Рождество христово

Пастухи
Холмы над Вифлеемом
Тот год выдался в горах Иудейских сухим и ранним. К ноябрю трава на склонах выгорела до цвета старого льна, и лишь в низинах, где держалась роса, серебрились кустики тимьяна и шалфея. Днём ещё грело солнце, но вечером с пустыни тянуло резким холодом, и пастухи надевали на плечи грубые козьи полости, пропахшие дымом и животным потом.
Даниил, сын Халева из рода Ефрафы, пас овец отца своего на восточной стороне холма, что возвышался над Вифлеемом. Ему шёл двадцать третий год. Он был высок, широк в плечах, с лицом обветренным и тёмным, как состаренная кожа бурдюка, и с глазами светло-карими, почти янтарными, — такими глазами глядят со стен селений стражи, когда ждут врага, а видят лишь звёзды. Волосы он носил остриженными у висков, по обычаю, и перехватывал на лбу шерстяной лентой, чтобы пот не застилал зрение, когда приходилось карабкаться по камням.
С ним были старик Нахум, проживший в горах шесть десятков лет и знавший каждый камень по имени, и двое юношей — Авиав, племянник Даниила, и молчаливый Ионафан из соседнего двора. Ещё был пёс — большой, косматый, белый с серыми подпалинами, безымянный, потому что в их доме давно повелось не давать собакам имён: слишком часто их не становилось.
Стадо было невелико — семьдесят две головы, и половина из них предназначалась не для продажи, а для Храма: только без порока, только ягнята первого года, только те, что выросли на этих вот выгонах, между Вифлеемом и пустынной караульной вышкой. Дед Даниила рассказывал, что их род пасёт храмовых овец столько поколений, сколько помнит человеческая память, и что если бы кто-нибудь разматывал нить их рода назад, то упёрся бы в самого Илифа, боевого человека в панцире, и в его жену Ноому, что родила ему четверых сыновей на этом самом холме.
Даниил верил этим рассказам так, как верят дышащему воздуху: не думая, всем составом крови.
Вечером, когда он пересчитывал овец в загоне, выложенном камнем без глины — так учили отцы, чтобы ни один змей не мог проползти в щели, — с холма Иродиона, чей усечённый конус чернел на юге, дотянулся звук трубы. Далёкий, тонкий, недобрый.
— Опять, — сказал Нахум, не поднимая головы. Он сидел на перевёрнутом корыте и чистил от репья подошвы сандалий ножом с костяной ручкой.
— Чему радоваться-то им каждый вечер? — спросил Авиав, парнишка с редкими зубами и вечной царапиной на лбу.
— Это не радость, дурень, это власть, — ответил старик. — Власть всегда трубит. Ирод строит эту гору двадцать лет. Внутри неё дворцы, снаружи — могилы. Он и себя там похоронить хочет, живым сделает себе памятник. Человек, который при жизни готовит себе гробницу, всегда боится, потому и трубит.
Даниил сел рядом на камень. Солнце уходило за Лидду, и долина наливалась синевой. Где-то внизу, в Вифлееме, загорались первые огни — редкие, жёлтые, сквозь дым. Ещё дальше, на север, за хребтом, стоял Иерусалим — серо-белое пятно в дымке, а над ним в вечернем свете сверкал золотом большой Храм, начатый Иродом двенадцать лет назад и не достроенный до сего дня. Строили его ежедневно десять тысяч человек, а тысяча посвящённых священников училась каменному делу, потому что закон не позволял язычникам касаться святыни. Даниил видел этот Храм дважды в жизни — в год, когда водили отца сдавать первушек, и в прошлом году, когда скончалась мать и повезли её тело в семейный склеп у Гефсимании. Оба раза город ослепил его и оглушил: шум, пыль, торговцы, римские копья в два ряда, ладан, кровь голубей на камнях двора. Он возвращался в горы с тоской, как возвращаются от яркого огня в тёмную комнату, и всё-таки в груди оставался след — далёкое, зовущее, непонятное.
— Говорят, Август велел всех пересчитать, — сказал вдруг Ионафан. Он говорил редко, но то, что он говорил, всегда оказывалось верным. — Перепись. Всю землю. Кесарь хочет знать, сколько голов носит мир его.
— Головы, — хмыкнул Нахум. — Потому и счёт. Головы, чтобы вешать кому не лень.
— А наш учитель говорил, что перепись будет по городам отцов, — продолжал Ионафан. — Каждый должен записаться в городе рода своего. Это древний закон таков, а Кесарь его принял, чтобы народ меньше роптал.
— Меньше роптал, — повторил Нахум и плюнул в сторону. — Римляне всё делают, чтобы народ меньше роптал. Дорогу строят — чтобы меньше роптал. Мост строят — чтобы меньше роптал. Человека на крест поднимают у дороги — чтобы меньше роптал. Видели?
Видели. Все видели. Два года назад на дороге к Иерихону в течение одного утра поставили три креста, и римский центурион, молодой, с волевым лицом римлянина-первенца, приказал путникам останавливаться и смотреть. Даниил смотрел, потому что отказ нельзя было выразить иным языком, кроме смерти, и всю жизнь потом старался не вспоминать, а вспоминание приходило само — при запахе сосновой смолы.
Овцы, подсчитанные, легли, пережёвывая жвачку. Пёс обошёл загон по кругу и лёг у единственного прохода. Нахум вытащил из мешка пресные лепёшки, вчерашние, твёрдые, и солёные маслины в глиняной миске. Поили из одного бурдюка по кругу — сначала старшего. Огня не зажигали: на открытом холме огонь виден за стадию, а в горах уже второй год шла молва, что по дорогам ходят не то разбойники, не то недовольные, не то просто голодные люди, которых перепись выгонит из домов.
— Мой отец пойдёт записываться? — спросил Даниил, разламывая лепёшку.
— Пойдёт. И ты пойдёшь, — ответил Нахум. — Род наш из Вифлеема, значит, в Вифлеем и запись. Дурное это дело. Город маленький, а родов — считай, каждый второй здесь чей-то наследник, дому Давидову родство ведёт. Вот и набьётся в город, который и без того тесен, вся земля Иудейская. Где ночевать будете? В поле. Я в вашем возрасте тоже ночевал в поле, когда живность уводили из-под носа амореями, — он усмехнулся без улыбки. — Хорошо хоть не зимой.
Авиав попытался спросить про волхвов — по дороге недавно проходили купцы, и болтали про звёзды и огнепоклонников за Евфратом, — но Нахум оборвал его. Старик не любил разговоров о далёком. Далёкое для него было всегда либо врагом, либо обманом.
А Даниил, лежа на полости, смотрел в небо. Оно было глубокое, чёрное, с крупными, весомыми звёздами, какие бывают только в горах, на высоте. Он знал названия тех, что знал отец: Пастух, Кладь, Ковш, Небесный Жезл. Он умел по звёздам определять, до каких пор можно идти с овцами на юг, когда сворачивать к колодцам. Он думал — не о звёздах даже, а о том, что есть в мире порядок, и этот порядок где-то записан, и кто-то его ведёт, и ему, Даниилу, отмерен в этом порядке холм, стадо, старик, двое парней, пёс и лепёшка на вечер. Так жили его отец, дед, прадед. Так, значит, и он будет жить.
Он тогда ещё не знал, что в ту самую ночь на севере, в Назарете, в маленьком доме у подножия горы, женщина на седьмом месяце повязывала платок на голову и спрашивала мужа, сколько дней займёт дорога.
И он не знал, что в те же дни за великой рекой, которую он никогда не видел, седой человек в шерстяной хламиде склонился над глиняной табличкой и впервые за сорок лет дрожащей рукой поправил собственный счёт звёзд.

