Пепел и порох

Философский трактат
.....Я пишу эти строки в маленьком кафе на углу, где по вечерам зажигают лампы под зелёными абажурами. За окном идёт тот медленный осенний дождь, который не обещает ни грозы, ни прояснения. Он просто идёт, как идёт время, ровно и безучастно. Передо мной рюмка кальвадоса и чистый лист. Я давно заметил, что над чистым листом легче думать о прошлом, чем о будущем. Может быть, потому что будущее само похоже на чистый лист, и смотреть на него вдвойне страшно: передо мной лежат сразу две пустоты, одна на столе, другая впереди. Первую я ещё могу заполнить своей рукой, а вторую заполнит время, и я не знаю, какими словами.
Вопрос, который я хочу себе задать, прост и потому труден: когда мы начинаем жить воспоминаниями чаще, чем ожиданиями?
Однажды я прочёл мысль, приписываемую Шрёдингеру: для разума не существует «до» и «после», а существует только «сейчас», и в этом «сейчас» живут воспоминания и ожидания. Автор заметки, где я её нашёл, добавлял, что взросление превращается в старение тогда, когда количество воспоминаний начинает перевешивать количество ожиданий.
Мне понравился этот образ весов. Я долго держал его в голове, как держат в кармане гладкий камень, найденный на берегу. Но чем дольше я его держал, тем яснее понимал, что весы обманывают. Дело не в количестве. Воспоминаний у двадцатилетнего бывает больше, чем у иного старика. Я знал юношей, вернувшихся с войны, у которых за плечами было столько прожитого, что хватило бы на три жизни, и ни одного ожидания впереди. Я знал и стариков, которые в восемьдесят лет сажали яблони, зная, что не увидят первых плодов.
Значит, дело не в том, сколько лежит на каждой чаше, а в том, куда обращено лицо человека. Мы начинаем жить воспоминаниями не тогда, когда их становится много, а тогда, когда ожидание перестаёт быть для нас домом и становится чужой страной, куда нам предстоит ехать без визы и без языка.
В юности будущее похоже на порох. Оно сухое, горячее и готово вспыхнуть от любой искры. Мы не ждём будущего, мы его требуем. Каждое утро кажется кануном чего-то большого и небывалого, будто именно сегодня, к вечеру, наконец начнётся настоящая жизнь. Каждая встреча кажется началом. Мы проходим мимо незнакомой женщины на мосту и уже знаем, что она могла бы изменить нашу жизнь. Нам не важно, что этого не случилось: важно, что могло.
Прошлое в юности почти невесомо. Оно лишь трамплин, лестница, по которой мы поднялись, чтобы смотреть вперёд. Мы не оглядываемся на ступени. Мы даже немного презираем их, потому что они слишком малы для той высоты, которую мы себе обещали.
Я помню себя таким. Помню, как стоял у открытого окна комнаты в гостиницы, и думал, что вся жизнь ещё впереди, огромная, как ночь над городом. Была весна, из окна тянуло сыростью и запахом сгоревшего авиационного керосина с автодрома. Я не знал тогда, что именно это окно, эти обои, этот запах керосина и сырости станут потом одним из самых дорогих моих воспоминаний. Мне казалось, что счастье ещё где-то впереди, за поворотом лет, а всё нынешнее лишь подступ к нему. И я не замечал, что оно уже стоит рядом со мной у этого окна. Я просто ждал.
Есть мысль, которую я узнал в себе раньше, чем прочёл её у Ремарка: счастье никогда не бывает полным, когда его переживаешь, полным его делают воспоминания.
Это горькая и точная правда. Когда мы счастливы, мы слишком заняты, чтобы это понимать. Мы торопимся, беспокоимся, ревнуем, считаем деньги до конца месяца, опаздываем на трамвай. Счастье проходит сквозь нас, как свет сквозь стекло, и мы замечаем его только по тени, которую оно оставляет потом.
И вот здесь, мне кажется, лежит первый ответ на мой вопрос. Мы начинаем жить воспоминаниями, когда впервые обнаруживаем, что прошлое было лучше, чем мы его прожили. Это открытие опасно. Оно похоже на найденное в старом пальто письмо, которое мы когда-то не дочитали. Мы перечитываем его снова и снова, и с каждым разом оно кажется нежнее, а настоящее рядом с ним кажется всё более пресным.
Человек, однажды сделавший это открытие, начинает подозревать и своё нынешнее мгновение. Он думает: «Быть может, и это станет дорогим потом». И вместо того, чтобы жить, он начинает заранее вспоминать. Он смотрит на вечер, на огонь в камине, на лицо любимой как на будущую фотографию. Это и есть первая трещина. Ожидание ещё живо, но оно уже ждёт не будущего, а будущего прошлого.
Я недавно прочёл работу английского философа Мэтью Рэтклиффа, который пишет о том, как автобиографическое прошлое порой обретает черты, свойственные будущему. Я не берусь пересказывать его рассуждения с учёной точностью, но сама формула меня поразила: прошлое, ставшее похожим на будущее.
