Экзамен

                Нет, ребята, все не так, все не так, ребята.

Нехлюдов нехотя открыл глаза. В принципе он давно уже выспался, просто лежал, как бы спал. В последнее время была сплошная апатия, не хотелось ничего и без причин. Нехлюдов поймал себя на том, что снова уставился в никуда и что глядит в это никуда уже довольно долго. Это второй негатив, первый это разговоры с самим собой.
Нехлюдов аккуратно встал с постели, чтобы не будить Майку и отправился в ванную. Он знал, что после бритья снова станет человеком, …… 
Нехлюдов, голый по пояс, вышел на северную веранду. С моря дул приличный бриз, как это бывает часто в этих широтах в ноябре, холодный и мокрый, тревожный и опасный сразу в одном стакане, как тогда на Новой Земле.
Нехлюдов никогда не боялся моря. Ну не то, чтобы океан был с ним на короткой ноге, или наоборот, на равных скорее всего. А вот в Карском море, на Новой Земле Большая Вода была ему враждебна. Возможно, это стало из-за необычности той миссии для него, может длительные посиделки в фильтрационном лагере на острове Ягры в ожидании «Буковины».
Теплоход «Буковина» отвалил от причала Архангельского порта ближе к вечеру. Согласно требованиям легенды Нехлюдов был в партикулярном платье, была разрешена лишь полярная штормовка, внимание на него вообще никто не обращал, мало ли. В каюте от застал капитана медицинской службы, худого юношу в очках и с тоской на лице.
Новая Земля встретила его странно. Нехлюдов был на  Севере в разных местах, и на островах и просто так. Он давно привык к постоянному чувству опасности, к необходимой собранности, при его образе жизни на Северах по-другому нельзя, ненадолго хватит.  Но Новая Земля поразила и испугала, что было для него необычно и странно.   Испугала неизвестно  чем. Но это прошло быстро, он так и не понял, что и как.
- Иван Трофимович? Полувопросительно обратился к Нехлюдову пожилой мичман в потертом «спецаке» и в резиновыx  «бродняx».
- Мичман Котов, прибыл в ваше распоряжение.
Нехлюдов улыбнулся: - Правильнее, мичман, это я к вам прибыл, только вот в чье распоряжение, а, мичман? Кстати, как вас величать?
- Иван Васильевич, товарищ капитан первого ранга.
- А это как понимать, Котов, откуда дровишки?
- ТОФ, разведка, не помните?
Нехлюдов вспомнил….. Да, все правильно, это тот мичман с «УАЗ-ика» флотской контрразведки, что привез в тот вечер «гостей» к лодке Нехлюдова.
- А здесь, мичман, снова по мою душу?
- Что вы, Иван Трофимовича, совпадения, я здесь совсем по другим делам, но встречаться все-таки придется.
Да собственно, какая разница, думал Нехлюдов, у той истории уже был конец.
«Кастрюли»* прибыли в ночь на 7 ноября. Суxогруз «Влас Ничков», проект В-540/1, пришвартовался к  стенке пристани 4.1 Губы Рогачева в штиль, в снегопад, в полной тишине и  черном низком небе. Так на Новой бывает, угольно черное небо и снежинки кажутся тоже черными в свете киловаттныx прожекторов. Было холодно и сыро, с океана дул ровный «засиверко». Нехлюдов не любил монотонной работы, а тут предстояло и явно на всю  ночь. Оставив Котова «сторожить» ГТС-ку, на которой они прибыли на пристань, он поднялся по трапу на борт сухогруза и предъявил вахтенному удостоверение на имя представителя 9-го отдела, старшего прапорщика Самохина, Ивана Трофимовича.
- Вы сюда зачем и куда вас вести-, не совсем дружелюбно спросил вахтенный, двадцати с небольшим лет, но зато в шикарной меховом японском комбезе ярко-оранжевого цвета, на спине которого красовалась синяя надпись ;;; , которую Нехлюдов с трудом, но перевел, как «спасите наши души».
- К капитану, любезный-, сообщил Нехлюдов вахтенному, и тот,  пробурчав что-то типа много таких, а кэп один, вот ходят тут, пропустил - таки его на палубу, отойдя влево от трапа и проговорив что-то неразборчивое в трубку внутренней связи. Ждать пришлось недолго, палубный динамик выдал в пургу, что прапорщику Самохину надлежит пройти в каюту капитана.
Нехлюдов толкнул дверь капитанской каюты и со словами «прошу добро» вошел в ярко освещенное помещение, в глубине которого за огромным штатным столом восседал… Валерка Бурый.
- Вас, прапорщик, мичманом бы величать за «прошу добро», - проговорил Бурый, вставая из-за стола навстречу Нехлюдову.- В моря ходили, или как?
 