Дорога из Назарета

Назарет стоял на отрогах горы, опоясанной террасами олив и винограда, и оттуда, с верхней площадки, где молились по субботам, открывался вид на шесть дорожек сразу: на юг — к Изреельской долине и дальше к Самарии, на восток — к Тивериадскому морю, синему, как мёртвый глаз, на запад — к равнине, по которой шли караваны к Великому морю. Иосиф, плотник из рода Давидова, было около сорока лет. Он был вдовец, но в доме, кроме него, жил только его брат Клеопа с семьёй — в Назарете на всех приходилось по одной комнате, по одному очагу, по одному кувшину на зиму.
Жену его звали Мария. Ей было немногим больше шестнадцати, и она носила ребёнка уже на седьмом месяце. В городке о ней говорили много и по-разному: сначала шептались, потом перестали, потому что Иосиф взял её как есть, без всяких протестов, не разводом, не осуждением, а полным покровом, — и в Назарете привыкли уважать того, кто молчит на безобразие. Правда была известна троим: ей, ему и Богу. Сказано ей было раньше, в шестом месяце от зачатия, гостем, которого она до сих пор не умела описать иначе, как «свет, который имел лицо»; сказано было ему потом, во сне, так ясно, что он проснулся с именем на устах: Иисус. Он не спрашивал Господа, почему ему. Он вообще не имел привычки спрашивать.
Теперь надлежало идти.
Указ Августа о переписи привёз с собой в Галилею всадник в сером плаще, и подпись его — «по повелению Кесаря Августа, и Квириния, правителя Сирии» — висела в синагоге у входа на доске, над которой обычно вешали свиток недели. Идти должны были все мужчины, достигшие возраста; женщины шли, если могли, потому что семья записывалась целиком. Иосиф собирался в путь четыре дня. Он взял осла — серую старую ослицу, купленную ещё первым браком, у которой одна задняя нога слегка подгибалась на спусках; взял мешок ячменной муки, сушёных фиников, бурдюк с вином, разбавленным наполовину, полотняный плащ и трость с железным наконечником. Мария собиралась в один час: два хитона, плащ-покрывало, пояс, шкатулку с теми вещами, что остались от её отца Иоахима, — и всё.
— Зимой через Самарию не ходят, — сказал Клеопа, отламывая хлеб на прощание. — Идите восточной дорогой, через Бейт-Шеан, там мосты, там римляне следят за порядком. Дольше на день, зато никто вас не тронет.
— В Самарии люди не трогают беременных, — сказал Иосиф.
— В Самарии люди не трогают никого, кроме самарян, — ответил Клеопа. — А вы не самаряне.
Иосиф не стал спорить. Он привык не спорить, а идти.
Вышли до света, чтобы до Иордана дойти до полудня. Ослица шла между ними, и Мария держалась за её холку. Солнце вставало за Галилейским морем, и на мгновение вся дорога стала медной. Иосиф шёл впереди, Мария сзади, и он не оборачивался, но каждый раз, когда она покашливала или останавливалась, он слышал это спиной, всем хребтом, как слышат звон в пустом доме.
Первую ночь ночевали у Гильбоа, на хорошо известной ему стоянке под скалой, где был нехитрый навес и колодец с пресной водой. Вторую — уже у Бейт-Шеана, древнего Скифополя, где римляне построили амфитеатр с полукруглыми каменными скамьями, и Мария, вставая утром, долго смотрела на этот белый полукруг, будто на раковину исполинского моллюска. Третий день — по долине Иордана, мимо болот, где дикие буйволы в тумане казались придвинутыми к дороге камнями. Четвёртый — подъём.
Подъём на Иерусалим всегда был для путников страшен. Дорога шла по ущелью, где на поворотах стояли столбы с черепами разбойников, давно высохшими и оттого почти безобидными, почти похожими на глиняные сосуды. Мимо шли встречные — торговцы смоквами, паломники на Хануку, солдаты в четверо, с прямым металлическим взглядом. Один из солдат, молодой, веснушчатый, остановил ослицу плоской ладонью и посмотрел на Марию так, что Иосиф на секунду выпрямился весь — а солдат сплюнул в сторону и козырнул, как козыряют пустой душе.
На пятый день к вечеру они дошли до поворота, откуда видно было Вифлеем.
Город стоял на гребне, невысокий, слоистый, из известняка, который в закатном свете становился цвета высохшей крови. Дым от очагов поднимался ровными столбами. За городом, на юге, чернел усечённый холм Иродиона, и от него, как иногда бывает, тянуло не то ветром, не то взглядом.
— Мы пришли, — сказал Иосиф, и голос его сел.
Мария молчала. Она прижала руку к животу — там, где толкалось, — и смотрела на город так, как смотрят на место, которое снилось.

Нет им места

Им оставалось пройти меньше часа, но час этот растянулся на три. Дорога была забита. Шли вереницы — пешком, на ослах, на телегах, запряжённых волами; отовсюду стекались в маленький Вифлеем сыны и дочери Иудеи, чтобы записаться. Кто-то таил злость, кто-то пел, кто-то нёс на закорках дряхлого отца — того самого, ради которого весь род обязан был явиться.
У городских ворот стоял римский писец за походным столом, покрытым кожей. Перед ним — центурион, молодой, лет тридцати, с лицом из тех, что не запоминаются. Писец брал имена, проверял списки, ставил отметки на восковых табличках. Рядом, на кольях, висел свиток-копия указа. Под свитком, чуть пониже, приколота была другая бумага — с перечнем постомуналов, то есть повинностей: сколько с дома, сколько с души, сколько с осла.
— Галилеянин? — спросил писец Иосифа, не поднимая головы.
— Иосиф, сын Иакова, из рода Давидова. Дом Вифлеемский.
— Женщина?
— Жена.
— Имя?
— Мария, дочь Иоахима.
Писец записал, поставил отметку и ткнул пальцем: туда. Но «туда» не существовало. Внутри Вифлеема творилось то, что творится, когда маленькое место принимает в себя вдесятеро больше людей, чем может вместить. На площади торговали всем: уставшие продавали постели прямо с себя, кто-то раскидал в углу огонь и жарил на вертеле кузнечиков, бабка продавала воду из бочки по половине ассария, и очередь к бочке была длиннее, чем очередь к писцу. Дворы были закрыты изнутри — слышно было, как за воротами доедают ужин, слышен был детский смех, запах жареного лука. Иосиф стучал. Стучал в семь ворот, в девять, в четырнадцать. За одним из дворов — большим, с черепицей, с балконом над улицей, — послышался голос самого хозяина: «Кто там?», и голос Марии, тихий: «Путники, из Назарета, из рода Давидова...», и за дверью наступила пауза, и потом женщина на балконе сказала мужу: «Рода Давидова тут вон сколько, всех не приютишь», и ворота не открылись.
Иосиф не осуждал. Он знал цену усталости и знал цену страха, потому что страх — это всегда про то, что завтра еды не будет. Он просто стучал в следующую дверь. И в следующую.
День кончился. Загорелась луна — неполная, оранжевая, низко над Иродионом. Ветер сменился и пошёл с востока, сухой, несущий пыль пустыни. Мария остановилась посреди улицы, у стены, и прислонилась к камню. Иосиф увидел, как она побелела.
— Болит?
— Идём, — сказала она. — Просто идём.
Последним он постучал там, где уже почти вышел из города, — к западу, где кончались дома и начинались виноградники и кладбища, высеченные в скале. Дом был небольшой, глухой, без вывесок; свет внутри — одна масляная лампа.
Открыл не хозяин, а женщина — его родня, судя по чертам: лет пятидесяти, в замазанном переднике, с лямкой от коромысла на плече.
— Мы бы для скота купили место, если есть, — сказал Иосиф. — Одну ночь. Или две. Мне не надо комнаты, мне надо — стену и крышу. Моя жена вот-вот.
Женщина посмотрела на него долго, потом на Марию, и глаза её стали другими.
— Заходи, — сказала она. — В доме нет места, честно нет: родня, писцы, племянник с женой. Но у нас, — она махнула рукой в сторону склона, — есть пещера. Под домом. Там с осенью стоит скот: две коровы, ослица, коза. Там чисто, я вчера вымела. Ты не смотри на меня так, там тепло и там никто не войдёт без моего ведома. Скот — он хуже человека, скот не сплетничает.
Так они оказались в вертепе.
Пещера была вырублена в скале и расширена человеческими руками — такие гроты под домами в Иудее служили загонами с незапамятных времён. Пол был глинобитный, поверху выстлан соломой; вдоль стены — каменные ясли-кормушки, высеченные из того же камня, поставленные в ряд, пустые, вычищенные. Пахло сеном, тёплым молоком и воском. Корова по кличке — у неё не было клички, но женщина её так называла — Большая лежала в дальнем углу и жевала. Ослица, узнав свою хозяйскую, потянулась мордой к Марии. Коза спала стоя.
Женщина принесла им лампу, ковш воды, свежую солому и кожу с творогом.
— Я Рахиль, — сказала она. — Да, знаю, все наши девочки — Рахили. Зови просто мама, — она осеклась, улыбнулась одними губами. — Зови просто.
Ночью Мария разболелась.
Иосиф не знал, что делать. Он выходил наверх трижды; в четвёртый раз Рахиль сама спустилась, принесла горячую воду с солью и тмином, села рядом и начала говорить — сначала о погоде, потом о ценах, потом о том, как она сама родила шестерых и четверых схоронила, — говорила спокойно, ровно, как читают свиток, потому что в такие часы женщина должна слышать человеческий голос, а не тишину. А под утро, когда первые серые лучи упали в проём и скот в пещере зашевелился, поднимая носы, — случилось.
Это не то событие, которое описывается словами «было шумно» или «было страшно». Это событие описывается словами: «было тихо». Рахиль принимала, Иосиф стоял в дальнем углу, закрыв лицо руками, как положено стоять мужчине, и молился теми молитвами, которые знал, и теми, которых не знал, — просто вкладывая в темноту перед лицом слова без смысла. Корова вздохнула. Коза перестала жевать. Ослица, привязанная у входа, вдруг подняла уши и уставилась наверх, в проём, куда падал предрассветный свет, — и долго так стояла, не шевелясь.
А потом раздался крик — детский, тонкий, первый — и Рахиль сказала не «мальчик» и не «девочка», а просто: «Вот он».
Ребёнка обмыли тёплой водой, натёрли солью — по обычаю, — запеленали в чистые полосы, которые Мария привезла с собой, сшитые и вышитые ещё в Назарете её руками. Иосиф взял его — первого, до неё, — и поднёс к лампе. Лицо у новорождённого было красное, сморщенное, всё в складках, как у старика, и вовсе не светилось и не сияло. Обычный младенец. Но Иосиф смотрел на него и чувствовал, как в груди, там, где всегда было место тревоге, образуется пустое пространство — большое, свободное, как воздух после грозы, — и в этом пространстве, впервые за много лет, не было ни страха, ни вопроса.
— Иисус, — сказала Мария слабым голосом. — Его зовут Иисус.
Она уже поправилась настолько, что смогла привстать и уложить младенца. Где? В яслях. Не по нужде даже — просто так было удобно, мягко, под рукой, поверх свежей соломы, устланной пелёнкой. Так он и лежал — в кормушке для скота, в пещере, под городом Давида, во тьме под утро.
Снаружи, в поле за городом, пастух Даниил, проснувшись на вторую свою вахту, потянулся, посмотрел на восток, где небо ещё держало звёзды, и вдруг увидел то, чего не видел никогда.

