Илья Муромец

Ночь над Муромом стояла такая, что иней на соломенных крышах казался не инеем, а серебром, наведённым чужой умелой рукой. В горнице дома Ивана Тимофеевича, крестьянина села Карачарова, чадила лучина, и слабый её огонёк падал на человека, который тридцать три года, начиная с первой весны отроческой своей весны, не вставал с печи. Человек этот был широк даже в лёжку — плечи его занимали пол-устроенного на печи ложа, руки, сложенные на груди, походили на два спящих молота, и когда он спал, подполье мелко дрожало, будто под домом кто-то перекатывал тележное колесо. Звали его Илья. По крещению — Илья Иванович, сына Ивана Тимофеевича и Евфросиньи Юльевны. По всей округе — просто «лежень», сказывали со смехом, сказывали с жалостью, а кто и со страхом: больно уж не по-людски сложен был лежень, больно тих.
Разболелся он в год, когда ему шёл четырнадцатый, — «иссохла», по слову бабки-травницы, вся внутряк, ноги отнялись, руки ослабли так, что ложку поднять было подвигом. Ходили по нему земские лекари, писали бумагу за бумагой: атрофия, паралич нижних конечностей, неизлечимо. Отец приспособил на печи спуск, мать носила ему еду на треножнике, а он годами лежал и слушал дом: как оседает снег на кровле, как скрипит у водопоя колодезный ворот, как ветер в ноябре ломает старую вербу на задах. Тридцать три года он слушал. Он знал наизусть каждый звук своего жилища, всякую трещину в потолочной балке, всякий скрип половицы — и в какую пору года и в какую погоду эта половица скрипит. У него не было ничего, кроме слуха и памяти, и память его выросла до размеров амбара: он помнил слова, сказанные при нём в младенчестве, помнил, сколько вёсен назад пала старая мельница на Ушне, помнил лицо каждой собаки в деревне.
А в ту ночь, в самом начале февраля тысяча девятьсот одиннадцатого года, он не спал. Он услышал то, чего не слышал никогда: по приглубой дорожке, примёрзшей к метелице, шли двое. Шли необычно — так, что снег не хрустел под ними, а лишь мягко вздыхал; шли и пели. Пели тихо, вполголоса, незнакомой напевкой, от которой у Ильи свело скулы, будто внутри груди заделась тонкая медная струна. Отец вскочил с лавки, мать перекрестилась. В сени постучали.
Вошли двое старцев в скуфьях, в сермягах, посохи у них были утыканы, как у паломников, ракушки на шапках — как у богомольцев с дальних морей. Гости поклонились в пояс, хозяева — до земли. Старцы сели, разговелись хлебом и квасом и долго молчали, глядя на печь, где в темноте дышал лежень.
— А ну, мил-человек, — сказал тогда старший, и голос у него оказался молодой под стариковым хрипом, — подай-ка сюда своего сыночка. Хотим слово молвить ему на ухо.
Ивана Тимофеевича передёрнуло: тридцать три года никто не хотел к печи. Он подсадил брата, а старцы своими руками, легко, как пёрышко, подняли Илью с ложа, поставили — нет, не поставили, а подержали на весу, ноги его волочились — и старший шепнул ему два слова. Первое Илья запомнил на всю жизнь: «Бери». Второе он не расслышал, потому что старший в то же мгновение влил ему в рот из роговой ложечки три капли — три капли тягучего, тёплого, горько-медового зелья, от которого по горлу разлилось жар, а по хребту, по всем тридцати трём годам лежанья, прокатилось, как по стынулой полосе, раскалённое железо.
— Вот те зелье, — сказал старший громко, для хозяев, — пей по капле с вестью, а силою не хвались, до времени хвастуну сила в тягость. А это, — он вынул из-за пазухи предмет, завёрнутый в дерюгу, и сунул в дровяной угол за печь, — то твой чукан. Захочешь силу испробовать — поднимешь. Не поднимешь — значит, зелье не в тебе, а в гусином жире.
И старики, поклонившись, вышли. Мать бросилась было за ними, но на пороге сенец наткнулась только на морозный сквозняк: ни следов, ни голоса, ни огонька.
Илья тем временем лежал и чувствовал, как внутри него — впервые за тридцать три года — забилось что-то тяжёлое и живое, как будто сердце у него обросло мышцей. Он лежал до утра и молчал, а наутро, когда отец понёс ему завтрак, сказал с печи первым за десятилетия словом:
— Батюшка. Дай мне миску. Я сам поднимусь.
В тот же февраль в Карачарово, опережая молву, въехала военная техника. Она въехала на четырёх парах литых колёс — тягач системы «Коломна-Вега», паровой автомобиль-тягач с вертикальным котлом, лабиринтом латунных трубок, круглым маслёнкой-капельницей и сзади — на прицепе — ящиком-фургоном, расписанным по бортам белым по зелёному: «Передвижная электро-терапевтическая лаборатория Военно-медицинской академии. Заведующий — профессор Г. Л. Кастальский». Тягач пёр по мёрзлой колее, пуская пар белыми причёсанными струями, и вся деревня высыпала смотреть: у машины был голос — низкий, гудящий, в нём слышались и паровоз, и колокол, и пчелиный рой в липовом цвете.
Профессор Кастальский оказался сухоньким человеком в бекеше с барашковым воротником, с глазами, посаженными глубоко, как у крота, и руками — узкими, холодными, с длинными пальцами настройщика. За ним следом в горницу вошли ассистент его, Адольф Карлович Рейнберг, статный молодой человек в очках, и фельдшерица Наталья Ивановна с хромированными кувшинами. Молва о «муромском лежне» дошла до академии через письмо уездного доктора — письмо это Кастальский прихватил с собой, а позади него стояло распоряжение Главного инженерного управления: испытать в деревенских условиях новый метод «фарадического возбуждения нервных стволов» на предмет лечения контузий и параличей военного времени. Слухи про войну в столице уже вились в воздухе, как зимняя мошкара, — невидимые, но всем ощутимые.
Кастальский осмотрел Илью с печи, трогал его ноги щипчиками и молоточком, стучал ему по колену, смотрел в зрачки и всё это время говорил тихо и быстро, как читает телеграмму. Потом велел вносить машину.
Что творилось в горнице в тот вечер, жители Карачарова вспоминали потом всю жизнь. Из фургона нанесли в дом медь и латунь: большую индукторную катушку Румкорфа, отполированную до блеска рождественского шара; два лейденских банкира размером с молочные крынки; колесо Савара в деревянном кожухе, похожее на прялочное колесо, выросшее из-под земли; батарею элементов, чёрных, облитых асфальтовой смолой; медные электроды в суконных чехлах и шёлковые провода в изоляции из оплетённого шёлка, толщиной в мизинец. Тягач за домом заревел в полную силу — Рейнберг запряг динамо-машину прямо от коленвала тягача, — и в горнице, где тридцать три года жили одни только лучина да образ, вспыхнули две электрические лампочки, и стены поплыли тенями от вращающегося колеса Савара, и всё это гудело, пело, шипело, пахло озоном, канифолью и раскалённой изоляцией.
— Илья Иванович, — сказал Кастальский, и голос у него был как из шёпотной будки, — сейчас я пропущу через тебя ток. Ты почувствуешь... не боль. Ты почувствуешь чужую волю внутри своих костей. Противься ей, если сможешь. Твой паралич — это не смерть мышц. Это сон стволов, спящих под толщей лет. Мы будем будить их током, как будят замёрзшего в проруби. Но есть условия, которых наука не знает. Ты должен хотеть встать так, чтобы хватило этой воли на весь мир. У экспериментальных животных, — он запнулся, поймал себя, — у экспериментальных животных ток проходит и без воли. У человека — нет. Мы в академии это видели. Воля — четвёртый электрод.
Первый сеанс длился двадцать минут. Илья потом рассказывал, что чувствовал, будто сквозь него тащат телегу с сеном — снизу вверх, сквозь позвоночник, и каждое ребро при этом подписывает своё имя. Рейнберг водил медными электродами вдоль хребта, Наталья Ивановна растирала ему ноги согретой касторовой эмульсией — запах её, тяжёлый, маслянисто-ореховый, войдёт потом в его жизнь навсегда, — а колесо Савара выло на трёх нотах. На девятнадцатой минуте стопа Ильи дрогнула. На двадцатой — дрогнула голень. На двадцать первой вся кровать-лежанка под ним гулко качнулась, как мост, по которому прошли эскадроны.
— Воля! — крикнул Кастальский над воем колеса. — Воли! Не мозгом хоти — позвоночником! Ступнями! Ступнями на меня!
Илья стиснул зубы, вспомнил все тридцать три года — каждую половицу, каждое лето, как мать вставала до света, как отец зимой возил дрова, кряхтя, как над ним смеялись на празднике, как ему с печи было видно только лицо божие на киоте да небо в волоковом окне, — и потянул ступнями вниз, в земляной пол, сквозь пол, сквозь материк, сквозь всю землю до самой бездны.
