Двадцать шесть недель

 

Звонок раздался в начале второго. Отец Феофилакт ещё не спал. Он сидел на кухне в подряснике, который не успел снять после всенощной, и смотрел на блюдо с яблоками. Яблоки принесли прихожане, но освящать их было рано: Спас прошёл ещё в августе, а эти поспели поздно, будто запоздали к своему празднику. На манжете у него застыла капля воска. Он отковыривал её ногтем, и ничего не выходило.
— Филя, — сказала в трубке Тер-Акопян. Только она во всём перинатальном центре так его называла, и только ночью. — Приезжай. Тут мать просила. Двадцать шесть недель, пятьсот восемьдесят граммов. Я ничего не обещаю.
— Еду.
— И ещё. Тут отец. Он против.
— Против чего?
— Против всего, по-моему, — сказала она и отключилась.
Жена спала. Он не стал её будить. Взял с полки потёртый чемоданчик, в котором лежали епитрахиль, поручи, требник с загнутыми углами и пузырёк со святой водой, и вышел. Дождь шёл с вечера, мелкий, сентябрьский, не способный толком ни начаться, ни кончиться. Машина завелась только со второго раза.
По дороге он думал не о младенце, а о том, что завтра служит литургию и не выспится, и ему было стыдно, что он думает именно об этом. Потом стал думать о другом: о пятистах восьмидесяти граммах. Это пачка масла и ещё полпачки. Он попробовал представить, как это выглядит, и не смог.
Перинатальный центр построили шесть лет назад. Внутри он был светлый и чужой, как аэропорт. Ночью коридоры гудели, будто где-то за стенами работал огромный холодильник. Охранник узнал отца Феофилакта и молча поднял шлагбаум турникета.
На третьем этаже, у дверей реанимации новорождённых, стоял человек. Он был не в халате, а в мокрой куртке, накинутой поверх свитера, а бахилы натянул прямо на армейские ботинки, и они лопнули на носках. Человеку было лет тридцать, может, меньше. По лицу этого не понять: такие лица бывают у людей, которые долго спали урывками, сидя.
Он увидел подрясник и сделал шаг вперёд, так что оказался ровно между отцом Феофилактом и дверью.
— Не надо, — сказал он.
— Я Феофилакт. Священник при больнице.
— Я понял, кто вы. Не надо.
— Меня позвала ваша жена.
— Моя жена под наркозом. Ей разрезали живот. Она не знает, что говорит.
Голос у него был ровный, без злости, и это было хуже злости. Отец Феофилакт поставил чемоданчик на пол. Тот стукнул о линолеум, и человек на мгновение повернул голову на звук. Повернул слишком быстро, всем телом, как поворачиваются те, кого этому научили не здесь. Потом снова посмотрел на священника.
— Как вас зовут? — спросил отец Феофилакт.
— Яков.
— Яков, я не буду ничего делать против вашей воли.
— Тогда зачем вы приехали?
На это отец Феофилакт ответить не смог. Он сел на пластиковое кресло у стены. Через минуту, помедлив, Яков сел тоже, через два кресла от него. Руки он держал на коленях ладонями вниз. Кожа на тыльной стороне обеих кистей была гладкая, розово-белая и блестела, как воск, который не отходит от манжеты. Ожог, давний, уже заживший, насколько такое вообще заживает.
Над дверью горела табличка «Не входить». Её свет падал на пол длинным холодным прямоугольником.
Вышла Тер-Акопян, без шапочки, с маской, сдвинутой на подбородок. Ей было пятьдесят восемь, и она курила с девятнадцати. Это знали все, включая главного врача, который делал вид, что не знает. Она посмотрела на обоих, как смотрят на погоду.
— Ну? — спросила она.
— Мы разговариваем, — сказал отец Феофилакт.
— Разговаривайте быстрее. У неё сатурация скачет. Я не знаю, сколько у вас времени. Может, неделя. Может, сорок минут. — Она повернулась к Якову. — Мне всё равно, кто из вас прав, ясно? У меня там пятьсот восемьдесят граммов, и это моя единственная забота. Решайте в коридоре. В палату не таскайте.
— Я могу её увидеть? — спросил Яков.
Тер-Акопян помолчала.
— Через стекло. Пять минут. Руки не суй.
Она ушла. Яков не двинулся.
— Вы не пойдёте? — спросил отец Феофилакт.

— Я там был. Час назад. — Яков разглядывал свои ладони. — Она красная. Как ошпаренная. И кожа такая, что видно всё, что внутри. Трубка во рту больше, чем рот. Я постоял и ушёл.