Небесное воинство

Сначала это было похоже на далёкий пожар.
Над холмами Моава, над Мёртвым морем, поднялось сияние — не заря, заря поднимается мягко, а именно пожар, белый, огненный, растущий. Пёс вскочил и ощетинился, но не залаял — то, чего Даниил не видел от него ни разу в жизни. Овцы поднялись все разом, вразброд, и замерли, повернув головы на восток.
— Что это? — прошептал Авиав.
— Не знаю, — сказал Даниил.
Нахум медленно встал. Старик, который ни перед чем не вставал быстро, встал так, будто его поставили на ноги невидимой рукой, и смотрел, и лицо у него было как у человека, который вспомнил очень старое.
Сияние росло. Оно не слепило — оно делало видимым: вот так, казалось Даниилу, выглядит мир, когда на него смотрят не люди, а кто-то другой. И в середине сияния, отдельно от него, стояла фигура. Она не летела и не парила; она просто стояла на воздухе, как стоят на земле, и весь холм, все овцы, все трое пастухов и старик знали одновременно, без слов, кто это и что это.
— Не бойтесь, — сказал Ангел. Голос был не громкий. Он был внутри ушей, как собственная мысль, отчего было страшнее и легче одновременно. — Не бойтесь; я возвещаю вам великую радость, которая будет всем людям: ибо ныне родился вам в городе Давидовом Спаситель, Который есть Христос Господь. И вот вам знак: вы найдёте Младенца в пеленах, лежащего в яслях.
Даниил не запомнил этих слов потом по дням — он запомнил их навсегда, разом, как запоминают лицо матери. Он стоял и не мог опустить голову, потому что было нельзя; и не мог поднять, потому что было нельзя и этого. Он слышал, как рядом Авиав плачет — не всхлипами, а так, как плачут при сильном ветре, непроизвольно, всем лицом.
А потом небо открылось.
Не в том смысле, в каком открытие неба пишут в книгах — не разрыв, не раскол. Небо стало глубже. В той глубине, в рядах, которые не вмещались в глаз, стояло воинство — неисчислимое, белое, как снег на Ермоне, как соль на берегу Мёртвого моря, — и всё это воинство говорило одним голосом:
— Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение!
Голос не оглушал. Он входил в человека и насквозь проходил, и после него у человека оставалось какое-то время особое зрение: Даниил видел, как трава на склоне растёт, как сердце бьётся под грубой шерстью у овцы, как пёс, прижавшись к земле, смотрит туда же, куда и все, — и в глазах его стоят человеческие слёзы.
И всё кончилось. Небо закрылось, как закрывается вода над упавшим камнем, сияние ушло за хребет, и стало опять темно, только звезды — и луна, оранжевая, над Иродионом.
Никто не говорил ни слова. Нахум медленно опустился на колени, потом поднялся — старик, шестьдесят лет гор, — и сказал:
— Идём.
— Сейчас? — выдохнул Авиав. — Ночью? Овцы...
— Пёс посидит с овцами, — сказал Нахум. — Или овцы пойдут с нами, им тоже нужно. Идём. Такое не оставляют на утро. Утром это кончается, поверь старику: утром человек придумает себе, что ему померещилось. Идём сейчас, пока не придумали.
Они пошли. Овцы, странное дело, двинулись следом — смятой, послушной волной, и пёс, побежав вдоль края, гнал их в середину. Так, с овцами, неловко, задыхаясь, спускались они по тропе в Вифлеем, и город рос навстречу, чёрный, слоистый, спящий, — а спать он и не думал: слишком много было в нём чужих людей, переписанных за день.
Рахиль услышала их прежде, чем они постучали: у неё во дворе залаял пёс, и она вышла с лампой.
— Кого вам? — начала она и осеклась, потому что увидела лица.
— Нам сказали, — выговорил Даниил, и голос у него ломался, как у подростка, — сказали: Младенец в пеленах, в яслях. Нам сказали: найдёте. Мы нашли?
Рахиль посмотрела на него, потом за плечо — туда, во тьму двора, где темнел вход в пещеру. Она ничего не сказала. Она просто отошла в сторону.
Они спустились по каменным ступеням. В пещере горела лампа, и в свете её Мария сидела, привалившись к стене, усталая до прозрачности, и держала на руках запелёнатого ребёнка. Иосиф встал. Корова подняла голову.
Пастухи вошли и остановились. Пёс, идущий за ними, лёг у порога и положил морду на лапы.
— Можно? — спросил Даниил. Он не знал, что спрашивать положено, спросил, потому что иначе нельзя было.
— Можно, — сказала Мария.
Он опустился на колени у яслей. Ребёнок спал — бледный, с крошечным носом, с тем особым выражением, которое бывает у новорождённых во сне, будто они только что вернулись откуда-то и ещё не совсем ушли. Даниил смотрел и плакал, не стесняясь, и Авиав стоял сзади, и Ионафан стоял, и старик Нахум стоял, сняв полость с головы, с непокрытой головой, чего он не делывал и в Храме.
— Мы, — сказал Даниил, — мы пасём недалеко. Вот за тем холмом. У нас овцы для Храма. Я не знаю, что сказать. Мы никогда... — Он запнулся, поискивал. — Мы принесли то, что есть.
У пастухов, шедших к городу, было с собой то, что бывает у пастухов: пара сушёных сырных кружков, горсть соли в рожке, мёд в сотах — сотовый, лесной, невзрачный, — и один ягнёнок, самый лучший из этого приплода, без порока, белый, который шёл у Даниила на руках всю дорогу от стоянки. Теперь этот ягнёнок стоял в пещере, перевязанный по обычаю, тихий.
— Это, — сказал Даниил и не мог договорить.
Мария посмотрела на ягнёнка, потом на Даниила, и что-то в её лице дрогнуло — не грусть, что-то больше грусти, — но она сказала:
— Спасибо.
И Иосиф, подойдя, взял ягнёнка за ошейник из шерстяной верёвки, и сказал тоже:
— Спасибо. Оставайтесь, погрейтесь. У нас огня мало, но овца большая.
Так и сделали. Овцы легли в загоне над пещерой, пёс остался внизу, у порога, и до самого утра во дворе Рахили было тихо и много живого тепла. Пастухи сидели на соломе и рассказывали — сначала невпопад, потом стройно — про ангела и воинство; Мария слушала, кивая, и «сохраняла слова сии, слагая в сердце своём». Ребёнок проснулся, и она покормила его, и он заснул опять, и корова вздохнула, и за стеной, наверху, запели первые петухи.
Уходя на рассвете, Даниил обернулся на пороге. Мария стояла, опираясь на стену, и смотрела на него, и по её лицу шла какая-то тень, как облако проходит по полю. Пастухи вышли на восток, к своим овцам, к холму, к молчанию, и, говоря о виденном, «возвещали славу», и все, кто слышал их, удивлялись; но Нахум, идя позади всех, думал о другом — о том, что в пеленах на соломе лежал Тот, чьё имя знал он всю жизнь как самое страшное и самое святое слово из всех, какие есть в его языке.