Старые, вчерашние, намоленные — не молились, а пролёживанные — его мышцы отозвались. Обе ноги с грохотом ударили в пол.
Фельдшерица выронила кувшин. Рейнберг сел на пол у батареи. Кастальский стоял неподвижно, только пальцы его, лежавшие на пульсе Ильи, побелели.
— Пульс, — сказал он шёпотом, — пульс как у коня под седлом. Записывай, Адольф Карлович, всё. Он сделал то, что не сделала машина. Он сделал то, чего я не смел просить.
Три недели длилась восстановительная наука. Дни горницы превратились в завод: утром — фарадизация, днём — массаж, гимнастика, «шведские брусья» из строительного леса, поставленные поперёк горницы, вечером — ванны с солью и снова касторовые растирки, от которых кожа Ильи пахла орехом и ламповым маслом. Он учился стоять, держась за новые, ещё пахнущие смолой брусья; учился ходить — сначала между двумя сосновыми жердями, вбитыми в земляной пол, потом с костылями из ивы, потом без ничего, ватно, как по палубе. На второй неделе он смял рукой, поправляя постель, дубовую спинку кровати — пальцы вошли в дерево, как в воск. На третьей неделе он вынес из-за печи свёрток в дерюге.
Чукан был чугунный, кузнечный, тяжёлый молот без рукояти — просто чугунное яблоко с проушиной. Такие били в старину сваи. Деревенские кузнецы попробовали поднять его за неделю до того, посмеявшись, — четверо не оторвали от земли. Илья поднял его одной рукой, за проушину, поднял и, помолчав, вынес через сени на двор и там, на чистом снегу, уложил обратно.
— Гм, — сказал Кастальский и впервые за три недели сел на лавку. — Адольф Карлович, мы привезли сюда динамометр Коллена с пределом в сорок пудов. Прикажете его разбить?
Динамометр разбили на четвёртый день, и это было предпоследним испытанием перед отъездом. Последним стал инцидент на Ушне — вышка, оглоблями завалившаяся в полынью, у которой собрался народ: Илья снял конскую сбрую, взял вышку за оглоблю поперёк груди и вытащил её на лёд, как щепку, вместе с налипшим льдом и мерзлой грязью, так что лёд под ним не потрескался — он выходил по нему малыми, точными шагами, с расстановкой, как ходят по слабым мосткам.
— Он не просто встал, — писал в тот вечер Кастальский в дорожный журнал, грызя перо. — Он встал так, как встают не больные, а орудия. Природа выковала в его мускулах массу, которой не давала работать тридцать три года, и масса эта сохранила память — сухожильная памятка, я называю это «памятью стали». Теперь она проснулась. Вопрос: армия ли это орудия или одно орудие? И — какому делу его приложить? Впервые за двадцать лет практики я боюсь не за больного. Я боюсь за то, что мир не придумает этому больному достойной задачи.
Мир задачу придумал быстрее, чем профессор дописал абзац. Через день в Карачарово прискакал верховой с пакетом: Главному инженерному управлению было угодно, чтобы «лицо, находящееся под наблюдением профессора Кастальского, было доставлено в Санкт-Петербург для продолжения освидетельствования и привлечения к опытам особого назначения». Поезд. Билеты. Подорожная. Отец Ильи не плакал, но всю ночь чинил ему в руки кожух — новый, с барашковым воротником, и утром, отдавая, сказал только:
— Ты, Илья, сила у тебя не твоя одна. Она, вишь, казённая теперь. Так служи ей честно, как служил бы Богу: без страха и без ломки.
Мать плакала открыто, у ворот, а Илья, выйдя за околицу, обернулся и посмотрел на свою избу, на печную трубу, на крохотное волоковое окно горницы, из которого тридцать три года смотрел на небо. Небо было то же. Только теперь он смотрел на него снизу вверх, стоя на своих ногах, с дорожным узлом за плечами и чуканом — его отец упрямо сдал в багаж, «вдруг казне понадобится груз» — в жёлтом ящике с надписью «машинная деталь».
________________________________________
Санкт-Петербург обрушился на него градом. Московский вокзал, Знаменская площадь, конки и вагоны электрической трамвайной линии, чей провод гудел на морозе, извозчичьи кабриолеты, автомобили с открытыми латунными капотами, из которых пыхало тепло, домохозяева с ледянками, матросы с Невского экипажа, швейцар в Летнем саду, скашивающий лопатой снег. Город гудел, как цех: в него вливались тысячи голосов, тысяч сто сапог, колокольные переливы, свистки мельниц и гудок с Невы, где ледоколы прокладывали военным судам дорогу. У Ильи болели уши от этой симфонии — но внутри неё, сквозь неё, он слышал и другое: где-то на стороне, на Петроградской, за рекой, среди судостроительных верфей, гудел голос незнакомый — тонкий, звенящий, багровый, голос, которого он не слышал никогда, и тянуло к нему, как тянет к родному голосу.
Профессор Кастальский сопроводил его до порога присутствия, сдал с рук на руки «для опытов особого назначения» — и сказал, прощаясь, одно: «Илья Иванович, в Петербурге сила без дела гниёт быстрее, чем тело без воздуха. Сами найдите, к кому приложиться».
Приложился он через неделю. Ему устроили было должность «заведующего приёмом казённого груза» на продовольственном складе гвардейского корпуса — поднимать там было нечего, кроме пудовых мешков, и через шесть дней мешки стали для него скучны. А на седьмой день через склад проезжала обозом машина со станка Руссо-Балтийского вагонного завода — тягач тащил платформу с брезентом, и из-под брезента торчало крыло. Крыло — одно, длиной в добрую избу, обшитое полотном, прошитое нервюрами, с тремя рядами расчалок, натянутых внутри, как струны в гитаре. Илья стоял у забора и смотрел на это крыло, пока машина не скрылась за поворотом, — и оно гудело ему своим невидимым голосом.
На другой день, отпросившись, он стоял уже на Петроградской стороне у русских ворот Руссо-Балтийского завода — за воротами, среди корпусных цехов, где чинили вагонные оси и собирали автомобили «Руссо-Балт» с их знаменитыми зелёными лакированными капотами, стоял особый сарай, обшитый тёсом, с воротами в три сажени, и над воротами было прибито полотно с надписью, выведенной маслом по трафарету: «Аэродромное отделение Р.Б.В.З. Посторонним вход воспрещён». Илья прочитал надпись, вздохнул и пошёл к швейцару-сторожу.
— Ты по какому делу, батюшка? — спросил сторож, коренастый, с чёрной как уголь бородой и латунной табакеркой в руке.
— По делу, — сказал Илья. — Могу я говорить с самым главным тут инженером? Я от силы. Меня послали, а куда приложиться — не сказали. А я слышу, у вас в сарае голос есть, который мне знаком.
Сторож, Устим Карпович, посмотрел на него внимательно — рост вровень с воротами, плечи втрое шире косяка, руки по локоть в старых, уже оплывших мозолях — и снёсся к дирекции. Через четверть часа Илью ввели в чертёжную.
Чертёжная была малая, с белёными стенами, с тремя конторками, с фотограмметрическим шкафом, с ящиками, где лежали синьки — отпечатки чертежей, голубые, с белыми линиями, как зимняя река с трещинами. За средней конторкой стоял молодой человек с открытым лицом, в студенческом мундире без знаков, и колол на столе ножом ластик — то есть не колол, а резал на аккуратные квадратики. Звали его Игорь Иванович Сикорский, и в тысяча девятьсот двенадцатом году ему было двадцать три, а из всех людей Петербурга он один знал наверное, что через два года небо над Европой будет принадлежать машинам, и строил эти машины уже сейчас, на свой страх и на чужие деньги.
— Сила? — переспросил он, выслушав Илью.
Илья в ответ, не говоря ни слова, снял с конторки чугунную станину от канцелярского пресса — фунтов двенадцать весом, — и положил на ладонь правой руки, как хлеб на блюдо. Сикорский посмотрел на станину, потом на Илью, потом опять на станину, и глаза его загорелись тем самым огнём, который загорается у конструктора, когда теория вдруг натыкается на материю.
— Господин Муромец, — сказал он, отодвигая чертежи. — Вы вовремя. Сядьте. Я сейчас вам покажу такую вещь, что вы у меня на этом стуле до вечера просидите, а я вам за стул не заплачу.
И он начал раскладывать на столе синьки. Это был проект, носивший тогда рабочее имя «Витязь-2», а в истории должно было остаться под другим именем. Илья смотрел на чертёж и не верил. Машина — самолёт, «аэроплан», — разворачивалась на синьке в длину, как корабль: фюзеляж — гондола, обшитая фанерой, с каютами, с пассажирскими местами, с «спальней» и «умывальной» — чертёжная подпись на чистом русском; крыло размахом в тридцать метров, двухпролётное, с полками лонжеронов в палец толщиной; шасси — четыре колеса в двух тележках, на стальных, святых стойках; хвост — как у корабля, с рулями в человеческий рост; в носу — стеклянная кабина пилотов, за ней — «балкон» с турелью под пулемёт, в хвосте — «артиллерийская палуба» с люками для сбрасывания бомб через электросбрасыватель. Внизу, в ведомости весов, старательно, чужой ученической рукой, было выведено: «Вес пустого — двести двадцать пудов».
