Голос, который не я

На днях мы засиделись с другом допоздна. Разговор давно ушёл от того, с чего начался и пришел к вопросу, который каждый хоть раз задавал себе в детстве, а потом забывал за неимением ответа: откуда в человеке совесть?
Друг мой человек верующий, но не из тех, кто довольствуется готовыми формулами. Он и спросил: " Как думаешь совесть от Бога или от родителей, святые отцы согласно называют совесть голосом Бога в человеке. А с другой стороны — если ребёнка ничему не учить, вырастет ли у него совесть? И откуда берётся знание добра и зла, если оно передаётся из поколения в поколение, а не рождается вместе с нами? И есть ли в мире критерий, кроме Писания?

Я отвечал ему не как исследователь, а как священник, к которому на исповедь приходят люди с этой самой совестью — притуплённой, обожжённой, а иногда, наоборот, измученной до бессонницы. И вот к чему мы в итоге пришли: не к ответу, а к формулировке.

Мы довольно быстро согласились, что совесть нельзя свести ни к Богу, ни к родителям. Это как с языком. У ребёнка есть врождённая способность говорить — она в нём, её никто не прививает. Но если с ним никто не говорит, он не заговорит. Способность есть, а речи нет. С совестью, думаю, то же самое. В младенце уже есть нечто, чего он не получил от людей: он вздрагивает, когда плачет другой, тянется утешить, замирает от несправедливости, хотя слов таких ещё не знает. Это не выучено. Это уже есть. И если это есть до всякого научения, значит, это вложено Творцом — иначе откуда бы ему взяться. Здесь я говорю уже не как наблюдатель, а как священник: совесть есть естественный нравственный закон, написанный в сердце каждого человека. Апостол Павел свидетельствует об этом прямо: язычники, не имеющие закона, сами себе закон, потому что дело закона написано у них в сердцах, и совесть их свидетельствует (Рим. 2:14–15).

Но назвать это совестью во всей полноте я бы не спешил. Скорее — способность быть задетым другим человеком. Ранка, через которую в нас входит чужая боль. Она врождённа. И вот тут важно не ошибиться: Бог вкладывает в человека не готовый моральный кодекс, а живой голос. Кодекс был бы программой, и человек перестал бы быть свободным, а значит, и ответственным. Голос же можно услышать, а можно заглушить. В этом и достоинство человека, и его риск. Совесть не машина с моралью на борту. Она — призыв, на который можно откликнуться, а можно отвернуться.

Второе: содержание совести не врождённо. Ребёнок не рождается со знанием, что предательство подло, а жестокость к слабому — мерзость. Он рождается со способностью устыдиться, когда ему на это укажут. И здесь начинается работа родителей, школы, Церкви, всей той живой передачи, о которой мы говорили. Это не унижение дара Божия, а его возрастание. Родители не создают совесть из ничего — они будят её и дают ей язык. Они первыми говорят ребёнку: посмотри, ему больно. И он смотрит. И в нём что-то отзывается, потому что там, внутри, уже есть куда отзываться.

Мы долго не могли разойтись в одном: есть ли критерий добра и зла помимо Библии. И в итоге пришли к выводу, который поначалу казался нам компромиссом, а потом оказался точнее крайностей. Если бы добро и зло нельзя было распознать вне Откровения, было бы необъяснимо, отчего самые разные народы, никогда не слышавшие Писания, одинаково осуждают предательство, неблагодарность, убийство ребёнка. Значит, внутренний закон действительно написан в сердце — об этом и апостол говорит. Но без Откровения этот закон замутняется, искажается и удивительно легко подстраивается под то, что нам удобно. И потому Библия не создаёт мораль с нуля — она её очищает. Ставит в правильный порядок, снимает с неё накипь нашей выгоды. В этом и состоит её нравственная работа: не сообщить человеку неведомое, а вернуть ему слух.
Отсюда мы пришли и к поправке, которая касается Адама, — и она показалась нам важной. Общение с Богом унаследовать нельзя: его нельзя передать, как передают дом или фамилию. По наследству идёт другое — повреждённая способность слышать, память о том, что голос был, и тоска по нему. Традиция, семья, Церковь — это не передача морали, а передача навыка внимания. Куда смотреть. Что считать важным. Как каяться. Как благодарить. Как не заглушать.

И вот здесь мне хочется сказать то, ради чего я всё это пишу. Совесть — не вещь, которая лежит в человеке, как орган или как сумма правил. Она — событие встречи. Сначала с лицом матери, склонившейся над колыбелью. Потом с лицом другого человека, любого, случайного, неудобного. А для верующего — с лицом Бога, которое проступает сквозь эти человеческие лица. Совесть рождается на стыке: врождённый голос встречается с выученным словом, и в этой встрече звучит то самое «не могу иначе, хотя мне это выгодно». Оно не спрашивает разрешения у нашей пользы. Оно просто есть.

Именно поэтому совесть можно притупить. Апостол говорит о людях, сожжённых в совести своей (1 Тим. 4:2) — страшный образ. Не убитых, а именно сожжённых, как кожа, на которой уже не чувствуется ожог. Это возможно. И это, наверное, самое тревожное, что мы с другом вынесли из разговора: совесть не даётся навсегда, её можно потерять, не заметив.

Вот такой вышел разговор. Если совсем коротко: совесть врождённа как голос, но реальна как отношение. Без людей она есть, но нема. Без Бога она есть, но глуховата. А задача человека — простая и трудная одновременно: не дать этой ранке зарасти.