Старик и старуха

На сороковой день по рождении младенца понесли в Иерусалим — по закону Моисееву, чтобы посвятить первенца и принести жертву: пару горлиц или двух птенцов голубиных, потому что семья была небогата.
Иосиф несёт ребёнка, Мария идёт рядом; дорога идёт вверх, всё время вверх, сквозь Вифанию, мимо масличных садов, мимо гробниц в скалах, мимо нищих у ворот. Иерусалим встречает их шумом. Римский гарнизон у башен; менялы в верхнем ряду; голуби скулят в клетках; запах ладана и крови, теста и пота, горелого жира от жертв. Женщина с младенцем идёт через двор язычников, через двор Израиля, к воротам, за которые ей идти нельзя дальше, — и вот тут, на площадке между стенами, к ним выбегает старик.
Старика звали Симеон, и о нём говорили разное: что он праведник, что он чудак, что он давным-давно ждёт чего-то и не умрёт, пока не увидит. Он увидел. Он подошёл к Марии, и Иосиф на секунду напрягся, но у старика были руки человека, который всю жизнь держал на руках детей, и он взял младенца так, как берут только своё.
— Теперь отпускаешь раба Твоего, Владыка, — сказал он тихо, не к Иосифу даже, а в пространство, к стенам, к небу. — По слову Твоему, с миром; ибо видели очи мои спасение Твоё, которое Ты уготовал пред лицом всех народов, свет к просвещению язычников и славу народа Твоего Израиля.
Иосиф и Мария дивились сказанному о Нём. А Симеон благословил их и сказал Марии, тихо, только ей:
— Вот, из-за Него будут спорить многие в Израиле... и Тебе самой оружие пройдёт душу.
Мария не поняла — и поняла, и оттого ничего не ответила. Рядом стояла вдова Анна, дочь Фануила, пророчица, восемьдесят четыре года проведшая при Храме в постах и молитвах ночами и днями; она подошла, увидела, прославила Господа и говорила о Нём всем, искавшим избавления в Иерусалиме.
Потом, когда они выходили вниз, к Вифании, к ослу, к своей простой жизни, младенец во сне сжал кулачки, и на одном из его кулачков была маленькая красная отметина от собственной же нитки пелёнки. Мария её расправила пальчиком.
До этого часа она думала, что самое трудное — уже позади.

Волхвы

Человек, считавший звёзды

Мельхиор родился в Мидии, в городе, который греки называли Экбатанами, а его народ — просто Городом семи стен: стены там шли уступами, каждая окрашена в свой цвет, и самая последняя, внутренняя, была выкрашена в золотистый — не золотом, конечно, а краской, но на рассвете никто не спорил. Его отец был магом — не в том смысле, в каком это слово потом станет на Западе названием фокуса и обмана, а в том, в каком оно звучало за Евфратом в его детстве: жрец, хранитель огня, человек, умеющий читать и писать, знающий травы, знающий небо.
Мельхиору было семьдесят два. Он был стар даже по меркам своих, а своих стариков почитали так, что молодой человек, входя в комнату к старику, снимал пояс и клал на землю, показывая, что внутри этого помещения он разжалован сам из себя. Он был высок, сух, кожа его походила на пергамент, на котором писали столетиями; глаза же оставались светло-серыми, почти бесцветными, и когда он смотрел на человека, человеку казалось, что его подсчитывают — и не по деньгам.
Он прожил жизнь, которую можно было бы назвать большой, если бы не сравнивать её с вечностью. Он служил при дворе, потом не служил; он ездил с посольствами — видел Индию, видел Китай уже понаслышке; он овладел вавилонской астрономией, которая была уже в ту пору наукой из наук, с клинописными таблицами за много веков, с расчётами затмений, с эфемеридами планет. В его доме на полке лежали таблички его деда и таблички, купленные в Вавилоне за большие деньги; рядом стояли вазы с древними печатями и маленький глиняный бык, который он любил больше всех сокровищ, потому что быка этого вылепил его сын, умерший на тридцать седьмом году жизни.
Второго сына звали Адуапа. Он тоже был магом, но иным — живым, шумным, верящим в дороге, а не в таблице. Гаспаром его звали на западный манер купцы; Мельхиор называл его Адуапой и этим словом сразу определял, кому в доме можно спорить, а кому молчать.
Третий был Валтасар — не мидиец и не перс, а человек из страны за южной пустыней, из царства Сабы, приехавший когда-то с караваном ладана и оставшийся: высокий, тёмный, с длинными руками и с манерой говорить медленно, так, будто каждое слово он сначала взвешивал на ладони. Он знал дорогу на юг так, как Мельхиор знал небо, и он один из троих мог пройти от Великого города до моря по звёздам и по вкусу песка.
Трое из них были друзьями с тех пор, как Адуапа, будучи юным, вёл их по горному перевалу в бурю, а Мельхиор, тогда уже старый, сказал ему на другом берегу: «Ты водил меня в небе, теперь води и на земле». С тех пор они ходили вместе.
В ту осень Мельхиор заболел и почти умер. Он лежал месяц; его поили отваром из корней, у постели сидели двое друзей, и, говорят, он во время горячки говорил что-то на языке, которого никто из присутствующих не знал, а потом сказал по-своему: «Я видел огонь, который не ест дров». Его выходили. И уже вставая, он велел принести таблицы движения планет за последние два года и сверить их со звёздным календарём Халдеев.
— Зачем? — спросил Адуапа.
— Потому что в прошлом году, — ответил Мельхиор, — в марте месяцах Юпитер и Сатурн сошлись трижды в Рыбах. Такого не бывает десятилетиями. А в этом году туда же вошёл Марс, а сверх того была комета с хвостом вверх, и луна затмила в неурочный день. Я всё это помню, но хочу видеть своими глазами запись, чтобы не путать память с желанием. Старые люди путают память с желанием.
Адуапа принёс таблички. Валтасар сел рядом. Три ночи они сверяли.
— В Рыбах, — сказал наконец Адуапа. — Знак воды. Знак моря, знака народов... и, по нашим старым таблицам, — знак Иудеи.
— Иудеи, — повторил Мельхиор.
— Твои же предки, — тихо сказал Валтасар, — говоря о будущем царе, говорили про звезду от Иакова. Я помню, ты сам диктовал мне это в молодости, я тогда записал.
— Я помню, — сказал Мельхиор.
Он встал, медленно, держась за столик, подошёл к окну. Ночь была ясная. На юге стояла великая звезда — та самая, о которой через много месяцев по всему миру будет ходить молва и которую никто из учёных не сможет до конца объяснить. Она была не как другие звёзды: она как будто смотрела.
— В детстве, — сказал Мельхиор, не оборачиваясь, — мой отец рассказывал мне историю про Даниила. Про иудея, который был у наших царей главным из мудрецов и толковал сны Навуходоносору. И про то, как он говорил царям: настанет время, и придёт Царь вечного царства. Мы, маги, храним это слово, как храним огонь. Оно передаётся в наших домах из поколения в поколение, как передаётся печать и знак. Мой отец передал мне. Я передал Адуапе.
— И что же ты хочешь? — спросил Адуапа.
Мельхиор долго молчал. Он смотрел на юг, туда, где за горами, за пустынями, за великой рекой лежала маленькая страна, о которой писали в книгах.
— Прежде чем умереть, — сказал он, — я хочу поклониться.