Он сказал это так, как сообщают о повреждениях машины: перечислил, и всё.
Где-то за дверью коротко и высоко пискнул монитор. Яков снова повернул голову всем телом. Писк прекратился. Яков долго не возвращался в прежнее положение.
— Какой у вас сегодня праздник? — спросил он наконец. — Вы же со службы. От вас ладаном несёт.
— Рождество Богородицы.
Яков коротко усмехнулся, одним выдохом через нос.
— Повезло ей.
Отец Феофилакт промолчал.
— Нет, правда, — продолжал Яков, и тон у него был почти светский, как у человека, который поддерживает разговор в поезде. — Я ведь знаю эту историю. Бабка рассказывала. Старики, детей нет, все их презирают. А потом бах, и дочка. И не просто дочка. Повезло. А у других не везёт. У других пятьсот восемьдесят граммов и трубка во рту. Я вот хочу понять: это лотерея или очередь? Если очередь, то я, может, не в ту встал?
— Я не знаю, — сказал отец Феофилакт.
— Не знаете?
— Нет.
Яков повернулся к нему. Впервые за весь разговор он посмотрел на священника с интересом, как смотрят на часовой прибор, который неожиданно показал правильное время.
— А что вы тогда знаете?
Отец Феофилакт подумал. Ему хотелось курить. Он бросил одиннадцать лет назад, но до сих пор в такие минуты рука сама тянулась к нагрудному карману, где теперь лежали только чётки.
— Знаю про старика, — сказал он. — Про Иоакима. Вы, наверное, не всё помните. Он пришёл в храм принести жертву. На праздник. Всё как полагается: ягнёнок, или что там у них было. Он стоял в очереди, как вы говорите. А священник его не пустил.
— Почему?
— Сказал: ты бездетен, значит, на тебе нет благословения. Твой дар не нужен. Встань в сторону. При всех сказал.
Яков молчал.
— И он не пошёл домой, — продолжал отец Феофилакт. — Это я всегда помню. Он не пошёл домой, к жене. Не смог. Ушёл в пустыню, к пастухам, и сидел там. Сорок дней. В книгах пишут, что молился и постился. Я думаю, первые дней десять он просто сидел. Ни с кем не разговаривал. Если бы к нему тогда пришёл кто-нибудь вроде меня, с чемоданчиком, он бы его прогнал.
— А жена?
— А жена дома. Одна. Тоже не знала, жив ли он. Ходила по саду. Там птица свила гнездо на дереве, с птенцами. Она увидела его и заплакала. Это тоже написано. 
Он не стал говорить, что было дальше. Яков знал, что было дальше, и дальше ничего не имело значения: оно принадлежало тем двоим, а не этому коридору.
— И зачем вы мне это рассказываете? — спросил Яков. Без злобы, с усталостью.
— Не знаю. Вы спросили, что я знаю. Это знаю.
Яков долго молчал. Потом достал из кармана куртки пачку сигарет, посмотрел на неё и убрал обратно.
— Я ведь крещёный, — сказал он. — Бабка крестила. В деревне, в шесть лет. Помню, вода была холодная, и я ревел. Потом крестик носил. Потом потерял. Потом там… — Он сделал неопределённое движение головой, которое означало одновременно направление, время и что-то третье, для чего у него не было слова. — Там многие носили. Один парень из нашего отделения носил три. Свой, материн и ещё какой-то, сестрин, кажется. На одной верёвке. Звякали, когда бежал. Мы его за это ругали. Звук. — Он посмотрел на свои руки. — Его так и нашли. По этим крестикам. Больше там нечего было опознавать.
Отец Феофилакт ничего не сказал. Сказать «упокой, Господи» сейчас было бы всё равно что бросить монету в колодец, где лежит человек.
— Я не против вас, — сказал Яков. — Я вообще не против. Я просто не хочу, чтобы её ещё кто-то трогал. Понимаете? Её из матери вытащили. Её иглами истыкали. Ей в рот трубу засунули. Её трогают каждые десять минут. В перчатках. Её никто ещё не трогал просто так. Ни мать, ни я. А вы придёте, мокрые пальцы, ещё раз. Ещё одни чужие руки. Я не хочу. Пусть хоть кто-то её не трогает.
Он сказал это и сам удивился, как будто впервые понял, о чём говорил весь этот час.
Отец Феофилакт смотрел на него. Потом медленно расстегнул чемоданчик, вынул епитрахиль и положил себе на колени, но не надел.