— На чём он полетит? — спросил Илья, соображая вес. — Сколько ему моторов?
— Четыре, — сказал Сикорский спокойно. — По сто двадцать сил каждый, на тянущих и толкающих винтах. Никто в мире не верит, что четырёхмоторная машина полетит. Говорят: перевернётся, пойдёт штопором, развалится. А я считал, — и он постучал пальцем по синьке, — я считал так: машина должна быть больше всех проблем, которые ей ставят. Вот здесь, — он палец перенёс на подпись, — «расчёт статической прочности». Я не могу испытать крыло на излом — крыло одно стоит как дом. Мне нужно, чтобы кто-то держал и двигал такие тяжести на сборке, которые держат и двигают четверо. Мне нужно, чтобы при пробах, когда машина будет стоять на домкратах и её будут грузить мешками, кто-то ходил под ней с запаской — потому что ни один из моих людей не поднимет запасную стойку шасси. Мне нужно, чтобы при запуске моторов инертор — вот он, стартер инерционный, — который крутят двое за рукоятку, крутился один. Мне нужен человек, который будет стоять на носовой точке с пулемётом «максим» весом с малую пушку и не устанет. И мне нужен человек, — Сикорский вдруг сбился на шёпот, — который, если машина в полёте начнёт ломаться, будет ломаться не вместе с ней.
Он замолчал, глядя Илью в глаза. Илья встал, обошёл конторку, положил ладонь на чертёж — осторожно, двумя пальцами, как на живое — и сказал:
— У меня, барин, тридцать три года не было никакого дела. А ты мне говоришь — машина, а машина — это что? Это же телега, у которой вместо лошади — десять коней, а дороги нет. Дороги нет — так я и буду ей дорога. Ставь меня. Куда хочешь ставь, хоть в грузчики, хоть в охрану, хоть под крыло. Только ты меня научи читать вот эти линии — я-то грамоте знаю, а этих чертёжных завитков не разумею.
Сикорский засмеялся — в первый раз за этот день — и протянул руку:
— Начнём с того, что я вам покажу мастерскую. А называться проект будет... — он помолчал, глядя на Илью, и имя нашлось само, как находится колодец под следом от копыта: — «Муромец». «Проект „Муромец“». Двухместный? Нет. Десятиместный. А имя — вот такое. Ваше.
Так осенью тысяча девятьсот двенадцатого года, в сарае на Петроградской стороне, встретились двое: человек, тридцать три лет пролежавший, и машина, которой ещё не было, — и поняли друг друга раньше, чем их поняли люди.
Люди, впрочем, поняли тоже, только не сразу и не все. Собравшийся вокруг Сикорского кружок был мал, молод и гудел, как улей в мороз. Андрей Николаевич Звездин, расчётчик-статик, худой, с глазами, посаженными слишком близко, писавший формулы на обёрточной бумаге, потому что казённая бумага вождяла; Фома Игнатьевич Крутов, старший механик клёпки, с бородой, подпалённой горелкой, и с ладонями в старых шрамах от заклёпок; Леонид Маркович Штерн, моторист, племянник одного из моторных инженеров завода, нервный, вечно с медными опилками в волосах; и Вера Сергеевна Обольянинова, чертёжница-весовщик, дочь отставного офицера, первая женщина на этой части завода, ведавшая весовой ведомостью — книге, где записывался каждый грамм корабля, каждая скоба, каждый болт. Вера Сергеевна была не выше стола, писала бисерным почерком, боялась высоты до дрожи в коленях — и вела весовую ведомость так, что, как шутил Звездин, «её тетрадь можно было кидать вместо гири».
Илью зачислили — бумага прошла через три стола — «вольнонаёмным заведующим такелажными и силовыми работами при аэродромном отделении», что означало на деле: он таскал, поднимал, держал, натягивал и дожимал всё то, что остальные делали впятером и вшестером. Первые недели он в этом деле открыл для себя целый мир. Мир назывался «мастерская» и был населён вещами, каждая из которых пахла, звучала и имела нрав. Запах касторки — от моторов, масло в них касторовое, чистое, ореховое, оно впитывалось в перчатки, в рукава, в древесину пропеллеров. Запах ацетона и целлулоидного лака — «эмалита», — которым прожированное полотно крыльев натягивалось на нервюры и высыхало, натягиваясь до звонкости барабана. Запах горячей канифоли у паяльных ламп. Запах стальной стружки, железа и опилок. А звуки — звуки были отдельная наука: киянка по дереву отвечала глухо и добродушно; молоток-заклёпочник — коротко и зло, как выстрел малокалиберный; растяжка расчалки певуче гудела, если её задеть ногтем, и по этому гулу старые механики угадывали натяг, на глазок и на слух, без всякого динамометра. Илья научился этому гулу за две недели — у него был слух.
К зиме в сарае вырос скелет. Не «Русского витязя» — тот, машина поменьше, уже выходил на испытания на соседней площадке, — а скелет будущего гиганта: ферма фюзеляжа из ясеневых брусьев и стальных уголков, подъёмные лонжероны — пока из импортной хромомолибденовой стали, потому что своей нужной прочности ещё не имели, нервюры из липы, стойки из сосны, расчалки из рояльной проволоки. Илья приходил до света, ставил свечку на верстак и ходил между фермами, трогал руками дерево, сталь, проволоку, — и в его голове, где тридцать три года хранилась память звуков собственного дома, начинала складываться новая память: память машины. Он запоминал корабль, как запоминают родню: по голосам, по запахам, по характерам — какой брус хрустит при перегрузке, какая проволока дрожит на ветру, какой болт всегда норовит не дожаться.
И по мере того как рос скелет, росла и бумажная война вокруг него. Военное министерство — то самое, что прислало когда-то в Карачарово профессора с тягачом, — встретило весть о «гиганте Сикорского» так, как встречают весточку о непутёвом родственнике: с тревогой и готовностью к худшему. Осенью — ещё до того, как «Русский витязь» впервые оторвался от земли и поразил Петербург, — в сарае появилась комиссия из Главного военно-технического управления. Возглавлял её генерал от инфантерии Аполлон Фёдорович Бартенев, человек прямой, честный и потому смертельно опасный: он не лгал, а говорил, что думает, а думал он, что все аэропланы — «игрушки для док». Пулемётную точку он обходил, моторы щупал, весовую ведомость Веры Сергеевны читал, как читают меню в трактире, — с профессиональным недоверием, — а под конец, поднявшись на стремянку и оглядев пустую пока гондолу с её каютами и «спальней», сказал, обращаясь не к Сикорскому, а к пространству:
— Я, господа, одобряю одно: скучать с вами не приходится. Но извините: вы строите не боевую единицу. Вы строите переносной кондитерский киоск. С спальней. Деньги Военного министерства в киоск не вкладываются.
— Генерал, — тихо ответил тогда Шидловский — Михаил Александрович Шидловский, сенатор, человек с одесской растяжкой в голосе и с несгибаемой верой в русское небо, человек, который держал на плечах половину рискованных затей этого столетия, — генерал, киоск — он на ярмарку. А корабль — он в кампанию. Пять лет назад вам бы сказали, что эскадренный миноносец с котлами нефтяного отопления — это кондитерская тележка. Теперь миноносцев не хватает. Я прошу у министерства не денег на игрушку. Я прошу одного: не мешать мне строить. Деньги найду я, частные. Но если ваша комиссия сегодня уедет, не дав ходу, то через три года, когда с запада придут чужие тяжёлые аэропланы — а они придут, господа, я знаю о них больше, чем говорят телеграммы, — вы будете вспоминать этот сарай.
Бартенев уехал молча, не дав ни ходу, ни отказу. Через месяц, в декабре, «Русский витязь» поднялся над Комендантским полем, и Петербург ходил смотреть на него, как на пасхальный кулич. В январе — уже в тысячи девятьсот тринадцатом — Бартенев приехал вторично. Молча обошёл оба сарая, молча посидел над синьками «Муромца», молча вышел, и на пороге обернулся к Сикорскому и сказал:
— А спальню, молодой человек, из проекта уберите. Спальня — это дурной тон. А машину — стройте. Особым распоряжением по ГВТУ: «продолжить работы, не ставя их на оклад». Это, молодой человек, — он поднял палец, — министерская наука о том, как дать денег, не дав денег. Остальное — на вас и на господина Шидловского.
Деньги — на Шидловского, на попечителей, на случайно нашедшегося компаньона из числа владельцев заводских акций — нашлись. Моторов не нашлось. Проект требовал четырёх моторов по сто двадцать сил, а заказанный в Германии «Аргус» партии из шести штук, как объяснил Штерн, побледнев, «застрял» — то есть был задержан: сначала «недопоставкой», потом «переделкой сертификатов», потом просто молчанием; за этими «задержками», как позже выяснилось, стояли чужие руки, но тогда, в январе тринадцатого, Штерн сказал только, что моторов не будет и что если ждать, то корабль будет стоять год.