Дорога

Они вышли через двадцать дней — столько заняли приготовления, потому что поездка эта была не купеческим делом, а паломничеством, и в неё брали то, что положено брать в паломничество: дары, слуг, воду и терпение. Верблюдов было двенадцать; слуг — восемь; проводников через степи — трое. Взяли золото в слитках и в клинках, взяли ладан лучшего сорта — сабейский, тот, что пахнет лимоном и мёдом, — взяли смирну в алебастровых сосудах, взятую Мельхиором ещё в молодости у торговца из Гераты и хранившуюся сорок лет. И взяли книги, потому что, сказал Мельхиор, в дороге без книг человек остаётся наедине с собой, а это для старика опаснее разбоя.
Путь лежал на запад, вдоль гор Загроса, потом — на юго-запад, к Евфрату, через переправу у Ктесифона, где стояли парфянские всадники в чешуйчатых панцирях, глядя на чужеземцев из-под конических шлемов. Дальше — Пальмира, оазис в море песка, где пальмы стояли как колонны храма, и вода была сладкой и дорогой; дальше — степь, где трава выгорела, и миражи поднимали над горизонтом города из воды и неба; дальше — река Оронт, Антиохия, греки, рынки, шум на четырёх языках, баня, постоялый двор, вино в кратере с водой и сосновой смолой. Адуапа спорил с греками о природе комет и возвращался к верблюдам с блестящими глазами; Валтасар выторговывал у проводников корм для животных, потому что считал деньги чужой казны своей совестью; Мельхиор сидел у костра и рассказывал слугам, как отличать хорошую воду от дурной по вкусу первого глотка.
От Антиохии они пошли на юг — вдоль моря, через Тир и Сидон, мимо амфор, мимо пурпурных мастерских, где в чанах стояла жидкость с запахом гниющего моллюска и на свету становилась пурпуром, и воздух над городом был такой, что путник первым делом отводил лицо и потом привыкал. Через Магдалия, через Кесарию, где римские легионы стояли гарнизоном и где на пристани, под пальмами, сидели торговцы смолами и серебром, — и вот, наконец, подъём в горы, к Иерусалиму.
Двенадцатый день двадцатого числа месяца, который у них назывался одним именем, а здесь — другим; Мельхиор потерял было счёт дням и не расстраивался: счёт дней он оставил вместе с молодостью.
Иерусалим увидели издалека, за два часа пути, с холма: белый и золотой, облепленный домами, с большим Храмом на вершине, с дымящимся жертвенником, с крепостью на северо-западе, где на стенах стояли солдаты. Валтасар, никогда здесь не бывавший, остановил верблюда и долго смотрел.
— Город Бога, — сказал он наконец.
— Город человека, — сказал Мельхиор. — Бог здесь где-то между.
Они въехали в город в сумерках. У ворот их задержали: чужеземцы, восточная одежда, много ценного — всё это в этом городе имело значение. Их допрашивал офицер в красном плаще, молодой, с лицом цвета необожжённого кирпича; он говорил по-гречески, Адуапа — по-гречески же; он спрашивал: кто, откуда, зачем, с какой целью, на сколько дней. Адуапа отвечал честно и туманно: «Мы маги. Мы пришли поклониться новорождённому царю иудейскому, звезда которого явилась нам на востоке».
Офицер посмотрел на них долго. Потом забрал их имена в письменном виде и сказал:
— Ждите здесь.
Он ушёл. Слуги во дворе крепости с любопытством разглядывали чужеземцев; один, хитрый, татарского вида, спросил у переводчика, правда ли, что у магов глаза светятся в темноте, и Адуапа, рассмеявшись, ответил: «Правда, но только у старых». Через час офицер вернулся.
— Царь вызывает вас завтра, на третий час, во дворец на верхней площади. Не опаздывайте. И, — он понизил голос, — говорите коротко. Царь Ирод не любит длинных речей. Он вообще мало что любит.

Ирод

Дворец стоял на верхнем городе, окружённый тремя башнями — Гиппикос, Фазаэль и Мариамна, — и башни эти были белы и высоки, как три предложения, написанные столетиями. Ирод принял волхвов не в главном зале, а в малом, с окнами на юг: там стоял стол с картами, стояли писцы в стороне, стояла стража по стенам.
Царь был стар. Ему было за шестьдесят, и болезнь, о которой говорили в городе шёпотом, уже подтачивала его, — но глаз он имел всё тот же: быстрый, твёрдый, видящий сразу всех и каждого. В молодости он был красив — до сих пор в его лице, в его носе, в его подбородке было что-то от человека, которого скульптор брал моделью; теперь красота эта была как статуя, покрытая трещинами: сама форма держалась, но между формой и тем, кто внутри, уже было много воздуха.
— Вы из Парфии? — спросил он вместо приветствия.
— Из Мидии, государь, — ответил Адуапа. — Страна под властью царей парфянских.
— Парфия, — повторил Ирод. Он говорил по-гречески, и голос у него был хриплый. — Парфия — это те, кто двадцать лет назад вернул мне Иерусалим только потому, что поссорились со мной на день дольше, чем надо. Я помню. Я тогда брал этот город штурмом, и вода в водоёмах была красная. Вы хотите сказать мне, что теперь у парфян новый интерес к моим делам?
— Никак нет, государь. Мы частные лица. Мы учёные.
Ирод поднял бровь — жест, который выучивают цари, потому что он ничего не обещает. Он сел. Стража не шелохнулась; писцы не писали; писцы тут не писали никогда, пока говорил царь, — это был закон дворца.
— Говорите, — сказал Ирод.
И Мельхиор сделал шаг вперёд.
Он делал это так, как делают только старики, привыкшие к уважению, — неторопливо, как будто на полу была лесенка. Он был в дорогом, но неброском халате; на груди у него висела на цепочке печать с изображением быка; он сказал:
— Царь Ирод, мы пришли издалека. Мы не купцы и не послы. Мы те, кто у нас называется магами: мы храним науки о небе и о том, что выше неба. Месяцы назад на востоке явилась звезда, которой не было прежде. Она сошлась в знаке Рыб, в знаке, который у древних писцов означает страну Иудею; сошлась трижды, и то, что она сделала, бывало раз в жизни, а то, что она сделала сверх того, — раз в несколько жизней. По писаниям наших отцов, — и здесь Мельхиор сделал паузу, и голос его стал ниже, — ко времени такой звезды народ в стране Иудейской ожидает рождения царя. Не воина и не наследника. Царя, о котором у наших предков сказано: Его — вот Его звезда. Мы пришли поклониться ему, потому что таков наш закон: перед великим рождением передний пол зверя кладётся на землю. Мы пришли поклониться.
Тишина в комнате была такая, что слышно было, как за окном кричит птица.
Ирод смотрел на старика. И потом, медленно, сжал костяшки пальцев на подлокотнике — не в гневе, а в усилии.
— Новорождённый царь иудейский, — повторил он. Голос был ровный, и именно поэтому в комнате стало холодно. — Вы понимаете, что я — царь иудейский?
— Мы понимаем, государь, — сказал Мельхиор, — что вы царь. Мы говорим о том, кого ждут. Ожидание — это не престолонаследие. Ожидание — это то, что растёт в людях само, как трава, и его не сеет никто.
— Кто говорит это? — резко спросил Ирод. — В городе? В стране? Имена.
— Царь, — сказал Мельхиор, — я стар. Я слышу слова, даже когда они спят. Все наши дороги говорили: в Иудее ждут. Рабочие на переправе, возчики, бедуины у костров. Они говорили не злобы ради, а потому что это как воздух. Я не ношу списка имён. Имя, которое мы носим, — одно: звезда.
Ирод откинулся в кресле. Стража по стенам осталась неподвижной, но Адуапа заметил, как один из них — тот, что стоял у двери, — чуть повернул голову: не на волхвов — на царя. Это был жест служебный, давно выученный: не человеком, а частью тела человека, который сидит в кресле.
— Хорошо, — сказал Ирод наконец. — Скажите мне другое. Когда явилась эта ваша звезда? Точно. День, месяц.
— В прошлом году, — ответил Адуапа. — В месяце, который у нас называется эш-шам... по-вашему — в месяце марте. Мы видели её с той ночи, и она шла, меняя знаки, до последних недель. Мы ехали за ней.
— Двенадцать месяцев, — сказал Ирод тихо.
— Около того.
Царь закрыл глаза. Он делал это часто, и приближённые знали: когда Ирод закрывает глаза, он думает быстрее, чем когда открывает. Адуапа в этот момент почувствовал то, что бывает у человека, зашедшего в чужой дом: что дверь за спиной уже притворилась.
Ирод открыл глаза.
— Вы будете моими гостями, — сказал он. — Дворец будет вашим домом. Вы отдохнёте, ваши животные получат корм, ваши слуги получат стол. Вы оставите мне списки своих звёзд и таблицы — копии, разумеется, оригиналы ваши. А завтра, на седьмой час, я созову первосвященника и книжников. Они вам расскажут то, чего я, может быть, не знаю. Я старик, а у меня слабая память на чужие писания. Идите. Отдыхайте.
Уже в дверях, когда стража бралась за щиты, чтобы проводить гостей, Ирод сказал, не оборачиваясь:
— Маг. Мельхиор. Ты сказал: «ожидание растёт само, как трава». Это красиво. Только траву можно выкосить. Скажи своим слугам, чтобы не болтали в городе о царях. В Иерусалиме за такие разговоры спрашивают не меня, а воздух. А воздух у нас нынче, — он усмехнулся одними губами, — дорогой.
Волхвов проводили. Уже на лестнице, в полутьме, Мельхиор сказал Адуапе и Валтасару три слова, тихо, на родном языке, которых они не забудут никогда:
— Смотрим. Слушаем. Не говорим.

