторожей, закупорив таким образом массу людей в здании, где начался пожар.

Машины были в полном ходу, новая смена людей только что заняла своим места у станков, и среди оглушительного грохота машин никто не подозревал грозившей опасности до тех пор, пока огонь не пробился из трепального по другим отделениям. Захваченные в врасплох рабочие бросились к выходу. Выход оказался запертым. Тогда настал тот ужасный момент, когда в инстинкте самосохранения люди забывают все, и каждый думает лишь о том, как бы спастись во что бы то ни стало самому. Массой овладела паника, лишившая последний искры рассудка этих несчастных: слыша сзади себя грохот машин, которые не переставали действовать до одиннадцати часов вечера, треск пробирающегося в отверстия огня, в дыму и копоти, все они бросились вниз, перегоняя друг друга, падая и заграждая собой площадки и лестницы.
Рассказывают, что нижние отделения оказались тоже запертыми, и чтобы добраться до общего выхода приходилось вначале разбить собственные двери. Безумные крики ужаса и отчаяния огласили фабрику с одного конца до другого: многие стали бросаться в окна, не разбирая этажей, пока наконец, с помощью прибежавших слесарей, двери были выбиты, приставленные сторожа отброшены и толпа, повторяя обычные в этих страшных случаях сцены, стремительно повалила на улицу.

- Зачем же вас заперли? Спрашиваем мы, подходя к группе рабочих, стоявших перед сгоревшим корпусом.

- А думали народ огонь погасит! Говорит, несколько подаваясь в перёд, высокий мужик в дублёнке. Директор так полагал, что можно будет машины отстоять.

- А может, какого либо беспорядка или воровства опасался, прибавляет кто-то в толпе. Запер, а почему запер – мы этого не знаем.

- Неделю тому назад, продолжает мужик в дублёнке, в трепальной тоже загорелось – тогда погасили. И теперь бы отстояли, если бы мастера не были пьяны.

- Ну, а как слышно насеет народа: много погибло?

- Про это не сказывают: видели мы, что подвод семь навалили, лежали как брёвна, а кто их знает – живые либо мёртвые.

- Возьмите, господин, то подхватывает парень в синей поддёвке: как в этой толкотне народу не погибнуть, когда лезли один на одного как попало? С испугу народ ошалел: иной и двери не мог найти: стоит перед стеной и плачет. Что тут на нижней площадке было - страшно подумать,: по народу, не разбирая, как по мосту шли.

- Да! Кабы не слесаря, и без огня друг друга бы подавили: они, как выломали дверь, да как дали сторожу в ухо, так народ и повалил словно волна, без удержу.

- Мы, дяденька думали, что погореть должны, трогая меня за рукав произнесла девочка с каким-то странным, почти старушечьем лицом. Вверху горит, внизу – заперто.

- Ты же с какого этажа?

- А я в катушечной, с самого с пятого. Как увидели мы огонь, как закричали, и побежали. Бежим и кричим. Прибежали, а двери заперты. Тут кто в окна полез, кто с испугу попадал. Одну беременную женщину с третьего совсем задавили. Тут же и ребёнок сейчас. Положили её на рогожку и потащили.

Маленькая старушка оказалась мещанкой города Ельни. Их тут целое семейство: мать, три дочери, тётка и два брата. Дома остался отец и другие два брата поменьше. Она работала в катушечной, зарабатывала около 11 рублей в месяц и рассуждала обстоятельно, как настоящая старушка, о цене на хлеб, о дороговизне припасов, о том, что необходимо работать.

- У нас семейство большое, а в Ельне работа плохая. Тут было хорошо устроились, да вот поди ты горе какое! Взглянула она на фабрику, в тот уголок пятого этажа, где, работая на катушках, успела преждевременно состариться.

На вопрос: трудно ли работать? Женщины и девушки говорили, что трудно только сначала, пока не привыкнешь.

- С начала работы каждый человек должен переболеть с непривычки. Шум очень большой. Всё это трещит, гудит, вертеться, словно вокруг тебя ходит. Другая выскочит на двор и качается после всего этого словно шальная.

Между тем вокруг так и сыпались эпизоды страшной ночи во время пожара. Один рассказывал о мальчике, который весь, обгорев, с пылающими волосами и в горящей рубашонке бегал взад и вперёд, не сумев попасть в дверь. Другой горевал о парне, который бросаясь от окна к окну крикнул: «Прощайте братцы! Я погибаю!», и пропал в пламене. Повторился опять рассказ о беременной женщине.

Случай с беременной женщиной приводился особенно часто. Видно было, что он произвёл на толпу страшное впечатление, как своей необычностью, так и обстоятельствами, которыми он был вызван. Рассказы о женщинах, парнях и детях погибших в огне или задавленных в суматохе общего бегства, шли нескончаемой нитью, прерываясь возгласами ужаса тех самых людей, которые видели всё это вблизи или испытали на себе последствия роковой ночи.
Таким образом все услышанные нами факты приводились к такому заключению, что единственной причиной гибели, мучений и искалечения стольких людей было варварское приказание директора Миленча запереть выходы в то время, когда на фабрике начался пожар. Имея своей выгодой спасти машины, дорожа хозяйским добром, он обрекал на мучительную смерть сотни русских рабочих, беременных женщин, подростков и детей, которые буквально потом и кровью способствовали процветанию фабрики и благосостоянию самого англичанина Миленча. Вместо того, чтобы уведомить о пожаре в самом начале пока он ещё не принял больших размеров, остановить машины, прекратить этот адский мешающий сосредоточить своё внимание на чём бы то ни было, кроме ватера, мотовил или ещё на каких-то машинах, директор, зная все условия фабричной обстановки, зная, кроме того, что соприкосновение газа и паров с огнём может иметь губительные последствия для целого населения, не только оставляет рабочих на произвол судьбы, но, преграждая единственный путь к спасению, устраивает такую давку, в которой люди идут по телам других людей как по мосту и, достигнув наконец выхода находят двери запертыми.

Народ толкует о трупах, спрятанных у Хлудова на конюшне. О возах, где люди были навалены как брёвна. О родителях, мужьях и жёнах, которые не находят своих, намекают, что много тел должно находится под грудами железа и машин – но всё это так же не может служить действительным указанием на истинные размеры бедствия, так как число жертв, какое бы оно ни было, не может быть выражением степени виновности директора Миленча.

В настоящую минуту трудно даже представить, как последствия поведёт за собой внезапное прекращение работ. Фабрика была центром, куда народ стекался из городов и деревень. Иногда сюда переселялись целыми семьями. Миллионная фабрика с её заработками и праздничными увеселениями отбила от земли, отучила от труда. Фабричная жизнь деморализована, внося в простые деревенские нравы порчу своей городской цивилизации. Но она поила, кормила, одевала, помогала платить подати, и перед жгучим вопросом о насущном куске хлеба отступал на задний план отвлечённый вопрос о нравственности.

Теперь, с закрытием фабрики в середине зимы, когда работы достать негде, вопрос о насущном хлебе становится ещё жгучее и неотложнее.