— Так, — сказал тогда Сикорский и подошёл к окну, за которым дымил корпусной цех, где на стендах обкатывали новые, серийные моторы «Руссо-Балт» для автомобилей. — Леонид Маркович. А если снять с автомобильной линии сто двадцать сил?
— Если снять, — сказал Штерн медленно, — то их надо форсировать. Обороты поднять, охлаждение переделать, карбюраторы наши, киевские, переладить под авиационный режим. Это год работы моторного отдела. Или... — он посмотрел на Илью, стоявшего у верстака, и почему-то именно ему закончил мысль: — или три месяца, если будет кому крутить эти моторы на стендах и снимать характеристики в четыре смены. Мотор при обкатке надо гонять, гонять и гонять. Крутильная рукоятка у нас какая? — он кивнул на старый пусковой инертор: чугунный маховичок, который раскручивают через понижающую передачу до тысяч оборотов, а потом сцепляют с валом, и маховик отдаёт разом всю накопленную силу. — Вот она. Двое крутят. Четыре смены — восьмеро. А если...
— Если один, — сказал Илья.
— Если один, — согласился Штерн, — который не устаёт и который руки не срывает, то три месяца.
Так в истории проекта «Муромец» появился третий человек, о котором синьки не говорили: человек-инертор. Весь февраль и март Илья крутил. Он крутил на моторном стенде по восемь часов, снимая характеристики: первую смену — с утра, холодные запуски, маховик до звона; вторую — горячие запуски, когда пахнет выхлопом и касторкой так, что в глазах режет; третью — на предельных оборотах, когда мотор выл на одной ноте, как заводская сирена, и Штерн с сажей в ушах сидел рядом с микрофоном-стетоскопом и слушал, где «звенит», где «стучит», где «хватает». К апрелю русские авиамоторы «Руссо-Балт-М-4» по сто двадцать пять сил были готовы, испытаны и ждали установки. Моторному отделу приписали премию. Штерн приписал премию Илье лично — деньгами из своей, а Илья деньги отдал в пользу братьев-сборщиков, и с тех пор Штерн, встречая его, поднимал два пальца ко лбу, отдавая честь.
А в мае тысяча девятьсот тринадцатого года, когда над Петербургом стояла белая ночь и «Русский витязь» уже летал, в сарай пришла депеша из Главного инженерного управления, подписанная генерал-майором Петром Андреевичем Забелиным, начальником воздухоплавательного отдела, человеком тихим, с голосом библиотекаря и подписью, похожей на виньетку. Депеша требовала: «Для обеспечения постройки воздушного корабля „Муромец“ отечественными материалами высшей прочности командировать приёмщика к Святогорскому горно-металлургическому заводу на Урал для освидетельствования и приёмки лонжеронных заготовок из стали повышенной крепости». И ниже, припиской от руки: «Господин Муромец! Генерал Бартенев в моё отсутствие называл ваш корабль кондитерским киоском. Пришлите ему, когда полетит, печенье в киоске купленное. П. З.»
Так Илья узнал, куда его посылают, и за что. За сталь.
________________________________________
Урал встретил его градом и запахом. Скорый поезд шёл от Петербурга через Москву и Самару четыре дня, и с каждым днём менялось окно: сначала дремучие среднерусские леса с церквями-крошками, потом заволжская степь с ветряными мельницами, стоявшими против ветра, как дозорные, потом предгорья с курганами, потом — на третьи сутки — камень: голые сопки в лохмотьях сосняка, скалы, врезающиеся в полотно, речки с бирюзовой водой, старые рудничные отвалы, серые, как руины древних городов. В Златоусте пахло железом уже на станции: заводской дым, кузнечный уголь, окалина. От Златоуста до посада Святогорска — ещё сорок вёрст, и их Илья прошёл на попутном заводском тягаче — паровиком с сенным «топливом» на колосниках, — а последнюю версту, когда дорога пошла вдоль реки Ай, пешком.
Завод Святогорский стоял в котловане, зажатый с трёх сторон горой, а с четвёртой — рекой. Он состоял из домен, из мартеновских цехов с их стеклянно-чёрными окнами, из прокатного стана «Блюминг», из кузнечного корпуса, где среди паровых молотов — от пудовика до семипудового гиганта — стоял гидравлический пресс в десять тысяч тонн: шедевр, гордость и проклятие завода. Пресс этот, прозванный мастерами «Десятником», был высок как колокольня: под его плитой могли разъехаться два товарных вагона; его главная траверса — верхняя балка, на которую давила вся сила машины, — весила две тысячи пудов и была отлита цельнолитой, из той самой стали, что шла теперь в лонжероны воздушного корабля.
Сталь эта называлась на заводе просто: «святогор». Про неё ходило столько легенд, сколько положено ходить легендам о любом чуде. Рассказывали, что рецепт её открыл в восьмидесятых годах прошлого века старый калильщик Зотов — Демид Прокофьич, — опробовав на пробах триста шестьдесят плавок; что легировалась она «уральским самородным хромом» и никелем с рудников особого, «красноуральского» прииска; что закалка шла не в воде и не в масле, а в купоросной смеси особого состава, состав которого знал только Демид и — по слухам — ещё один человек в мире, директор завода Павел Григорьевич Ковригин; что проковка шла в три перехода, с отжигом между ними, и что сталь после этого «помнила руки»: если кузнец работал без души, она давала скрытую волосину, и волосина эта находила контроль — проба на удар, проба на загиб, проба «на выбой» — молотком в торец, и звонкая проба рассыпалась вдребезги, а не затуплялась.
Илья увидел святогор прежде, чем увидел Демидов: в приёмной директора, на столе, лежала полоса в аршин длиной, в четыре пальца шириной, отполированная до синевы, и рядом с ней лежал церберский молоток. Директор Ковригин — человек грузный, в парусиновом кителе, с лицом, обветренным до цвета старой меди, — молча подвинул полосу гостю и молча ткнул пальцем: гни.
Илья взял полосу. Она была тяжела, как весь его прошлый бессонный год. Он согнул её — она выгнулась дугой, не сдавшись, не треснув, с тугим, певучим звоном, и когда он отпустил, полоса с сухим щёлканьем выпрямилась и легла на стол ровная, как лежала. Ни трещины, ни волосины, ни остаточного изгиба.
— Вот, — сказал Ковригин, и голос у него был такой же, как у этой стали. — Это и есть наш ответ всем вашим германским хромансам. Три года назад, барин, у нас брали пробу германская комиссия. Они после ваших копер-проб молча уехали и больше не приезжали. Теперь по секретной линии Военное министерство заказало нам для вашего корабля лонжеронные заготовки — двенадцать штук, каждая в пять сажен длиной, сечением в ладонь, цельнотянутые, с продольной рифлёной поверхностью под клёпку. Такие, барин, в мире ещё никто не тянул. Наш стан «Тяжёлый Ляйн» — единственный в империи, что может тянуть такой профиль за один захват. Приёмка — ваша. Проба — ваша. Ответственность — ваша. Пойдёте в цех?
— Пойду, — сказал Илья.
Цех кузнечный был как нутро кита, кит задыхался. Он дышал жаром и железом; под сводами, задымлёнными до цвета старого янтаря, двигались — медленно, важно, как киты же, — мостовые краны с их цепями и траверсами; в глубине, за оградой из брёвен, ревели в три голоса мартены, и оттуда, из глубины, выкатывались ковши с расплавом, и над цехом вставало зарево, и от этого зарева, как рассказывали приезжающие, «на улице ночью можно читать газету». Звук — звук заводского цеха не слышат, его чувствуют: он начинается в подошвах ног и поднимается вверх, по костям. Паровые молоты били враскачку, глухо и веско, как гулкие колокола; воздуходувки пели на одной бесконечной ноте; наковальни отвечали частым, злым звоном; и сквозь всё это шёл, как подземный ход, гул Десятника — низкий, едва слышный гул силы, ждущей под плитой.
Демид Прокофьич Зотов, старший калильных дел мастер, оказался стариком семидесяти лет, но ростом — в полвершка выше Ильи, сухой, с руками, оплетёнными старыми ожогами, как ветки лианой, и с глазами жёлтыми, как у ястреба. Он принял Илью не словом, а делом: подвёл к горячему участку, где на желобе лежал свежий, ещё красный, только что откованный брус лонжеронной заготовки в два пуда весом и в полсажени длиной, и молча подал клещи.
— Держи, — сказал он. — Поровну держи. Кто неровно держит, тот сталь ленит. Сталь, мил-человек, как конь: кто его ленит, тот на нём и свалится.
Илья держал. Заготовка — пять пудов раскалённого железа в его клещах, жара, сквозь брезентовые рукавицы выжигающая ладонь, — дрожала, как рыба на квиври, но он держал её ровно, на весу, не двигаясь, пока Демид прощупывал шлакокрючком поверхность, ловя, не волосина ли. Прошёл — Демид крякнул, единственный его возглас за всё время, и сказал мастерам:
— Ставьте. Эта пойдёт в корабль.