Синедрион

На следующий день в большом зале собрались те, кого Ирод назвал «первосвященник и книжники», — но собрание было шире: тут были и саддукеи, в дорогих одеждах, с мирским лицом, и фарисеи, строгие, худые, с ремнями от молитвенных филактерий на руках, и писцы, люди третьего ряда, которые сидели на полу у стен и записывали. Присутствовал и Ирод — не на троне даже, а в кресле сбоку, как присутствует человек, перед которым выносят приговор, но выносят не его.
Первосвященник — высокий, усталый, в дорогом льняном одеянии, с золотой пластинкой на головной повязке, человек, поставленный на своё место Иродом и знающий это лучше всех присутствующих, — выслушал вопрос царя с той особой интонацией, с какой выслушивают вопрос, от которого зависит больше, чем от него зависит.
— Где, — повторил он. — Где должно родиться Христу.
Книжники зашумели — не громко, как шумят на базаре, а как шумит лес, когда по нему проходит ветер, которого никто не видит. Один из старших писцев, седой, с обветренными руками, сказал негромко:
— Вифлеем Иудейский.
— Почему? — спросил Ирод.
— Потому что так написано через пророка, — ответил писец. — И ты, Вифлеем, земля Иудина, ничуть не меньше воеводств Иудиных, ибо из тебя произойдёт Вождь, Который упасёт народ Мой, Израиля.
Он процитировал это как цитату — по памяти, ровно, без выражения, как читают расписку. Но в зале после этих слов стало так тихо, как не было даже при вопросе царя. Каждый человек в этом зале — и саддукей, и фарисей, и писец у стены, и первосвященник, и стражник у двери, и даже, наверное, писец, у которого чернила на пальцах, — каждый знал это место писания с детства, как знают свою фамилию. Но не каждый день в этом зале, при этом царе, вслух, на этом месте, произносят: «из тебя произойдёт Вождь».
Ирод слушал. Потом кивнул писцу, потом поднялся.
— Тайно, — сказал он, — позовите ко мне этих магов. Сегодня, вечером. Без писцов, без стражи в зале. Я хочу говорить с ними отдельно.
И уехал. Первосвященник остался стоять и долго смотрел на дверь, за которой скрылся царь, и лицо у него было как у человека, который нашёл в собственном доме чужой кинжал.
Вечером Ирод принял волхвов в малой комнате, один на один — если не считать стражника, который стоял спиной, лицом к стене, как живая мебель. Царь был другим: мягче, тише, с той усталостью, с какой бывают мягки люди, у которых за спиной длинная дорога и впереди ночь.
— Садитесь, — сказал он. Сам не сел. Он ходил у окна, на юг, и говорил в темноту. — Я стар, и я болен, и я не буду притворяться, что не стар и не болен. Вы учёные, вам это не нужно объяснять. Я говорю это потому, что между нами уже нет нужды в церемониях.
Он повернулся.
— Я не из рода Давидова. Вы знаете это? Мои предки — идумеи. Когда-то наш народ был покорён иудеями и обрезан насильно; закон принял, кровь не перепишешь. Я стал царём потому, что двадцать лет назад Рим дал мне эту страну, а я сумел её взять. Я построил — я не буду хвастаться, вы видели, — порты, крепости, Храм, дороги, водоводы. Я сохранил здесь мир, когда весь Восток горел. Я дал стране то, чего у неё не было при Хасмонеях, при вождях, при священниках, при пророках, — тишину. И вот, — он усмехнулся, — приходит старик из Мидии и говорит мне про звезду.
— Царь, — осторожно сказал Мельхиор.
— Я не спрашиваю вас, верна ли ваша наука, — сказал Ирод. — Я спрашиваю вас о другом. Если в моей стране рождается ребёнок, о котором говорят «он», а не «оно», — что станет с этой страной? Что станет с этим домом? — он обвёл рукой комнату, как будто в ней были его сыновья, его двор, его башни. — Я знаю, что станет. Я видел, как это бывает в других странах. Рим терпит царей-союзников, пока они сильны. Рим снимает слабых. Иудея имеет одного царя. Я.
Тишина.
— Итак, — сказал Ирод, — сделаем так, как удобно всем нам. Вы поедете в Вифлеем. Вы найдёте — если ваш мальчик существует — этого ребёнка. Вы посмотрите на него, как вы умеете смотреть: по звёздам, по знакам, по тому, чем вы там смотрите. И вы придёте ко мне и скажете мне. Не для того, чтобы я сделал ему что-то дурное, — сказал Ирод, и это была единственная ложь, которую он произнёс за весь вечер, и он произнёс её ровно, как произносят цифру. — Для того чтобы я знал. Царь имеет право знать, кто родился в его стране. Ребёнку от этого не будет вреда. Может быть, даже — он поймёт это позже — может быть, будет польза.
— Государь, — сказал Мельхиор, — мы не ищем престола. Мы ищем пелены.
— Все ищут престола, — сказал Ирод. — Поиски просто называются иначе. Идите. Я дам вам письмо — не письмо, слово: мои люди будут вам помогать по дороге. Когда найдёте — вернитесь ко мне.
Он предложил им руку — не для поцелуя, а просто протянул руку, как протягивают её друзьям, — и Мельхиор, старик, протянул свою в ответ; и две руки встретились в воздухе между ними, и Адуапа потом много лет вспоминал это рукопожатие как рукопожатие двух людей, у которых один знал, что врёт, а другой знал, что знает.
Уже в коридоре, в темноте, Мельхиор сказал:
— Он будет посылать за нами.
— Да, — сказал Адуапа.
— Он послал стражника с нами до ворот города.
— Да.
— Значит, мы не возвращаемся.
Валтасар, шедший позади, молчал. Потом сказал:
— Значит, не возвращаемся.

Пещера и дары

Вифлеем встретил их пеплом заката и запахом овечьих загонов. Было поздно; они остановились у последних домов, и Мельхиор, слезши с верблюда, стоял долго, глядя на юг, где над холмом стояла та самая звезда — ниже, крупнее, чем в пути, — и лицо её сияло так, что тени от предметов падали в другую сторону.
— Она над нами, — сказал Валтасар.
— Не над нами, — сказал Мельхиор. — Она над тем, что под ней.
Они пошли на свет. Сияние вело их по улицам, мимо спящих ворот, мимо садов, и остановилось там, где за домом, на склоне, темнел вход в пещеру. Изнутри не было слышно ничего; лампа не горела; только у входа дремал пёс — тот самый, белый с серыми подпалинами, который спал у порога пещеры в ночь рождения.
Он поднял голову. Он не залаял. Он поднялся, потянулся и отошёл в сторону, пропуская, — и потом лёг опять.
Мельхиор спустился по ступеням первым.
В пещере горел слабый огонёк — угли в жаровне, подложенные для тепла. Корова дремала стоя; ослица спала; козы не было — её увели днём на двор. У стены, на соломе, спала женщина; ребёнок лежал в яслях — не в те дни, не в той соломе: Мария давно перекладывала его поочерёдно то к себе, то в ясли, но в эту ночь он спал опять там, потому что там был свежий мешок, набитый сухой травой.
Мельхиор стоял и смотрел.
Он прожил семьдесят два года; он видел дворцы семи царств и гробницы великих; он читал письмена, которых теперь не прочёл бы ни один человек на земле; он держал в руках перстни, которые были старше его рода. Он никогда не видел того, что видел теперь: пещера, животные, солома, усталая девочка, спящий младенец — и над всем этим не сияние, не голос, не чудо, а та особенная тишина, которая не звучит, а стоит, и в которой человеку, привыкшему к звёздам, кажется, что звёзды, наоборот, шумят.
Он опустился на колени. За ним, не сговариваясь, опустились Адуапа и Валтасар.
Младенец проснулся — без крика, так просыпаются дети, которых будят знакомые руки. Он посмотрел на старика тем огромным, глубоким, пока ещё не ведающим своего имени взглядом, каким смотрят на мир новорождённые, и Мельхиор, маг, учёный, человек, который всю жизнь кланялся только огню, поклонился до земли.
— Возьми, — сказал он и снял с груди то, что вёз через горы, пустыни, реки, границы, — не золото, золото он вынул позже, из мешка, — а печать своего дома: бык из глины, вылепленный руками его умершего сына, единственная вещь на свете, которую он не отдал бы никому живому. Он положил её у изголовья и не сказал ни слова.
Потом были дары.
Золото — в тонких слитках, сплавленных в форму кирпичиков, которые удобно класть в кладку, потому что золото — это, во-первых, дом; Адуапа вынул его первым и сказал: «Царю — царское». Ладан — сабейский, лучший, тот, что горит в храмах: «Богу — божественное». И смирна — благовоние погребений, тяжёлое, горько-сладкое, от которого через много лет будет пахнуть в другом месте, на другом холме, в другом мире, — «Тому, кто умрёт за всех, — сказал Валтасар тихо, — смерть то, что воняет бессмертием», и осёкся, потому что этих слов он не хотел говорить вслух, но они вышли сами.
Мария не спала уже давно. Она сидела, привалившись к стене, и смотрела на трёх людей в чужих одеждах, которые кланялись её сыну; и когда Мельхиор положил печать, она наклонилась и взяла её в руки, и посмотрела на старика, и спросила:
— Это дорого вам?
— Это всё, что у меня было моего, — ответил Мельхиор.
— Тогда я сохраню её, — сказала Мария. — И когда он вырастет, я скажу ему, что старик из-за Евфрата дал ему самое дорогое, что у того было. И я скажу ему, что в мире есть люди, которые ходят за звездой через пустыню, чтобы поклониться ребёнку в пещере. Он будет знать это, когда ему будет тяжело.
— Ему будет тяжело? — спросил Мельхиор.
Мария не ответила. Она посмотрела на ребёнка, и Мельхиор, глядя на её лицо, вспомнил — впервые за сорок лет — свою жену в ночь, когда умирал их второй, недоношенный, не проживший и суток, мальчик: у неё было такое же лицо, лицо женщины, которая уже знает, но ещё не сказала себе.
— Простите, — сказал он тихо.
— Не за что прощать, — сказала Мария.
Он поднялся — с трудом, держась за стену, — и сказал:
— Уходите отсюда.
Адуапа обернулся. Валтасар поднял голову.
— Не сейчас, — сказал Мельхиор. — Сегодня, до света. Он, — он имел в виду Ирода и не называл имени, — будет спрашивать. Он будет ждать. Не приходите к нему. Ни в Иерусалим, ни через Иерусалим. Идите другой дорогой, любой, только не через этот город. Уходите. И вы, — он повернулся к Марии и Иосифу, который поднялся и стоял в тени, — и вы уходите тоже. Как сможете. Куда сможете. Я не знаю, что будет, но я видел его глаза, и я знаю одно: он не отпустит того, чего испугался. Уходите.
Иосиф ничего не сказал. Он только посмотрел на Марию, и Мария посмотрела на него, и между ними произошло то, что происходит между людьми, которые всю жизнь живут одним домом: они поняли друг друга без слов, и оба поняли, что оба уже поняли, ещё до прихода волхвов.
— Идёмте, — сказал Иосиф волхвам. — У нас есть хлеб, вода и угол. Спите до утра. А утром — кто куда.
Но волхвы не остались. Они поднялись по ступеням — трое стариков в чужой стране, в ночи, без провожатых, — и повели своих верблюдов на юг, обходя город с восточной стороны, по оврагам, где не было ни стражи, ни сторожей, только луна, да камни, да звезда, уходившая теперь впереди них, медленно, как будто она тоже знала, куда надо.
Им было страшно. Адуапа потом говорил, что за всю жизнь он не боялся так, как в ту ночь, — и что звезда шла перед ними так близко, что у него, человека науки, было ощущение, будто она поворачивает голову и смотрит: успеваешь ли.
К утру они были уже за холмами, у стены пустыни, где кончаются дороги и начинается небо.