— Тогда вы, — сказал он.

— Что я?
— Покрестите вы. Если опасность смерти, крестить может любой крещёный. Мирянин. Отец. Это правило, не я придумал. Я рядом постою. Скажу слова, вы повторите.
Яков смотрел на епитрахиль. Вышитые кресты на ней поистёрлись, золотая нить местами торчала петлями.
— Я не умею.
— Никто не умеет.
— У меня руки… — Он не договорил.
— Я вижу, — сказал отец Феофилакт.
Тер-Акопян выслушала их, стоя в дверях, и долго смотрела то на одного, то на другого.
— Цирк, — сказала она наконец. — Вы мне все тут… Ладно. Стерильные перчатки. Вода для инъекций, из ампулы, в шприц. Не из вашего пузырька, Филя, уж извини. Три капли на темечко через порт. Не больше. Не трясти кувез. Если пойдёт брадикардия, я вас обоих выкину, и мне плевать, на какой вы стадии таинства.
— Вода есть вода, — сказал отец Феофилакт.
— Вот и я так думаю, — сказала она и пошла за шприцем.
В палате было тепло и полутемно, как в храме после вечерни, когда гасят паникадило и горят одни лампады. Только вместо лампад здесь мерцали мониторы: зелёные, жёлтые, одна красная цифра. Кувез стоял у стены. Над ним висело одеяльце, наброшенное, чтобы свет не бил.
Тер-Акопян приподняла край.
Отец Феофилакт видел за свою жизнь много младенцев. Он крестил их сотнями: толстых, орущих, сонных, тех, что писали ему на рукав, тех, что хватали его за бороду. Ни один из них не был похож на то, что лежало под пластиковым колпаком. Оно было не красное, а тёмно-розовое, цвета сырой рыбы, и такое маленькое, что весь младенец, казалось, состоял из пластырей, проводов и одной огромной трубки. Тонкая грудь поднималась слишком часто, судорожно, будто кто-то торопливо листал книгу.
Яков стоял неподвижно. Тер-Акопян натянула ему перчатки: сама, как ребёнку, одну, потом другую. Латекс обтянул обожжённую кожу, и руки сразу стали чужими, как у манекена.
Она открыла круглое окошко сбоку кувеза и вложила ему в пальцы шприц без иглы.
— Не дыши на неё, — сказала она.
Отец Феофилакт надел епитрахиль, но остался позади и чуть сбоку, так, чтобы Яков его не видел, а только слышал.
— Сначала имя, — тихо сказал он. — Потом за мной.
Яков наклонился к окошку. Губы у него шевельнулись. Отец Феофилакт не расслышал имени. Он не стал переспрашивать.
— Крещается раба Божия, — сказал он вполголоса, и Яков повторил хрипло, сбившись на «раба», будто наткнулся на это слово в темноте, — во имя Отца…
Первая капля упала на сморщенное темечко и сразу растеклась, впиталась, исчезла, словно её и не было.
— Аминь.
— Аминь, — сказал Яков.
— И Сына.
Вторая капля. Рука в перчатке дрожала, и капля упала не на темечко, а чуть сбоку, на висок. Девочка дёрнулась всем крошечным телом: то ли от воды, то ли сама по себе. На мониторе мигнула цифра. Тер-Акопян перестала дышать. Цифра вернулась.
— Аминь.
— И Святаго Духа.
Яков не нажал на поршень. Он стоял, держа шприц в окошке кувеза, и смотрел. Отец Феофилакт видел только его затылок: коротко стриженный, с белой полоской шрама за ухом.
Потом Яков положил шприц на матрасик. Осторожно, мимо проводов, протянул к ней указательный палец в перчатке и коснулся её руки. Ладонь была меньше ногтя на его большом пальце. Она не схватила. Она была слишком слаба, чтобы схватить. Но пальцы чуть-чуть сдвинулись, как будто во сне.
Так он стоял. Тер-Акопян не сказала ни слова. Отец Феофилакт тоже.
Потом Яков снова взял шприц, и третья капля упала на темечко.
— Аминь, — сказал он сам, не дожидаясь.
В коридоре он сорвал перчатки и долго стоял, держа их в кулаке, не зная, куда деть. Отец Феофилакт забрал их у него и выбросил в жёлтый контейнер у стены.
— Что теперь? — спросил Яков.
— Ничего, — сказал отец Феофилакт. — Теперь ждать.
— Сколько?
— Не знаю.

Яков кивнул. Это, кажется, был единственный ответ, которому он верил.