Заготовки тянули на «Тяжёлом Ляйне» по одной в сутки: стан грыз профиль, тянул его сквозь калибры, и звук этого тяга — не звон, не гул, а тягучий стон металла под силой в тысячи тонн — Илья слушал каждый день, стоя у стана, и по стону учился понимать сталь. Три недели продолжалась приёмка: каждая заготовка прошла через его руки — подъём, перенос, установка на стенд, проба на изгиб, проба на удар, проба «на выбой», — и через руки Демидовых клещей — на волосину. На двадцать первый день все двенадцать заготовок были освидетельствованы, поименованы «Святогор-1» по «Святогор-12», заклеймены и уложены в деревянные ящики с оцинкованной обивкой.
Соловей явился на четвёртый день приёмки. Явился — как являются все соловьи: незаметно, с песней. В приёмной директора он был представлен как «инженер Евгений Пасхин, командированный особым отделом Морского министерства для технического освидетельствования гидропресса». Командировочные у него были безукоризненные, печати свежие, язык — чистый, с лёгким петербургским напевом. Лицо — глаза навыкате, усики пёстриком, пиджак в тонкую клетку, в петлице — жестяная булавка-брошь в виде... скрипичного ключа. Он был вежлив со всеми, помнил имена детей мастеров, знал, у кого болеет мать, и вечерами — вечерами он свистел. Свистел он тонко, трёхколена, с переливом вниз, как свистит настоящий соловей в зарослях, и свист его был слышен через весь посад, над рекой, в самое позднее время.
Илья услышал этот свист впервые на пятый день, ночью, стоя у окна постоялого двора. Свист — в заводском посёлке, где в одиннадцать часов всё спало. Второй раз — на восьмой, свист вылетел из-за амбаров, когда возвращались с приёмки. На десятый день он заговорил о нём с Демидом, и старик, потирая ожогами руки, сказал вдруг не то, что сказал бы днём:
— Видал я, батюшка, за мою жизнь трёх таких свистунов. Один из них, в девятьсот пятом, увёл с трубочного завода чертежи, за которые потом треть цеха под суд пошла. Свистят они, мил-человек, не для красы. Свист — это им вместо телеграфа. Гони его, гони от заводов соловьёв: где соловей, там гнездо.
Директору Ковригину Илья доложил в тот же день, и тот, побагровев, сел за телефон междугородной — но телефонная линия была занята три часа, а вечером Пасхин пришёл к Илье сам, с бутылкой и улыбкой, и разговор повёл длинный и цветистый, из которого Илья запомнил только два вопроса, заданных как бы между прочим: «А какой, батюшка, легирующий элемент в вашей святогоровой стали — хром или ванадий?» и «А закалка у вас — в какой купоросной крепости?». На оба вопроса Илья ответил, что «не сведущ», — и лгал первый раз в жизни так легко, что сам удивился. Провожая Пасхина до ворот, он заметил, что тот, прощаясь, посмотрел не на него, а вверх — на стену кузнечного цеха, где в тени, под свесом крыши, висел заваренный наглухо голубятный ящик завода: почтовых голубей на заводе держали в старину, давно отменили, но ящик стоял.
Авария случилась на двенадцатый день приёмки, в субботу, за полчаса до смены, когда кузнечный цех работал уже вполсилы. Десятник стоял на плановом осмотре: гидравлическую систему осушали, нижнюю плиту — стол — поднимали на домкратах, меняли манжету главного цилиндра, и для этого мостовой кран должен был снять траверсу — верхнюю балку весом в две тысячи пудов — и отвести её в сторону на четыре аршина, к стене. Кран работал, цепи были новыми, осмотренными; под плитой, на столе, двое монтажников и мальчишка-ученик Гриша разбирали штуцер цилиндра.
Цепь лопнула на третий зубец от крюка. Потом выяснили: она была не заводская, «со склада резерва», и в ней снаружи была запайка — тонкая, аккуратная, медная, поверх трещины. Кто её запаял — не выяснили никогда, но Илья, стоявший в двадцати шагах, услышал перед самым лопаньем не гул цеха и не стук молота, а то самое — трёхколенный свист с переливом, тонкий, из-за цеха, со стороны конторы.
Траверса сошла с крюка не падением, а сползанием — кран отдал её медленно, балка качнулась, заскользила вдоль направляющих колонн Десятника вниз, к столу, где под ней, на четвереньках, торчали из-под монтажного люка зады монтажников и Гриша с гаечным ключом, — сползание это, при всей его медлительности, остановить было нельзя: две тысячи пудов, набравшие хода, не удержит ни цепь, ни кран, ни бог.
Илья шёл к Десятнику с освидетельствованной заготовкой в руках — нёс её, как носят хлеб. Он преодолел двадцать шагов за то время, пока траверса проходила первые полтора аршина. Он не кричал, потому что понимал: монтажники, услышав крик, вскочат и подставят головы. Он вошёл под балку, подставил плечи — правым плечом под левый край, левым — под правый, присел, сжал зубы, и дальше было то, о чём цех потом рассказывал в поколениях, преувеличивая и всё равно не преувеличивая: траверса легла ему на плечи всем своим весом — две тысячи пудов, тридцать две тонны, — и он её держал. Ноги его ушли в дощатый настил до костей; настил затрещал, зашёл волнами; балка гнула его, как гнёт прут, — он гнулся и держал. Монтажники выкатились из-под плит — Илья сквозь зубы сказал им только: «На четыре... в сторону», — и они отползли. Гриша, ученик, застрял: ключ у него зацепился за штуцер.
Илья отпустил правую руку, рванул из-под настила у стены рифлёную стойку — стальную, прокатную, в четыре сажени длиной, — вскинул её, как палку, упёр под правый край балки, вбил в настил ногой, потом вторую подпорку, левую, — и вес траверсы перераспределился: теперь он держал не всей спиной, а через подпорки, плечами подправляя, как держат дом на двух новых сваях. И тут он увидел Гришу — мальчишку тринадцати лет, белого, с ключом в дрожащих руках, вползшего под балку с другой стороны, потому что с той стороны был короче выход.
— Ко мне, — сказал Илья тихо, как говорят в церкви. — Ползи ко мне, Гриша, под самую балку, под мои ноги. Не гляди вверх. Ползи.
Мальчишка подполз, Илья снял его одной рукой — как снимают птенца с ветки, — прижал к груди, развернулся — траверса на его плечах качнулась, подпорки выдержали, — и вышел из-под балки боком, малыми шагами, с ребёнком на сгибе локтя, ставя стопы между волнами дрожащего настила. А в ту же минуту, от толчка, лопнула наконец пришедшая в негодность манжета цилиндра — и из-под плиты белым столбом рванул перегретый пар с маслом, жалящий, как осы, — а рядом с вентилем перекрытия стоял второй монтажник, не успевший отбежать.
Илья протянул свободную руку — не к вентилю: он знал, что вентиль заклинен, его двое крутили утром, — он согнул над вентилем пальцы, схватил маховик крест-накрест двумя пальцами, как щипцами, и провернул стальную шпильку маховика в цапфе, смяв сталь, — пар умер. Всё произошло за время, за которое траверса могла бы пройти вниз три аршина из четырёх. Никто не был убит. Никто даже не был обожжён: пар достал только спину Ильи, вздувшую потом на два дня волдырями — волдыри, как замечал цеховой фельдшер с изумлением, заживали у него за сутки.
Траверсу к вечеру подняли. На настиле остались две дыры от каблуков Ильи — сквозные, в три дюйма, их потом долго не решались заделать, а потом заделали медными плетёными полосами, и мастера приучали новичков: «Вот тут богатырь стоял».
Пасхина на заводе с того дня не видел никто. Утром в воскресенье в конторе обнаружили: командировочные документы его — подложные, все, до последней печати; из голубятного ящика на стене цеха — теперь уже распахнутого — пропали три ячейки; а в постоялом дворе, в снятой им комнате, нашли на столе обрывок телеграфной ленты с одним словом: «Святогор». В понедельник приехал из Златоуста ротмистр жандармского управления, в среду приехал из Петербурга помощник начальника охранного отделения, в пятницу завод замолчал на целый день — чего не было двадцать лет, — и все от мала до велика знали: заводу объявили, что рецепт стали — государственная тайна, а утечка пошла снаружи, и что теперь над заводом будут сто двадцать жандармов и двенадцать сторожевых вышек. Но соловей уже улетел. Свист его в последний раз слышали в ночь на воскресенье, за рекой, со стороны старой мельницы, и уплывал он — судя по тому, как уходил свист, — не на восток.
Отъезд Ильи был тих. Двенадцать ящиков с заготовками ушли с заводской ветки под конвоем, в четыре охраняемых вагона. Демид Прокофьич провожал его до самой станции — доехал с ним на тягаче, молчал всю дорогу, а на перроне, уже при гудке, вдруг сунул ему в ладонь что-то холодное и тяжёлое. Это был кузнечный гвоздь — подковный, в ладонь длиной, кованый, полированный до синевы, с клеймом: «С» в двойной рамке.