Дворец в ожидании

Ирод ждал.
Он ждал три дня, и это не было похоже на то, как ждут другие цари. Он не посылал гонцов — посылал: в первый день, во второй, дважды в третий. Он не поднимал шума — поднимал: в крепости удвоили караулы, у городских ворот ввели проверку всех выезжающих, у писцов потребовали списки всех, кто в последние месяцы просил справки о дорогах на юг. Он пил меньше, чем всегда, и говорил меньше, чем всегда, и то и другое были для дворца знаками того, чего все боялись больше, чем гнева.
На четвёртый день в комнату к царю вошёл его сын Антипатр — хитрый, красивый, с глазами его матери, — и сказал:
— Они уехали. Не через Иерусалим. Иудейская дорога, мимо Сокхофа, потом на юг. Их видели у Хеврона. С ними было двенадцать верблюдов и восемь слуг. В Аравию, думают.
Ирод стоял у окна. За окном был виден верхний город, и крыши, и дым, и за ним — холмы, и где-то там, за холмами, маленький Вифлеем, о котором никто из живущих в этом городе не подумал бы в обычный день ни разу за всю жизнь.
— Найдите, — сказал он.
— Их нельзя найти за пределами страны, — сказал Антипатр. — Они за Евфратом через месяц.
— Не их, — сказал Ирод.
Антипатр молчал.
— Мальчика, — сказал Ирод. — В Вифлееме. Возраст — до двух лет, — он вспомнил слова магов: «в прошлом году, в марте». — Считай от той звезды.
— Отец.
— Я не спрашивал, — сказал Ирод.
Он повернулся от окна. Он был стар, он был болен, и голос у него был тихий.
— Сделай то, что должен сделать человек на твоём месте. Я поговорю с полководцем. Потом мы сделаем то, что должно.
То, что потом случилось в Вифлееме и в окрестностях его, — это то, о чём не говорят подробно, потому что слова в таких случаях только мешают молчанию, которое уместнее. Скажем так: в те дни, когда в стране уже пели о переписи, в маленьком городе, где родился Царь, Рахиль, женщина, принимавшая роды, услышала под окнами стук копыт — и потом стук это стал всем, что осталось у неё от той зимы. В её доме и в домах её соседей, в домах тех улиц, где стояли хижины пастухов, в домах, где спали мальчики до двух лет, вошли люди с мечами. Они ушли так же тихо, как пришли, и с ними ушло то, что нельзя вернуть.
Матери плакали, и город слышал этот плач, и холмы слышали, и, как потом писал человек, знавший писания, «услышан был голос в Раме, плач и рыдание; Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет».
Марии и Иосифа там уже не было.