— Мне к жене, — сказал он. — Она скоро проснётся. Надо сказать.
— Скажите.
Яков пошёл по коридору, и бахилы на его ботинках шуршали и хлопали. У поворота он остановился и, не оборачиваясь, спросил:
— А тот старик. Он долго ещё жил? Потом?
— Говорят, недолго, — сказал отец Феофилакт. — Говорят, она была ещё маленькая.
Яков постоял, потом кивнул и завернул за угол.
Тер-Акопян курила на пожарной лестнице, в открытое окно, выпуская дым в дождь. Отец Феофилакт стоял рядом и дышал этим дымом, потому что так было можно.
— Ну? — сказала она.
— Что «ну»?
— Выживет, по-твоему?
— Ты врач.
— Я врач, — согласилась она. — Двадцать шесть недель — это ни туда ни сюда. Если до утра дотянет, будет уже лучше. Если до пятницы, будет совсем хорошо. Если нет, то нет. — Она стряхнула пепел наружу. — Слушай, а как он её назвал?
— Не расслышал.
— Врёшь.
— Не вру.
Тер-Акопян посмотрела на него долгим взглядом, потом отвернулась к окну.
— Странные вы, — сказала она. — Сначала орёт, что не пустит. Потом за палец её держит. Я двадцать лет в этом отделении. Отцы обычно до кувеза не доходят. Стоят за стеклом, и всё. А этот…
Она не закончила. Затушила сигарету о подоконник и спрятала окурок в карман халата, как делала всегда, чтобы уборщицы не ругались.
Домой он не поехал: не было смысла. В половине седьмого открыл храм своим ключом, долго возился с замком. В притворе пахло вчерашним ладаном и мокрыми зонтами, оставленными с вечера. На праздничном аналое лежала икона, убранная поникшими за ночь астрами.
Он начал проскомидию один, пока не пришли певчие. Вынимал частицы из просфор, тихо проговаривая имена с записок, которые сдавали в свечной ящик: Александр, Тамара, младенец Матфей, болящая Лидия, воин Константин. Почерк на записках был разный, круглый и угловатый, с ошибками и без. Частицы ложились на дискос рядом, без всякого порядка.
Он взял последнюю просфору. Подержал её. Потом вынул ещё одну частицу, совсем маленькую, и долго не мог положить её к остальным.
— Помяни, Господи, — сказал он вполголоса, — младенца новопросвещённую, имя же её Ты, Господи, веси.
И положил.
За окном алтаря наконец перестал дождь. Где-то во дворе хлопнула калитка: шли певчие. Руки у него пахли больничным антисептиком, и запах этот не перебивал даже ладан.
Звонить ему было некуда, и он не звонил. Он служил. По средам в храме стояло человек восемь, и половину из них он сам крестил, венчал или отпевал. Он вынимал частицы, и на дискосе, рядом с Александром и болящей Лидией, лежала одна, за которую он не знал, что сказать, кроме того, что уже сказал.
Так прошло три недели. Потом четыре.
Тер-Акопян позвонила дважды, оба раза ночью, и оба раза не о девочке: просила причастить старуху в четвёртом корпусе, которая умирала и боялась. О младенце она не сказала ни слова, и он не спросил. Он уже понял: в её отделении молчание — это не «плохо». Это молчание, потому что говорить нечего, а работать надо.
Капля воска на манжете отвалилась сама, в конце октября, одним куском. На подряснике осталось светлое пятно. Прачка сказала, что не отстирается, и не отстирала.
Яблоки он освятил тогда же, в октябре, один, в сторожке, задним числом — прочитал молитву, покропил и раздал. Они были уже не те.
Потом Тер-Акопян позвонила в начале двенадцатого, днём. Он как раз чистил кадило; услышал её голос в неурочный час и сел на табуретку в притворе, потому что стоять было нельзя.
— Филя. — Она помолчала, и он слышал, как она дышит. — Она вчера взяла восемь миллилитров из бутылочки. Сама. Не через зонд.
— Это хорошо?
— Это ложка, — сказала Тер-Акопян. — Не поздравляй. Просто запомни день.
И отключилась. Он потом не смог вспомнить число, и это мучило его больше всего остального.
В феврале, в среду, когда он исповедовал и никого не было, в храм вошёл Яков. Без мокрой куртки, без бахил: пальто, шапка в руке. Свечу не поставил, к иконам не пошёл. Сел на лавку у стены и сидел, пока отец Феофилакт не закрыл требник.
— Я на минуту, — сказал он. — Скажите. То, что мы тогда делали. Это считается?