— Святогор, — сказал Демид. — Из первой плавки, которая на пробы пошла, я гвоздь из обрезка выковал. Не для дела — для памяти. Носи его, батюшка. Когда руки устанут, — а они у тебя, вижу, будут уставать, — ты гвоздь в кулак возьми и вспомни: сталь тоже устаёт. И всё, что держит, — устаёт. Но держит.
Поезд тронулся, и Урал, серый, величавый, безмолвный, пошёл назад мимо окна, как уходит гора, когда ты падаешь с неё, но уже приземлился.
________________________________________
Ангар на Комендантском аэродроме зимой тысяча девятьсот тринадцатого года был самым гудящим местом Петербурга. Он стоял на краю поля — обшитый тёсом, с воротами в три сажени, с фонарями во весь конёк, и внутри него теперь рос корабль. Рос он так, как растут корабли: не по дням, а по фермам. В ноябре поставили на стапель — на деревянные козлы, обитые войлоком, — готовую уже к этому времени гондолу: фюзеляж из ясеня и святогоровых уголков, обшитый трёхслойной фанерой, длинный, как баржа, с каютами, с пассажирскими креслами из плетёной вербы, с пилотской кабиной, застеклённой, как штурваловая рубка, с хвостом, уходящим под самый конёк. В декабре пришли крылья: двенадцать заготовок «Святогор» сошли с вагонов под конвоем, и все двенадцать Илья переносил с платформы на стапель на своих плечах, по одному, через всю площадку, а остальные работники впятером толкали и направляли. Крылья собирались по два дня на полуразмах: лонжероны соединялись болтами в стыках, нервюры ставились по шаблону через аршин, расчалки из рояльной проволоки тянулись и оттягивались динамометрами до точных, ведомостных натягов. Клёпка шла с утра до темна, и весь ангар гремел, как колокольня в праздник, — полторы сотни заклёпок в час, каждая с двух сторон, «на прихватку» и «под бой».
Моторы встали в январе: четыре «Руссо-Балт-М-4» по сто двадцать пять сил, два тянущих на переднем лонжероне, два толкающих — на заднем, с винтами, склеенными из ореха, с медными втулками и латунными обтекателями. Штерн приставил к каждому мотору своего механика и держал у себя в конторке «карту характеров» каждого: где «звенит», где «стучит», где «хватает». Шасси — тележки с четырьмя колёсами, на святогоровых стойках, обшитых кожей против обледенения; колёса — пневматические шины фабрики «Треугольник», гордость отечественной резины. В носу, за стеклянной кабиной, построили балкон — круглую площадку с турелью под пулемёт «максим» на крестовине; в хвосте — «артиллерийскую палубу» с электросбрасывателем, разработанным при участии офицеров из ГВТУ. Внутри, в гондоле, стояли: пилотская, штурманская, кают-компания с плетёными креслами, «спальня» — Бартенев вычеркнул её из проекта, но Сикорский тайно оставил, переименовав в «укладочную для приборов», и умывальная с рукомойником и баком на сорок вёдер. От моторного генератора шли электропровода к лампам — в гондоле было электрическое освещение, единственное на всю авиацию империи.
Илья в этой сборке жил, как живёт в доме хозяин, когда дом строится. Он был при каждой операции, где требовались плечи: натягивал расчалки до ведомостных фунтов — старые механики с недоверием смотрели, как он тянет динамометр одной рукой, пока они держат его вдвоём, — поднимал на место моторы в сборе, снимал и ставил винты, дожимал болтовые соединения ключом, сделанным специально для него — из святогорового прутка, с ручкой в аршин, потому что обычный ключ в его руках гнулся. И всё это время, каждый день, при нём у Веры Сергеевны Обольяниновой пополнялась весовая ведомость — тетрадь в коленкоровом переплёте, где каждый предмет корабля был записан с весом до грамма: «Болт М-20, святогор, 410 гр. Расчалка 7-я правая, 2 пуда 14 фунтов натяг». Вера Сергеевна писала, кусая губу; Илья носил, отсчитывая фунты; Звездин проверял стыки формул; Крутов — стыки клёпки. Корабль звал каждый грамм. Именно на этом стоял весь расчёт центровки — та самая математика, из-за которой машина либо полетит, либо упадёт: центр тяжести всего корабля должен был лечь в строгую вилку между передней и задней границами, иначе нос «втыкался», либо хвост «вставал на дыбы». Весовая ведомость была душой корабля. Она хранилась в сейфе чертёжной, за второй дверью, а рабочий её список — на конторке Веры Сергеевны.
К сороковым дням по святках корабль встал. Полностью. Целый. Обтянутый эмалитированным полотном, окрашенный серо-голубым «цветом петербургского неба» с красными опознавательными углами на крыльях и рулях, с именем, выведенным золотом на носу, под балконом: «ИЛЬЯ МУРОМЕЦЪ». Сикорский сам выбирал литеры для надписи, вырезал трафарет две ночи и красил в четыре утра, когда в ангаре никого не было, а потом позвал Илью, поставил его под нос корабля и сказал одну фразу:
— Теперь он тебя не так, как я, зовёт. Теперь он тебя зовёт, как зовут своих.
Испытания назначили на Крещение — сначала статические, потом полёт. Комиссия должна была прибыть четырнадцатого января, утром. Тринадцатого числа, в день накануне, ангар жил обычной жизнью: доводили мелочь, выверяли тросы управления, промывали маслосистемы, у Веры Сергеевны конторка была завалена последними ведомостными листами. Илья до полуночи таскал и дожимал, лег спать — как лег последние два месяца, — на соломенном матрасе под стремянкой, у дальней стены, среди такелажа, с гвоздём Демидовым в кулаке.
Свист он услышал во сне — и во сне же понял, что не спит. Трёхколено, с переливом вниз, тонко, из темноты за воротами ангара, — и второй, изнутри, слева, от-под крыла. Илья открыл глаза. В ангаре горели две дежурные лампы в тридцать свечей; тени корабля лежали на стенах, как разбитый Китеж; сторож Устим Карпович дремал у печки-времянки; и в тени под передним крылом, в двенадцати шагах от Ильи, лежали, распластавшись, два человека, только что спустившиеся с кровли через слуховое окно.
Дальше было то, что сам Илья потом описывал скупо, а Устим Карпович — на четыре страницы донесения, с пословицей на каждой. Он не закричал, потому что закричать — значит предупредить. Он не встал, потому что встать — значит скрипнуть. Он снял с себя матрас, накрыл им деревянный ящик рядом — так, чтобы контур его тела остался, — и лёг на настил под самую ферму крыла, туда, где тени гуще, и пополз. Он полз по доскам с настила между козлов, в темноте, по наизусть выученному пространству: помнил каждый выступ, каждый инструмент, забытый на настиле, каждую доску, — тридцать три года навыка тишины не пропали даром.
Под крылом лежали четверо. Двое, в тёмных брезентовых куртках, работали: один, подойдя к расчалке у второй нервюры, обмазывал что-то ватным тампоном на проволоку в двух местах — кислотой, понял Илья, кислотой травят стальную проволоку, и проволока выглядит целой, а рвётся под нагрузкой; второй, стоя на стремянке, дрелью с ручным приводом сверлил болтовое соединение переднего лонжерона — потихоньку, на три четверти глубины, чтобы болт держал вид, а не держал вес. Третий стоял у ворот с фонарём, прикрытым синим стеклом. Четвёртый — четвёртый стоял у дверей чертёжной, и в руке у него был чемоданчик, и чемоданчик этот, как позже выяснилось, уже был полон: весовая ведомость, рабочий список центровочного расчёта, последние ведомостные листы Веры Сергеевны — всё, что три года писалось в одной тетради в коленкоровом переплёте.
Илья не пошёл на того, у чемоданчика. Он пошёл на рабочих — потому что рабочие могли запороть корабль здесь, сейчас, кислотой и дрелью, а чемоданчик — чемоданчик можно было догнать. Первого, с тампоном, он снял с земли ударом обеих ладоней — плашмя, по ушам, без замаха, как хлопают дверью, — и человек сложился, как подставной столик. Второй на стремянке успел обернуться и заорать — заорать он успел, потому что в этот самый момент из-за ворот, снаружи, донёсся тот самый трёхколенный свист, теперь уже громкий, торопливый, — и следом короткий свисток изнутри, от ворот, — и все четверо кинулись врассыпную, как куры при ястребе.
Что было дальше, видели двое: Устим Карпович, уже с криком «караул!» летевший к воротам, и тот, третий, с фонарём, который бросил фонарь и полез в слуховое окно. Илья же, встав в полный рост в тени крыла, широко расставив руки, встретил первого бегущего — того, что с дрелью, — не ударом, а захватом: сомкнул руки на его торсе, как хомут, и пригнул к настилу, пригнул и держал, коленом на спину, а второй, с тампоном, полусогнутый после удара, вспять подполз и вцепился Илье в ногу, пытаясь резать ботинок ножом — Илья выдернул ногу так, что нож вылетел, а человека качнуло, и ударил его сверху ладонью по затылку — в лесу так бьют кабана, — и человек затих. Секунды три Илья держал двоих — и услышал у левой ноги новый звук: не шаг, не свист, а скрип пружины, — и, оглянувшись, увидел то, от чего у него похолодели пальцы: из-под второй тележки шасси выкатился четвёртый, пятый — сколько их там, — человек с обрезом в руках, навёл ствол на него в упор.
