Роберт Грин, который писал под одеялом

ЗАГАДОЧНАЯ ГРАВЮРА
Картинка была яркая, праздничная. Две широкие бордовые рамки по вертикали, и в них надпись  золотыми буквами   — Роберт Грин.  Арка внутри рамки напоминала театральный портал — будто только что открылся занавес и мы увидели известного драматурга. Он склонился над столом, что-то пишет.

На нем странная накидка кирпичного цвета — стянутая в сборку на голове  в виде капюшона и ниспадающая складками; на столе, на темно-оливковой скатерти,  разложены книги, белый лист бумаги, по которому он водит пером. Цвета нарядные —
бледно-оранжевый пол, розовые колонны.

Это вряд ли XVI век, кто-то раскрасил гравюру позже? В книге пояснительная надпись под иллюстрацией: Роберт Грин, который любил писать, накинув одеяло на голову и плечи. Только непонятное какое-то одеяло. Может, это современная карикатура, стилизованная под старину?

ИСТОРИЯ, КОТОРАЯ  НЕ ПРИДУМАНА 

Но все оказалось иначе. На самом деле это гравюра, помещённая в памфлете Дикенсона «Greene in Conceipt» (1598), где Грин в саване за столом сочиняет новую пьесу. Полный заголовок оригинала — «Greene in Conceipt: New raised from his grave to write the tragique historie of faire Valeria of London» — то есть «Грин в замысле, вновь восставший из могилы, чтобы написать трагическую историю прекрасной Валерии из Лондона».  Довольно неожиданный итог, ну и юмор у них!

Серия памфлетов с подобными иллюстрациями появилась на волне интереса к фигуре Роберта Грина. Ключевым стал его памфлет, изданный посмертно. Именно эта публикация, окружённая слухами и спорами, подогрела интерес публики:  «На грош ума, купленного за миллион раскаяний» (1592).

Почему это стало сенсацией? Скандальный финал карьеры. Памфлет подавался как «последнее покаяние» Грина: мол, перед смертью он ужаснулся своей распутной жизни и бросил упрёк собратьям-драматургам. В том числе там и знаменитая фраза про «ворону-выскочку, разукрашенную нашими перьями». Большинство исследователей видят в ней намёк на Шекспира, хотя есть и другие мнения.

Мгновенный тираж. Четтл не стал тянуть: памфлет вышел почти сразу после смерти, пока имя Грина было на слуху. Для рынка XVI века это была идеальная стратегия: «горячий» товар на волне общественного интереса. Эффект «голоса с того света».

Поскольку Грин умер, а текст опубликован позже, то появился шлейф слухов, что это не столько покаяние, сколько издательская уловка издателей.  Именно такая ситуация — смерть, мгновенный памфлет, скандал — запустила волну «посмертных» текстов. Другие авторы тоже начали писать от имени Грина и делали его героем новых историй, так что в итоге сложился целый жанр «Грин с того света». Гравюра из «Greene in Conceipt» (1598) — это уже поздний отголосок той самой истории.

Конкретно эта гравюра известна в издании 1919 года — и там она чёрно-белая: резкие контрасты, грубоватые штрихи, никакой мягкости. Точного ответа на вопрос, когда и кто её раскрасил, нет. Вероятнее всего, это дело рук реставраторов, коллекционеров или типографов конца XIX — начала XX века. В ту эпоху была мода на «оживление» старины: чёрно-белые оттиски тонировали акварелью или подкрашивали вручную, чтобы они лучше продавались как «антикварные картинки».

РАССКАЗ. ОДЕЯЛО РОБЕРТА ГРИНА

В мастерской пахло олифой, старой бумагой и пылью, которая, казалось, оседала здесь веками. Мистер Финч склонился над очередной работой. Он занимался раскраской гравюр — редкая профессия, уже почти исчезнувшая, но в эдвардианском Лондоне (1901 — 1910) ещё находившая своего покупателя. Раскрашенные гравюры подходили для коллекционеров и подарочных альбомов, для витрин антикварных лавок,  где хотелось видеть старину не чёрно-белой, а в реальных красках. И платили за это неплохо: один аккуратно тонированный лист стоил как два дня работы клерка.

