Экзистенция

Натьялов ожил. А началось все с того, что он познакомился с Матильдой,  которая как, оказалось, играет в экспериментальном театре.
Он пришел к ней на репетицию и увидел, как актеры катаются по сцене, как они с помощью тела хотят что-то сказать. Натьялову казалось, что они говорят о любви, о присвоении чужого себе, о подчинении и намеренном изощренном обмане.
 - Это экзистенция, - объяснила Матильда и сняла босоножки. 
Натьялов испугался. Но Матильда рассмеялась и пошла по улице босиком, а потом прошлась колесом и встала на мостик. Натьялову было стыдно. Разве можно быть такой гибкой, и вызывать зависть у женщин, которые даже не могут распрямить свои спины.
Постепенно Натьялов привык. Он даже искупался в фонтане и распил с Матильдой бутылку шампанского лежа на полу в каком-то шикарном аристократическом доме, но всякий раз ему надо было спрашивать разрешение у себя самого.
У какого-то взрослого  усатого дядьки, поросшего бурьяном и вереском, превратившегося в старый комод, внутри которого лежат пропахшие сыростью тряпки.
Временами Натьялов плакал. От того что потерял это опьянение, этот кураж, этого мальчишку, который прятался в самой дальней комнате с закрытыми окнами. Этот мальчишка боялся, что его накажут, что его изобьют шнуром от чайника, что его поставят в угол и будут стыдить…
За что? За что? шептал Натьялов, и хотел ночевать на балконе. И танцевать на крыше, когда рядом с лицом близко-близко висит луна.… И собирать по берегу камни и сбивать сверкающие сосульки и чувствовать, как немеет язык и прилипает к нёбу маленькая прозрачная льдинка…
Рядом с Матильдой он жил. И всякий раз открывал эти тяжелые скрипучие двери, чтобы выпустить себя на свободу и обняться с тем рыжим мальчуганом, который ждал его под столом.
Под тем самым столом, накрытым покрывалом, где Натьялов сидел вместе с другими детьми. Им казалось, что они отделены, что у них есть свой мир.
Он стал ходить к Матильде на репетиции и сидя во втором ряду, видел, как она, заламывая руки, рыдает, то вдруг начинает смеяться, то почему-то запрыгивает на кровать, то валиться на руки какому-то актеру.
При этом режиссер говорил, что у них мало экспрессии, что надо больше надлома, что они совершенно обленились и не хотят показать настоящую боль.
- СволотА! – кричал он и кидал в них кусок колбасы, который только что ел.
Натьялов хотел заехать ему по роже, но не мог. После репетиции они шли с Матильдой в кафе, и она начинала рыдать, и говорить, что у нее нет таланта, что все зря! Зря! Что ее место где-нибудь в подсобке, где женщины фасуют сухари.
Натьялов заказывал ей немного вина и говорил, что она великолепна, что у нее есть талант, что её режиссер просто зажрался, что он ничего не понимает и ему только кукурузу продавать на вокзале.
Вскоре Матильда стала ездить на гастроли и, возвращаясь, жаловалась на подушки в гостиничных номерах, на духоту, на шум, на невозможность спать в незнакомых местах, да еще вчетвером!
- А шторы? – сетовала она. – Мне нужна абсолютная темнота, черная-пречерная.  Понимаешь?
Натьялов смотрел на нее и видел, как она осунулась, как заострились черты ее лица, как ей нехорошо, и она страдает. Он понимал, что она другая. Что она не такая как все они, могущие спать на каменистых старых подушках, на железных матрасах, что даже чужое дыхание может лишить ее сна. Что ей нельзя быть актрисой. Что вся эта жизнь не для нее.
Вечером Матильда побежала на репетицию, и написала Натьялову, чтобы он  принес ей таблетку от головы и пластырь, и бутылку минеральной воды.
Он прибежал к ней в театр и снова увидел режиссера, который сидя в кресле, курил и говорил, что между актерами нет живой связи, что они бездарные пластмассовые куклы и ему противно на них смотреть.
- Покажите мне сцепку! – кричал он. – Ближе! Возьми ее за руку!
Натьялов его ненавидел. Он хотел плюнуть в его большое красное лицо, самодовольное, мерзкое, вырезанное из старого закаленного кирпича.
После репетиции Матильда ревела. Натьялов затащил ее в кафе и заказал горячий глинтвейн и ее любимый меренговый рулет с малиной.
- Козел! – говорила Матильда и пыталась себя успокоить. - Сволочь! Мне нельзя плакать…
Она боялась, что от слез у  нее снова разболится голова и все равно не могла остановиться, при этом она выкрикивала вульгарные слова, которые совершенно не раздражали Натьялова.
Он и сам хотел, чтобы этот режиссер, эта жирная волосатая падла подавилась коньяком и сдохла сегодня же.
После двух бокалов, Матильда стала смеяться, и в этом было что-то истеричное, пугающее, исходящее из той ее части, которая хотела мстить, но не умела, не знала как.
Натьялов всматривался в ее лицо и видел, насколько она прекрасна, что ничто не может умалить ее красоты, ни размытая тушь, ни болезненная бледность лица, ни спутанные волосы, прилипшие ко лбу…
Он гладил ее по руке и знал, что она начнет сейчас плакать, что ей надо будет срочно домой. В постель, в темноту, в холод…
Ему хотелось её защитить от её самой. Но как? 
- Я убью его, - слова сами слетели с губ.
- Убей…
Она посмотрела на него и улыбнулась. Именно в этот момент Натьялов понял, что он ее любит. Что ради нее он готов на все.