Илья не думал. Его рука сама открыла захват, сама выбросилась вперёд, перехватила ствол у самого дула — пуля ушла в ферму, в ясеневый брус, чиркнула и застряла, — и дальше было то, о чём рассуждать не приходилось: Илья рванул обрез на себя, вырвал из рук, переломил о колено — дерево хрустнуло, как хворост, — и коротко, без замаха, ударил владельца обреза в грудь кулаком. Человек отлетел на три шага и сел, а потом лег. Секунды две в ангаре стояла тишина — и в этой тишине Илья услышал, как над ним, на кровле, скрипнуло слуховое окно.
Он взял с настила фонарь с синим стеклом, разбежался, вспрыгнул на козлы, с козлов — на передний лонжерон крыла, — и в один прыжок, не касаясь рук, оказался на крыше ангара, в январской ночи, в снегу по колено. Внизу, у угла, по глубокому снегу, уходя в темноту к забору, бежал человек с чемоданчиком в руке — бежал, как никто не бегает: ровно, быстро, не проваливаясь, — и на бегу, не оборачиваясь, трижды свистнул. Свист его был различим в ночи на версту.
Илья прыгнул с крыши — в снег, с двухсаженной высоты, — встал, выругался — впервые за тридцать четыре года вслух, про себя он ругался всегда, — и побежал. Он догонял. Он догонял быстро, по прямой, как догоняет гончая, — но соловьи, как известно, бегают и летают. У забора стояли сани — лёгкие, беговые, с конём в дышле — и человек с чемоданчиком уже был в них, уже хлестнул, уже саней не было: только след полозьев по снегу, искрящийся в лунном свету, и в темноте, на прощание, опять свист.
Илья стоял у забора, дыша паром, с гвоздём Демидовым в кулаке, и смотрел в темноту. Потом он вернулся в ангар — к своим двоим пленным, к Устиму, к сторожевому колоколу, к телефону жандармерии, — и до утра он не спал, а сидел на стремянке под крылом и смотрел на корабль. К рассвету пришли жандармы, увезли пленных — тех звали «Косой» и «Тихий», больше они не говорили ничего, — и привезли техническую команду с фонарями. Начали осмотр. Осмотр длился до полудня и принёс счёт, от которого у Звездина, прочитавшего его, руки стали белыми: четыре расчалки правого крыла, травленные кислотой в двух местах каждая, — целые на вид, готовые лопнуть на любом манёвре; два болтовых соединения переднего лонжерона, рассверленные на три четверти; срезаны — тихо, стеклом, — две изоляции электропроводов к сбрасывателю; а главное — пропажа. Пропажа была невозвратимая: весовая ведомость. Рабочий список центровочного расчёта. Тетрадь в коленкоровом переплёте.
Комиссия должна была прибыть завтра. Через девятнадцать часов.
Сикорский, выслушав счёт, не сел и не закурил. Он встал посреди ангара, среди людей, смотревших на него с тем особенным, беззвучным отчаянием, с каким смотрят на командира, когда гибнет корабль, и сказал ровно:
— Так. Слушайте. Ведомость была бумага. Бумага горит, крадётся, тонет. Корабль — стоит. Он вот он, весь, до последнего болта, и никто из вас не забыл его, потому что вы его делали. Мы соберём ведомость заново. По памяти. Андрей Николаевич — статику, из своих расчётов, у тебя всё было сверено дважды. Вера Сергеевна — веса, с кусковой проверкой: каждый предмет корабля взвешиваем на платформенных весах, все десять штук в ангар, начиная с гвоздя. Фома Игнатьевич — клёпку: ты помнишь каждую заклёпку, которую бил, — я видел, как ты их бьёшь. Леонид Маркович — моторы, их карты у тебя, перепиши в ведомость. Господин Муромец, — он повернулся к Илье, и в голосе его не было ни жалости, ни сомнений, — вы три года носили каждый предмет этого корабля своими руками. Вы помните, сколько весил каждый ящик, каждый рельс, каждый мешок. Я видел, как вы носите: вы считаете, что несёте, я знаю. Вы наш теперь живой счётчик. Время — девятнадцать часов. Начали.
Ангар стал заводом, каким не был никогда. Десять платформенных весов — их взяли у вагонного отдела — поставили в ряд; Вера Сергеевна, побелевшая, с покусанными губами, встала у средних весов с новым, чистым листом. Начали с гвоздя. Не с гвоздя Демидова — с корабельных гвоздей, шурупов, болтов: ящик за ящиком, скоба за скобой, каждое железо — на весы, каждый вес — в лист. Илья стоял рядом и, не глядя на весы, называл вес до того, как гиря ляжет: «Восемнадцать фунтов две доли», — и Вера Сергеевна, записав, поднимала глаза, и стрелка была права. Потом — полотно, эмалитированное, рулон за рулоном; потом — нервюры, с каждого места; потом — расчалки, новые, — старые, травленые, уже сняли, — и натяги ведомостные перепроверяли динамометрами; потом — моторы: Штерн диктовал по памяти свои «карты характеров», свой весовой перечень каждой медной шайбы; потом — кресла, стол, рукомойник, бак с водой — «сорок вёдер», весом «двести восемьдесят фунтов», вспомнил Илья, — потом стекло кабины, потом — комом — плетёные кресла вербы.
К третьему часу ночи стало ясно, что памяти Ильи хватает на всё, кроме одного: стыковых болтов лонжеронов, рассверленных, их надо было ставить новые, а новые — другого веса, граммов на сто тяжелее каждого, и сдвинуть центр. Звездин пересчитывал: «Сдвиг центра — четыре дюйма вперёд. Приёмлемо, но на грани. Нужно снять четыре дюйма с хвоста». С хвоста сняли: укладочную для приборов облегчили, пересчитав её заново, сняли плетёное кресло из кают-компании — одно, из десяти, — и коленкоровый лист вновь и вновь перемножался, сходясь к вилке границ. В пятом часу утра, когда все рассылались стоять, Вера Сергеевна, не поднимая головы от листа, сказала тихо, самой себе:
— Я это помнила. Я это писала. Я этот лист три года писала, и я его помню, и он у меня в руке был, и...
— Вера Сергеевна, — сказал тогда Илья, стоявший у неё за спиной с ящиком болтов, — ваш лист у меня в голове. Каждую строчку, что вы писали, я приносил, что вы писали, я поднимал. Мой вес — ваш вес. Вы теперь можете писать его с меня. А как допишете, я вас на крыло подниму, поглядеть, что вы взвесили.
Она подняла голову, и глаза у неё были красные, и она сказала:
— С меня, господин Муромец, довольно и того, что вы это сказали. Идите давите болты.
К одиннадцатому часу дня ведомость была собрана заново: семьдесят два листа, каждый с подписями — Звездин, Обольянинова, Штерн, Крутов, Муромец — и с итоговой строкой, выведенной Верой Сергеевной так ровно, что буквы стояли, как на линьял: «Итого вес пустого корабля — 220 пудов 31 фунт. Центр тяжести — станция 14 футов 6 дюймов от носа, в вилке». К полудню все четыре травленые расчалки были заменены, болты переставлены, проводка перепаяна, — Крутов с учениками ковал, не разгибаясь, — и в час дня, когда первый член комиссии вошёл в ангар, корабль стоял целый, вымытый, свежий, и только свежесть заклёпок и запах свежего эмалита говорили знающему человеку, что этой ночью здесь была битва.
Комиссия работала два часа. Бартенев — Бартенев приехал лично, не доверяя подотчётным, — ходил под крылом, стучал молоточком по нервюрам, пересчитывал заклёпки, сверял ведомость с натягами динамометром, и под конец, поднявшись в пилотскую кабину, сел в кресло первого пилота, положил руки на штурвал и долго молчал. Потом сказал:
— Я, господа, в прошлом году назвал вашу машину кондитерским киоском. Отзываю. У киоска, извините, не бывает такой ведомости. Ведомость — это я понимаю, это казённый язык. Разрешите полёт.
Забелин подписал «допустить к испытательному полёту» тем же вечером, и на поле, у ангара, солдаты-рабочие в ту же ночь до света складывали настил: на Комендантском поле оттепель стояла вторые сутки, и поле раскисло до чёрной каши.
________________________________________
Полёт был назначен на двадцать пятое января, наутро. Ночь перед ним была ветреная, тёплая, с мокрым снегом; к утру поле стояло в лужах, в которых отражалось серое небо, и настил из брёвен и досок, уложенный солдатами от ворот ангара на двести сажен, лежал на этом поле, как мост через реку, — тёмный, гудящий, с колеями от тачек. Корабль выкатили в шесть утра, при фонарях. Пневматики «Треугольник» на стоянке продавились под весом в грязи на два дюйма; колеи были уже видны.