— Считается.
— Совсем?
— Совсем. Крещение одно, его не повторяют. Миром не помазали, вокруг купели не обошли — это довершим, когда можно будет вынести из дома. Называется восполнение. — Он помолчал. — Это не половина, если вы об этом. Это просто коротко.
Яков кивнул.
— Она весит три килограмма сто, — сказал он. — Ест сама. Кричит. — Он произнёс это ровно, как сводку. — Врач говорит, что пока ничего не видно. Что видно будет к году.
— А вы что говорите?
— Я говорю, что пока ничего не видно. — Он поднял глаза. — Так проще.
Отец Феофилакт не стал спорить.
— Вы тогда не расслышали, — сказал Яков. — Имя.
— Не расслышал.
— Я так и думал. — Он надел шапку, потом снял. — Я его в тот раз первый раз и сказал. До этого никому. Матери — после, в коридоре. — Он повертел шапку в руках. — Мы придём в конце марта. Можно?
— Приходите в будний. Народу меньше.
У двери он обернулся — опять всем телом, как тогда.
В воскресенье отец Феофилакт крестил двоих: толстого мальчика, который орал так, что вздрагивали свечи, и девочку, которая проспала всё, включая погружение. Обычная работа. В четверг пришли эти.
В конце марта шёл снег с дождём, и к обеду двор стоял в воде. Яков нёс её на руках и шёл медленно, глядя не под ноги, а вперёд. Жена шла за ним, держась за живот — после операции она так и ходила, будто носила что-то на весу, — и несла сумку с бутылочками, завёрнутыми в полотенце, чтобы не остыли.
Она была худая, коротко стриженная, в мужском свитере на два размера больше нужного. Огляделась.
— У вас тут холодно, — сказала она. — Она не замёрзнет?
— В купели вода тёплая
— У нас не купель, — сказала она.
Он принёс миро в маленьком сосуде и кисточку, из которой лезли волоски. Миро пахло не ладаном, а чем-то дорогим и приторным, как в аптеке.
— Держите её вот так. Голову не держите, держите тело.
Яков взял.
Тер-Акопян пришла, когда уже начали. В пальто, в шапке, прямо с улицы.
— Кто будет восприемницей? — спросил отец Феофилакт, не оборачиваясь.
— Я, — сказала она от двери.
Он обернулся.
— Ты крещёная?
— Крещёная. Какая разница.
— Большая.
— Крещёная, крещёная. — Она сняла шапку и сунула в карман. — Пиши.
Он помазал девочке лоб, ноздри, уши, грудь — по капле, кисточкой, которая лезла. Она сморщилась и заплакала, но негромко, будто пробовала голос, и сейчас же забыла, что плачет.
Девочку в алтарь не вносят. Он поднёс её к царским вратам и постоял — так положено, и больше ничего положено не было.
Потом она взяла его за бороду. Всей горстью, вместе с кожей, как брали все остальные до неё.
Он не стал разжимать ей пальцы. Постоял так, сколько было можно, и только потом отдал её матери. Мать взяла не сразу: сначала вытерла руки о свитер.
— Больно? — спросила она.
— Нет. Они все так делают.
— Значит, и она как все, — сказала мать.
Яков отвернулся к окну и стоял так, пока она не договорила.
В сторожке отец Феофилакт поставил чайник, достал хлеб и варенье и ничего не сказал. Мать села и стала есть — быстро, не из вежливости, а потому что всё время хотела есть с тех пор, как её разрезали. Яков держал её сумку. Девочка спала у неё на руках, и одеяло сползло, и было видно тонкую шею и слишком большую на ней воротничковую резинку.
Тер-Акопян вышла на крыльцо и закурила, стряхивая пепел в лужу.
— Слушай, — сказала она. — У нас сегодня двадцать шесть недель.
— Чего?
— От рождения. — Она затянулась и посмотрела на него. — Я двадцать лет считаю от зачатия. А тут села и посчитала от рождения. В первый раз.
— И что это значит?
— Ничего, — сказала она. — Просто теперь считается.
За оградой хлопнула калитка. Яков выносил её на улицу, и она кричала — громко, на весь переулок, обыкновенным младенческим криком, каким кричат все.
Отец Феофилакт постоял и послушал.
Потом вернулся в храм, достал помянник и записал её — в конце, после болящей Лидии, простым карандашом. Имя было обыкновенное, каких в этом помяннике уже стояло несколько сотен. Писал он долго: почерк у него был неважный, и карандаш попался плохой.