Разве не это происходит с нами, когда ожидания иссякают? Душе нужно куда-то смотреть с надеждой, нужно чего-то ждать, иначе она мёрзнет. И когда впереди становится пусто, она разворачивается и начинает ждать от прошлого. Мы ждём, что вспомним ещё одну подробность того лета. Мы ждём, что старый друг напишет. Мы ждём, что в ящике стола найдётся забытая открытка. Мы путешествуем назад с тем же трепетом, с каким прежде путешествовали вперёд.
Это не всегда болезнь. Иногда это единственное милосердие, которое жизнь оставляет человеку. Солдату в окопе, эмигранту в чужом городе, вдове в опустевшем доме прошлое даёт то, чего не даёт настоящее: уверенность, что когда-то мир был обитаем.
Американский философ Мария Шехтман пишет о том, как люди относятся к воспоминаниям как к «драгоценным предметам», хранят их в альбомах, письмах, мелочах. Я понимаю это. У меня в чемодане лежит пуговица от чужого плаща. Я не помню уже точно, как она ко мне попала, но я помню вечер и помню дождь. Эта пуговица весит меньше грамма. И всё же бывают ночи, когда она тяжелее всего, что у меня есть впереди.
В «Тенях в раю» Ремарка один человек говорит другому на прощание: «Следует остерегаться воспоминаний, тебе ведь это известно, не так ли, старина?» И тот отвечает: «Да, известно. Я этому уже научился. Иначе меня давно не было бы».
Я много раз возвращался к этому диалогу. Он сказан людьми, у которых прошлое было отнято, сожжено, расстреляно. Для них воспоминание не тёплый плед, а открытая рана. Они знают, что, если слишком долго смотреть назад, можно окаменеть, как жена Лота. Не от греха, а от тоски.
Вот второй ответ на мой вопрос. Мы начинаем жить воспоминаниями, когда настоящее перестаёт выдерживать сравнение с прошлым, и у нас не остаётся сил на осторожность. Сначала мы позволяем себе одно воспоминание перед сном, как одну рюмку. Потом две. Потом мы замечаем, что весь день ждём вечера, чтобы снова туда вернуться. И уже не мы владеем воспоминаниями, а они нами.
Остерегаться воспоминаний вовсе не значит их отвергать. Это значит держать их, как держат огонь: близко, чтобы согреться, но не так близко, чтобы сгореть.
Если юность похожа на порох, то зрелость похожа на пепел. Не в печальном смысле. Пепел тёплый, мягкий, в нём долго держится жар. Им удобряют землю. Из него, если верить старым легендам, возрождается феникс.
Я думаю, переход от ожиданий к воспоминаниям совершается не в какой-то определённый год. Нет дня рождения, после которого человек вдруг обращается назад. Это происходит медленно, как темнеет вечер: ты читаешь у окна, и вдруг замечаешь, что давно уже не различаешь букв, а продолжаешь читать по памяти.
Пожалуй, вот признаки, по которым я узнаю в себе этот вечер:
- когда новое место напоминает мне прежнее раньше, чем удивляет;
- когда, знакомясь с человеком, я невольно ищу в нём черты тех, кого уже нет;
- когда музыка трогает меня не мелодией, а тем, где я её впервые услышал;
- когда я перестаю говорить «однажды я» и начинаю говорить «когда-то я».
Это не приговор. Это только время суток.
У Пришвина есть мысль, которую мне однажды напомнили: «Мир всегда стоит, отвернувшись от нас. Наше счастье — заглянуть ему в лицо».
Мне кажется, в юности мы пытаемся забежать вперёд, чтобы увидеть это лицо. В старости мы оглядываемся, надеясь, что видели его когда-то, просто не узнали. И то и другое — поиски одного и того же лица.
Может быть, правильный ответ на мой вопрос звучит так. Мы начинаем жить воспоминаниями чаще, чем ожиданиями, тогда, когда перестаём верить, что мир ещё может обернуться. Но, пока мы способны вспоминать с благодарностью, а не только с болью, эта вера не умерла. Она лишь сменила направление. Ведь благодарность за прошлое есть та же надежда, только обращённая назад: надежда, что всё было не напрасно.

Вместо заключения
Дождь за окном кончился. Официант гасит лампы на дальних столиках. Кальвадос допит, а лист все так же чист.
Я выхожу на улицу. Мостовая блестит, как старое зеркало, и в ней отражаются фонари, которых я, наверное, не запомню. А может быть, запомню. Может быть, через много лет именно этот вечер, этот мокрый блеск и этот запах осени станут тем, что я буду хранить, как пуговицу от чужого плаща.
И я думаю: пусть так. Пусть я однажды буду жить этим воспоминанием. Но сейчас, в эту минуту, я иду по улице и ещё чего-то жду. Я не знаю чего. Возможно, просто утра.
Пока человек ждёт утра, он ещё не весь в прошлом. А когда ждать станет нечего, у него останется то, что он успел полюбить: несколько лиц, несколько улиц, пара писем с выцветшими чернилами, чей-то смех в темноте, запах весеннего ветра у раскрытого окна. Это немного, и всё это легко уместится в старом чемодане рядом с пуговицей от чужого плаща. Но этого хватит, чтобы согреть руки долгим зимним вечером, когда за окном уже никто не пройдёт, а лампа будет гореть для тебя одного. И, может быть, это и есть всё, что человек уносит с собой. Не так уж мало, если подумать. И всё же слишком мало, чтобы не пожалеть о том, чего он так и не успел.