На этот раз Финчу досталась ксилография XVI века — тонкая, ломкая, с выцветшими краями. На ней был изображён мужчина в нелепом колпаке, склонившийся над столом.

— Ну и вид, — пробормотал Финч, поправляя очки. — Будто его в простыню завернули.

Он покрутил лист, прищурился. Ткань обволакивала фигуру, свисала тяжёлыми складками, а капюшон почти закрывал лицо. «Что это? Плащ? Халат? Или… саван?» — подумал он. Мысль о саване ему не понравилась. Слишком мрачно для воскресного приложения к журналу, куда он готовил иллюстрацию. Читатель хочет приятных впечатлений, а не напоминания о бренности.

Финч пошёл в библиотеку при издательстве и стал искать всё, что есть про этого человека. Роберт Грин. Драматург. Елизаветинец. Жизнь как у бродяги: долги, кабаки, покаянные памфлеты, смерть в нищете. «Маргинал», — вынес вердикт Финч, отхлёбывая остывший чай.

И тут его осенило.

— Да он же просто хотел отгородиться! — вслух сказал Финч, будто споря с самим собой. — Представь этот Лондон: лошади, крики, грязь, уличные музыканты. Шум стоит такой, что все мысли в голове путаются. А он — человек нервный, ранимый, этот Грин. Взял и накинул на себя что-то плотное, чтобы мир исчез. Одеяло? Да, именно одеяло. Чтобы тишина была только вокруг него и его пера.

Эта мысль показалась Финчу такой правильной, такой понятной, что он заулыбался. Он больше не видел в складках ткани погребальный саван. Он видел защиту. Уютный мир, в котором рождается творчество.

И он взялся за краски. Достал деревянный ящик, откинул крышку. Внутри — ряды круглых плиток, тёмных, блестящих, словно застывшие капли. Финч взял кисть из барсучьего ворса, провёл по щетине — проверил мягкость.

Красный — тёплый, почти кирпичный — для одеяла. Он хотел, чтобы оно выглядело тяжёлым, шерстяным, способным заглушить любой уличный гам. Зелёным он сделал скатерть — спокойный, рабочий цвет. А фон оставил светлым, бледно-розовым, чтобы фигура Грина выступала из полумрака.

"Индийская красная, — бормотал он, — только не густо. Цвет должен дышать. Главное — не убить гравюру". Наклонился над листом, где в нише сидел Роберт Грин. Примерился, нашёл самый светлый участок на накидке — туда лёг первый полупрозрачный мазок. Тонкий, едва заметный, как ранний рассвет.

В комнате пахло старой бумагой и влажной кистью. За окном тянулся обычный городской день, но здесь, над этим листом, время будто задержало шаг.

Пока краска сохла, он не удержался и набросал несколько историй. Не научные статьи, а короткие зарисовки: вот Грин пишет ночью, дрожа от холода, и кутается в одеяло; вот он в таверне, где все орут, а он сидит в своём красном коконе и не слышит ни слова; вот он спорит с актёрами, накинув одеяло как мантию, — король в своём маленьком, шумном королевстве.

— Это даже лучше, чем просто раскрасить, — решил Финч. — Это дать ему голос.

Он отнёс и рисунок, и свои зарисовки редактору. Рисунок взяли сразу — он был ярким и живым. А рассказы… редактор хмыкнул, но тоже взял, сказав, что публике иногда нравятся подобные истории про известных людей.

Рисунок разошёлся по книгам, его копировали, перепечатывали, и подпись «Роберт Грин, который любил работать, накинув на голову одеяло» стала каноничной. Да и что тут удивительного? Каждый в своем нраве, как говорил драматург Джонсон из того же XVI века. А вот рассказы Финча затерялись. То ли их не переиздали, то ли они пропали в архивах издательства, то ли просто забылись, уступив место одной-единственной фразе.

Годы шли. Финч состарился, а потом и вовсе ушёл на покой. А байка про одеяло осталась. Её переписывали из книги в книгу, не задумываясь, откуда она взялась. И теперь, когда кто-то смотрит на эту гравюру, он видит не саван и не намёк на memento mori, а писателя, который просто хотел тишины.

И в каком-то смысле Финч был прав. Ведь чтобы писать, нужно на время отгородиться от мира и слушать только свой внутренний голос. Пусть даже всего лишь одеялом.