-Ходил, Валера, ходил, — моментально узнав в поджаром седовласом «кепе» того самого белобрысого Валерку с Некрасовской, у которого всегда были цыпки на руках и новенький перочинный нож, ответил Нехлюдов и пожал протянутую руку. Рука была сухая и твёрдая. Бурый подержал её на секунду дольше, чем нужно, потом отпустил, будто вспомнил, что держит что-то горячее.

В каюте пахло кофе, табаком и сырой шерстью. На переборке висел барометр в латунном корпусе, рядом календарь с японкой у моря, на столе лежали **коносаменты, придавленные пепельницей из снарядного стакана. Бурый не сел. Он стоял, чуть наклонив голову, и смотрел на удостоверение, которое Нехлюдов положил перед ним на стол. «Самохин, значит. Иван Трофимович». — «Значит, так». — «Ну-ну». Бурый взял корочки двумя пальцами, повертел и вернул. «Мне сказали, будет человек от девятого отдела. Я думал, придёт какой-нибудь хмырь с папочкой. А пришёл ты. Ты всегда приходил не тот, кого ждали». Он сказал это без злости, но и без улыбки, ровно, как вахтенный зачитывает погоду. Нехлюдов сел в кресло у переборки, не дожидаясь приглашения, расстегнул штормовку. «Груз принимать буду я, Валерий Иванович. Пломбы, контейнеры, документы. Всю ночь. Ты мне нужен трезвый и с ключами». — «Я на вахте не пью», — сказал Бурый и полез в шкафчик за бутылкой. Достал два стакана, налил понемногу, по донышку. «Это не питьё. Это за встречу. Тридцать с лишним лет, Ваня». Нехлюдов посмотрел на стакан и не взял его. Бурый выпил свой стоя, поставил стакан на коносамент, и на бумаге остался влажный круг. Он постоял, глядя на этот круг, потом всё-таки сел, тяжело, как садятся люди, у которых болят колени и которые никому об этом не говорят. *«Кастрюли в третьем трюме, — сказал он. — Шесть единиц. Сопровождающие спят. Конвой ваш на берегу, я видел огни. Всё по описи». — «Посмотрим опись», — сказал Нехлюдов. «Посмотри», — сказал Бурый и подвинул папку. Нехлюдов читал медленно. Он всегда читал медленно, когда чувствовал на себе чужой взгляд, и этот взгляд он чувствовал сейчас, тяжёлый, выжидающий. Буквы стояли ровно, подписи были на месте, номера сходились. Всё было в порядке, и от этого порядка было почему-то неуютно, как бывает неуютно в чисто прибранной комнате, где только что ссорились, думал Нехлюдов.

Они пошли в трюм. Трап был обледенелый, поручни обжигали через перчатки, внизу горели плафоны в решётках, и контейнеры стояли рядами, серые, как надгробия на морском кладбище в Находке, только без фамилий. Неклюдов светил фонарём на пломбы, сверял номера, Бурый держал планшет и молчал. Пар шёл у обоих изо рта и смешивался. Где-то за бортом плеснула вода, лёд шорхнул о стенку. На пятом контейнере Бурый вдруг сказал: «Ты ведь думаешь, я забыл». Нехлюдов не обернулся. Он провёл пальцем по пломбе, проверил оттиск, записал. «Я ничего не думаю, Валера. Я пломбы считаю». — «Врёшь. Ты всегда так смотрел. Как будто ты прокурор, а я в клетке». Шестьдесят второй год, думал Нехлюдов. Август, Владивосток, Абрек, спортзал ВВИМУ, где поставили столы для письменного по математике. Окна открыты, с бухты тянет гнилой водорослью и мазутом, на подоконнике сидит чайка и смотрит на абитуриентов, как экзаменатор. Валерка за соседним столом бледный, мокрый, у него в билете интеграл, которого он не понимает, а Нехлюдов уже решил свой и второй вариант заодно. Записка пришла по рукам, через двоих, на тетрадном листке в клетку: «Ваня, третья задача, умоляю». Он решил ему третью задачу на обороте той же записки, мелко, как бисером, и сложил вчетверо, и тут над ним встал капитан-лейтенант с красным лицом и сказал: «Ну-ка, молодой человек». Потом был кабинет, был стакан воды, которого ему не предложили, и был Валерка в коридоре. Капитан-лейтенант вывел Нехлюдова и спросил: «Кому?» И Валерка смотрел в окно, на чайку, долго, а потом сказал: «Я не знаю, товарищ капитан-лейтенант. Я ничего не писал». Записка была его почерком. Капитан-лейтенант это видел. Нехлюдов тоже видел, что тот видел. И ещё он видел, как у Валерки дрожит под ухом жилка, тонкая, как у воробья. Он мог тогда сказать. Не сказал. Почему не сказал, думал Нехлюдов, светя на шестой контейнер. Из гордости, наверное. Или из жалости, что хуже. Выгнали одного. Второй поступил. Через год был уже на Змеинке, в училище имени Макарова, в форме, которая сидела на нём лучше, чем могла бы сидеть торгашеская. А Валерку он с тех пор видел дважды, мельком, в порту, издалека, и оба раза Валерка делал вид, что не видит его, а он делал вид, что не видит, что Валерка делает вид. «Шесть единиц, — сказал Нехлюдов. — Всё сходится». Он расписался в планшете и отдал его. Бурый не взял. Планшет повис между ними в руке Нехлюдова. «Я ведь тогда хотел сказать, — проговорил Бурый, глядя не на него, а на пломбу, — в коридоре ещё хотел. Потом у ворот. Потом на присяге хотел найти тебя, а тебя уже не было. Потом думал, напишу. Адрес мать твоя дала. Конверт купил. Он у меня в кителе лет пять пролежал, этот конверт, пока не размок в Бискайском. Ты понимаешь? Я тридцать лет хожу с этим, как с камнем в сапоге. Капитаном стал, а всё, сука, стою в том коридоре». Он вдруг взял планшет, сунул его под мышку и пошёл к трапу, тяжело ставя ноги на ступени. Наверху остановился и сказал, не оборачиваясь: «Кофе будешь? Нормальный. Не бурда». — «Буду», — сказал Нехлюдов.