Бегство в Египет
Сон Иосифу приснился той же ночью — до того, как волхвы ушли, до того, как копыта, — сон простой, как все настоящие сны: Ангел Господень стоит в комнате, светлая фигура без лица, и говорит ему то, что он и так уже знал, но что нужно было услышать вслух, как нужно иногда услышать вслух собственное имя:
— Встань, возьми Младенца и Матерь Его, и беги в Египет, и будь там, доколе не скажу тебе; ибо Ирод хочет искать Младенца, чтобы погубить Его.
Иосиф проснулся в темноте. Рядом дышала Мария; в яслях, у стены, спал ребёнок — тихо, с холодным носом, сжав в кулачке уголок пелёнки. Иосиф лежал и слушал — двор, дорогу, холмы, — и слышал то, что слышит человек, когда Господь сказал ему «беги»: не звук, а отсутствие звука, ту особенную пустоту, которая бывает перед бедой, как тишина бывает перед громом.
Он встал и разбудил Рахиль.
Старушка выслушала его молча. Она не спросила никуда, ни зачем, ни как. Она пошла в кладовую, вынесла то, что было: хлеб, турецкий горошек, бурдюк, масло в роге, солёные маслины, старый шерстяной плат — «девочке, у вас девочка такая тонкая в этих краях замёрзнет», — и одну медную монету, свою, последнюю, которую положила Марии в ладонь и закрыла ей пальцы.
— Идите на юг, — сказала она. — Через Хеврон. Не останавливайтесь в городах. Ночуйте у колодцев, не у дорог. В Египте много наших, особенно в Александрии; там наши живут целыми улицами, там синагога на каждом холме, там никто не спросит. Там, — она подумала, — там, говорят, тепло.
Они вышли до света, пока луна ещё стояла над Иродионом. Иосиф вёл ослицу; Мария ехала, держа младенца; позади шли двое — молодой Ионафан, тот самый молчаливый пастух, который, узнав накануне, что семья собирается уходить, сказал: «Я пойду до Хеврона, там мои родные», — и пошёл. Пса с ними не было; пёс остался в Вифлееме, у Рахили, и в последнюю минуту побежал за ослом шагов двести, но вернулся: он был домашний, а дом был здесь.
Дорога на юг шла вниз — по гребням, мимо сторожевых вышек, мимо выжженных полей, где вчера стоял урожай, а сегодня стояли колышки. К полудню они прошли мимо большого валуна, у которого стояла женщина в синем и продавала воду, — и та женщина, глядя на младенца, вдруг сказала: «Тёплого вам пути», — и не взяла денег, и это было первое, что не взяло денег, и не последнее.
Хеврон прошёл мимо них, как проходит мимо беглеца родной город: огни, собаки, голоса, запах хлеба — всё это было где-то сбоку, за спиной, в той жизни, которая уже не имела к ним отношения. К вечеру второго дня они вышли к последнему из иудейских колодцев — за ним начиналась Негев, серая страна камней, по которой шли караваны из Аравии в Газу.
На четвёртый день у колодца Кадеш-Барнеа они догнали караван.
Караван шёл в Египет — ладан, мирра, смолы, ткани; шёл медленно, по три часа в день, потому что верблюды в жару идут медленно; шёл с вооружённой охраной, потому что дороги в те годы были не те, что прежде. Старший каравана, араб с лицом ветвистым, как сухое дерево, посмотрел на женщину с младенцем, на старика, на мальчишку, на ослицу, у которой подгибалась нога, и сказал:
— Верблюда дам. Корм дам. Воду дам. Дорогу дам. Деньги не надо. У нас в стране говорят: гость в доме — это Бог в доме. А у вас в стране, — он усмехнулся, — говорят: идите, куда идёте, и да будет вам легко. Это то же самое, только другими словами. Идите.
Их взяли в середину каравана, между мешками с ладаном и вазами с водой; и младенец, к всеобщему восхищению возчиков, спал целыми днями, поворачиваясь на движение, как спят матросы, и никто из возчиков потом не забыл эту ослицу с подгибающейся ногой, которая шла восемь дней, не потребовав ни разу понукания.
Пустыня была другой, чем они думали. Она не была страшной; она была огромной. Ночами над ней вставали звёзды такого размера, что Мария, глядя на них, впервые за месяц улыбалась: она узнавала их, те же самые, что видела из Назарета, — и это было как письмо из дома. Днями шли миражи: озёра с пальмами, города с белыми стенами, рощи, реки. Ионафан, молодой пастух, смотрел на них и говорил: «Не верьте», — и не верил, и был прав.
На девятый день показалась граница.
Потом — Египет. Они вошли в эту страну со стороны, где дельта, где рукава Нила делили землю на острова, где на каждом холме стоял храм бога с головой зверя, где в полях работали люди смуглее их, и язык был другой, и хлеб был другой, и всё было другое — кроме одного: у всех была мать, и у всех было небо.
В Александрию они добрались к весне. Город встретил их гаванью, маяком, шумом на девяти языках и кварталом, где жили иудеи, — улицы, синагоги, лавки, запахи привычного. Там был человек из Назарета, дальний родич, сапожник; он впустил их в дом, дал угол, дал работу: Иосиф — резать и собирать, делать двери, столы, ярма, ложечки для детей; Мария — вести дом и растить сына.
Мальчик рос.
Он рос как растут все дети — потом, когда он вырос, многие его современники клялись, что он не был похож ни на кого, — но в те александрийские годы он был просто мальчик: тёмные волосы, светлые глаза, ноги в царапинах от игр со сверстниками во дворе. В пять лет он научился читать у соседа-писца; в шесть — выучил еврейский алфавит до конца и начал греческий; в семь он однажды пришёл к отцу в мастерскую и сказал: «Папа, я хочу знать, для чего ремесло». Иосиф отложил рубанок и сказал: «Для того, чтобы люди могли жить». Мальчик подумал и сказал: «А для чего люди?» — и Иосиф, который знал ответ на второй вопрос не лучше, чем на первый, ответил так, как отвечают плотники: «Спроси у Того, Кто построил небо».
В Египте Ирод умер.
Это случилось весной, в Иерихоне, в своём зимнем дворце, среди садов и бань, в башне, которую он выстроил для себя у подножия горы, — и умер он так, как жил: трудно, страшась, с потом на лбу, и после него страна выдохнула, как выдыхают, когда с плеч снимают груз, не зная ещё, что на плечи поставят следующий. Похоронили его в Иродионе — в той самой гробнице, которую он строил себе двадцать лет на вершине искусственного холма, чтобы она смотрела на юг, на Вифлеем, и чтобы все, кто ехал по дороге из Иерусалима в Хеврон, видели её и знали: вот, есть великий человек.
Великого человека уже не было, а величие было.
Иосифу сон приснился снова — тот же свет, тот же голос, то же безликое лицо:
— Встань, возьми Младенца и Матерь Его, и иди в землю Израилеву, ибо умерли искавшие души Младенца.
Они собирались семь дней. Ионафан, давно вернувшийся в горы, прислал им в Александрию человека с письмом: «Дорога на север теперь свободна, но на юге Иудеи теперь сын его Архелай, и он хуже отца, потому что моложе. Идите в Галилею». Они шли на север три недели — по той же дороге, только наоборот; и когда, уже в Иудее, на подъёме, они увидали издалека слева усечённый холм с гробницей на вершине, Мария закрыла лицо платком и не открыла до тех пор, пока холм не скрылся за поворотом.
Вифлеем они объезжали стороной. Проезжали мимо полей, где стояли загоны, где в ночи горели костры пастухов, где, может быть, в эту самую минуту кто-то из них стерёг храмовых овец и не знал, что в его стаде однажды пела вся вселенная. Иосиф не предлагал остановиться, и Мария не просила. Только младенец, вдруг проснувшись, обернулся назад и что-то сказал — детский звук, одно слово, не то «ама», не то «ата», — и Мария заплакала тихо, всю дорогу до поворота на Лидду.
В Галилею они пришли летом. Назарет стоял на прежнем месте, на прежнем холме; Клеопа с семьёй жил в прежнем доме; ослица, у которой подгибалась нога, доживала в тени у стены и ждала их. Иосиф восстановил мастерскую — ту же самую, с тем же верстаком, с тем же пятном смолы на полу, которое так и не отмылось. И в этом доме, в этом городке, на этом холме мальчик вырос, как написано, «в премудрости и возрасте, и в любви у Бога и человеков».
Эпилог. Пастух
Даниил прожил долгую жизнь — дольше, чем его отец, дольше, чем Нахум, дольше, чем все, кого он знал в детстве. Он пас овец до шестидесяти лет, потом пас их сыновья, а он сидел у ворот и смотрел. О переписи, о магах, о той зимней ночи он рассказывал неохотно и никогда первым — только когда спрашивали внуки, и то вечером, у огня, когда овцы были сосчитаны и в стане было тихо.
— Тогда, — говорил он, — был большой свет. Не как пожар, как день. И голос был. Не громкий, ты понимаешь? — он всегда говорил это внуку, который, вырастая, всё спрашивал про голос. — Как будто голос внутри тебя сказал. «Не бойтесь». Это были первые слова. «Не бойтесь». Потом — про Младенца. Потом мы пошли. А потом, — он замолкал, и лицо его делалось таким, каким делают лица у колодцев с очень глубокой водой, — потом я видел этот свет ещё раз. Один раз в жизни. Уже старым.
В то утро, много лет спустя, — Даниилу было за семьдесят, — его старший сын пришёл к нему во двор и сказал, что на севере, в Галилее, проповедует человек, в котором некоторые видят того Самого.
— Он из Назарета, — сказал сын. — Плотник. Иосифов сын.
Старик долго молчал. Потом сказал:
— Я знаю.
— Откуда?
— Я видел его в яслях, — сказал Даниил.
Он пошёл на север той же осенью — старик, с палкой, с внуком-подростком, которого взял с собой, чтобы было кому нести хлеб. Они шли пешком три недели. Они не успели — о том, что случилось в Иерусалиме, они узнали в Скифополе, на рынке, от торговца рыбой, и Даниил, услышав, сел на камень у колодца, и внук думал, что старик плачет, но старик не плакал: он смотрел на восток, туда, где за холмами вставала луна, — неполная, оранжевая, низко, — и молчал.
На обратной дороге, уже в Иудее, он свернул с дороги — впервые за много лет — и пошёл пешком через поля к Вифлеему. Город был тот же, слоистый, известняковый, с дымом над крышами. Поля за ним были те же. Загоны стояли. Пёс у одного из загонов поднял голову — белый с серыми подпалинами, молодой, из другого поколения таких же белых псов — и не залаял.
Даниил постоял у загона. Потом нашёл глазами ту пещеру — теперь там был двор, ворота, вывеска лавочника, — и постоял у ворот. Потом поднялся по склону на тот холм, где он когда-то пас овец, и сел на камень лицом на восток.
Внук сел рядом.
— Дедушка, — сказал он, — а что ты видел в тот раз? Когда был старым. Ты никогда не рассказывал.
Старик долго молчал. Потом сказал:
— Свет.
— Какой?
— Такой, — сказал Даниил, — после которого не боишься. Ничего. Никогда.
Он умер той же зимой, во сне, в своём доме, у очага, и сын нашёл его утром с открытыми глазами, обращёнными к востоку, и с лёгкой улыбкой, которая у стариков бывает, когда им снится то, чего не расскажешь.
А в мире тем временем шла жизнь. Страны менялись, цари умирали, переписи проходили одна за другой; Рим строил дороги и ставил кресты; в Храме горел жертвенный огонь; в степях за Евфратом старые маги умирали, передавая молодым таблицы и печать с быком. Звезда, о которой они шли через пустыню, сошла с неба, и астрономы потом спорили о ней, и не спорил только тот, кто видел.
А что до младенца из пещеры, то о нём в те годы знали, в сущности, немногие: несколько пастухов на вифлеемских холмах, три старика из-за реки, одна старушка у колодца в синем плаще, семья плотника в Назарете и одна женщина в городе Давидовом, которая «слагала слова сии в сердце своём» и хранила их до времени.
Времена, однако, не выбрать.
Свет, зажжённый в пещере под городом Давида в ту зимнюю ночь, не погас до сих пор.

КОНЕЦ