Под утро — если можно назвать утром тот же самый чёрный час, только с другим числом на часах, — контейнеры ушли на берег. Их снимали краном медленно, как снимают с катафалка, люди внизу в оранжевом стояли молча, и снег шёл уже белый, обыкновенный, потому что прожектора развернули на дорогу. Нехлюдов и Бурый стояли на крыле мостика и пили кофе из толстых кружек. Кофе действительно был хороший, крепкий, с привкусом цикория, как пили когда-то в Уссурийске у Валеркиной бабки. «Ты зачем в прапорщики записался? — спросил Бурый. — Неужели в капитаны не пускают?» — «Пускают. Капитанов много, а прапорщик Самохин один». Бурый хмыкнул. Это была почти улыбка, первая за ночь, кривая, неуверенная, как у человека, который давно не пробовал. «Мне всю жизнь казалось, что меня обносят, — сказал он. — Пароход дали поздно. Орден дали другому. На Дальний не перевели, держат здесь, в этой темноте. Я всё считал, кто мне должен. А сегодня ты пришёл, и я думаю — это я должен. Один раз. Одному человеку. И остальное, выходит, ерунда». Нехлюдов молчал. Он смотрел на берег, где над сопкой чуть позеленело небо, зелень двинулась, распустилась полосой, дрогнула, как занавес, когда за ним проходят люди. Сиянье пошло над губой Рогачёва, и снег сразу стал светлее, и кран, и ГТС-ка внизу, у которой топтался Котов, задрав голову, как мальчишка. А ведь если бы не та записка, думал Нехлюдов, был бы я сейчас вот так же на крыле чужого сухогруза, считал бы, кто мне должен. Не было бы Змеинки, не было бы лодки, не было бы того вечера на ТОФе, страшного, но моего. Не было бы Майки. Выходит, Валерка мне тогда и подарил всё это, сам того не зная, думал Нехлюдов, и стало ему так смешно, что он поперхнулся кофе. «Ты чего?» — насторожился Бурый. «Ничего. Спасибо тебе, Валера». — «За что?» — «За третью задачу». Бурый долго смотрел на него, оценивающе, по-нехлюдовски, будто научился за ночь, потом махнул рукой и рассмеялся, хрипло, коротко, и смех улетел в засиверко вместе с паром. «Ты в Уссурийск ездишь?» — «Бываю». — «Летом приду в отпуск. Покажешь, где наша голубятня стояла. Её снесли, наверное». — «Наверное. Место осталось». Котов внизу посигналил фарами два раза: пора. Нехлюдов поставил кружку на планширь, застегнул штормовку и пошёл к трапу. Вахтенный в оранжевом комбезе посторонился уже без бурчания, даже приложил руку к капюшону. Внизу Нехлюдов оглянулся. Бурый стоял на крыле, большой и тёмный на фоне зелёного неба, и держал в руке обе кружки.

…Ветер с моря на северной веранде был такой же, холодный, мокрый, с привкусом соли и чего-то ещё, чего на суше нет. Нехлюдов постоял, пока не замёрзли плечи, потом вернулся в комнату. Майка спала, отвернувшись к стене. На подоконнике лежал телефон, и в нём, где-то в самом низу списка, был номер, который он не набирал с той ночи. Лето скоро, думал Нехлюдов, голубятни нет, но место осталось. Он взял телефон, подержал на ладони, как держат камешек, решая, бросить ли его в воду, и пошёл ставить чайник.

** Коносамент (от англ. bill of lading, B/L) — это ключевой документ в морской логистике и международной торговле.