Экипаж собрался в семь. Игорь Иванович Сикорский — первый пилот, у левого штурвала. Г. В. Алехнович, лётчик-испытатель завода, молчаливый человек с обветренным лицом, — второй пилот. Леонид Маркович Штерн — моторист, у пульта в пилотской. Фома Игнатьевич Крутов — механик, на ходовом мостике вдоль крыла, с ящиком инструментов за спиной. Илья — на второй штурвал, правый, дублерский, установленный в пилотской по требованию комиссии: «богатырю — богатырское место». Перед стартом он, как всегда перед трудом, сжал в кулаке гвоздь Демидов, и Демидов гвоздь был холоден, как вся его прошлая жизнь, и горяч, как вся его новая.
Запуск моторов — то самое, что было его профессией три месяца на стенде, — занял полторы минуты. Инертор крутил Илья: он стоял на настиле под передним крылом, взял рукоятку пускового маховика и, раскачавшись, повёл её вверх, вниз, вверх, вниз — восемь оборотов до предела, маховик запел на высокой ноте, и Штерн крикнул «сцеп!» — и первый мотор взревел, чихнул, выровнялся на рабочей ноте. Второй, третий, четвёртый. Четыре «Руссо-Балта» гудели на разных нотах, и от их гула у стёкол пилотской дрожала плёнка, и всё поле, вся лужа, весь настил мелко дрожало, и пахло — пахло выхлопом, касторкой, эмалитом, мокрой землёй.
— Руляй! — крикнул Сикорский, и корабль тронулся.
Он тронулся не как самолёт — как баржа, снявшаяся с мели. Колёса шли по настилу, настил кончался на двухстах саженях, а дальше было поле, чёрная каша, и колёса в неё провалились по ступицы. Разгон, на котором на твёрдом аэродроме кораблю хватало двухсот сажен, на раскисшем поле не хватало четырёхсот: сопротивление грязи съедало скорость, хвост не поднимался, ветер свистел в расчалках на третьей ноте и не брал выше. Сикорский держал штурвал «на себя» изо всех сил, Алехнович — на своих рулях; и корабль шёл, переваливаясь, по полю, оставляя за собой две колеи, как плуг, и впереди, на самом пределе разбега, чернел забор межевой, за которым был спуск к оврагу.
— Скорость! — кричал Штерн. — Скорость на грани! Ещё сорок сажен — и всё!
И на этом пределе, в сорока саженях от забора, левая тележка шасси вошла в скрытую под грязью канаву. Было слышно — все потом утверждали, что слышно было через гул моторов, — как что-то в левом шасси возмётся и сгибается: святогоровая стойка, рассчитанная на удар при жёсткой посадке, повело на девять градусов, тележка подломилась, левое крыло ушло вниз, задело крылом по грязи, зачерпнуло её фунтов на пятьдесят, и корабль, теряя скорость, пошёл крениться влево, к земле, и забор был уже в двадцати саженях, и Сикорский, не отпуская штурвала, крикнул не словом, а звуком, каким кричат на тонущем судне: «Ги-и!»
Илья стоял у правого штурвала. Он не отпустил его с самого разбега — держал, как держал всегда, всей ладонью, без перехвата. Теперь он обхватил обод двумя руками, привстал, упёрся ногами в настил кабины так, что фанерный пол под ним прогнулся, и потянул. Он тянул не как человек тянет штурвал — он тянул, как тянут канат, за который вытягивают утопающую баржу: всей спиной, всей той массой, что тридцать три года пролежала и потом годами калилась на стендах, на заводе, под прессом. Штурвал, рассчитанный на натяг в двадцать пудов, в его руках издал тонкий, рояльный звук, как расчалка на ветру, — тросы управления натянулись, тросы управления, рассчитанные инженером с запасом, — и правое крыло корабля поднялось. Не «поднялось» — встало: против веса зачерпнутой грязи, против кренящего корпуса, против всей земной тяги, приложенной к левому крылу, оно встало, выровняло корабль — и в это же мгновение, на последней, на предельной скорости, оторвался хвост.
Сначала — хвост: корабль встал на задние колёса, как конь, почуявший шпоры. Потом — всё: колёса вышли из грязи с чавканьем, брызги полетели в стороны чёрными плетями, и «Илья Муромец», переваливаясь, с подломанным левым шасси, с грязью на нижнем крыле, пошёл вверх — медленно, тяжело, как идёт вверх гружёная баржа против течения, — но шёл вверх. Забор он прошёл в десяти футах над ним, качнувшись, как над волной; за забором, за оврагом, было поле, была река, был Петербург — и корабль шёл в это небо, набирая, набирая, и в пилотской кабине все молчали, и только Штерн, глядя на приборы, шёпотом считал обороты моторов.
На высоте двухсот футов Сикорский, отпустив штурвал на пол-оборота, обернулся. Илья ещё держал правый штурвал — держал, не опуская рук, — и смотрел не на приборы, а вперёд, сквозь стекло, туда, где над крышей города вставало слабое январское солнце. Лицо у него было мокрое: от лба по щекам шли две полосы — пот, с которого ещё не сошёл пар. И на этом лице, впервые за все сорок лет его жизни, стояло выражение, которое нельзя описать иначе, как «покой». Он поймал взгляд Сикорского и сказал — просто, как говорят дома:
— Ну вот. Полетели же.
Но полёт был только наполовину благополучен. Подломанное шасси, висевшее теперь ниже линии корпуса на добрый аршин, на скорости начало вибрировать — сначала мелко, потом размашисто, и вибрация шла в крыло, в ферму, в рули, и на высоте шестисот футов корабль затрясло так, что в кают-компании зазвенели плетёные кресла. Штерн, нахлобучив очки, вышел из пилотской на ходовой мостик — узкую дощечку вдоль переднего лонжерона, — держась за поручень, прошёл против ветра к левому шасси и там, среди брызг и гула, обмотал подломанную стойку стальной лентой, а ленту затянул бандажом из святогоровой проволоки, которую возил в ящике «на всякий случай» — Демидов проволока, из обрезков первой плавки. Вибрация ушла. А в это же время третий мотор, правый толкающий, вздохнул, сдал, забился — в его карбюраторе, на морозе, начинал подмерзать поплавок, — и обороты его упали на четверть, и корабль повело в сторону, и держать его на курсе в одиночку Сикорский уже не мог.
— Господин Муромец! — крикнул он через рев. — Третий! Третий валит! Держи курс силой!
Илья взял курс на себя. Два работающих мотора тянули корабль влево, третий — умирающий — тащил назад, и между этими силами, на тросах, на штурвале, на своих руках Илья держал корабль прямо, как держат на весу коромысло с вёдрами, — минуту, две, три, — пока Штерн, вернувшись по мостику, не открыл паровой подогрев карбюратора, не прогрел, не выровнял поплавок, не вернул третий мотор на ноту. Когда третий мотор ожил и все четыре «Руссо-Балта» запели в лад, корабль выпрямился в воздухе сам, как выпрямляется полоса святогора, выпущенная из рук, — и над ним, над Петербургом, в это утро было то, чего не было над ним никогда: корабль шёл над городом, и город лежал под ним весь, как карта, как чертёж, как синька с белыми линиями улиц.
Над Невой, над льдом, по которому шли пешеходные тропы, над Петропавловской иглой с её золотым ангелом, над Исаакием с его медным куполом, над Троицким мостом, разводным, чьи быки стояли во льду, над вокзалами, откуда шли поезда, над заводами, где уже вставали дымы, — корабль шёл, делая широкий круг, и на его крыльях, на расчалках, на рояльной проволоке ветер играл как на струнах, и внизу, на Комендантском поле, у ангара, стояла, запрокинув головы, вся толпа — заводские, солдаты, извозчики, гимназисты, продавцы пирогов, — и оттуда, снизу, доносился звук, который Илья слышал один раз в жизни, тридцать три года назад, в горнице, когда старцы у печи шепнули ему два слова: звук, который нельзя перепутать ни с чем, — звук общей, безымянной, человеческой радости.
Восемь минут над городом. Потом — круг над Невой, снижение, заход на поле. Садиться на раскисшее поле с подломанным шасси было нельзя; но за ночь, под утро, мороз схватил грязь коркой, и солдаты за это время уложили на полосу второй настил, шире первого, — и Сикорский повёл корабль на этот настил. Касание было мягкое: колёса — те, что целы, — коснулись досок, корабль прокатился, подломанная стойка, стянутая бандажом, держала, и «Илья Муромец» прокатился по полю двести сажен и остановился перед ангаром, гудя всеми четырьмя моторами, как гудит очаг, когда в него положили последнюю охапку.
Когда моторы стихли и открылся люк, толпа стояла у борта — её не останавливал ни комендант, ни цепь солдат: она стояла, притихшая, как стоят в церкви, и в этой тишине Сикорский, спустившись на настил, обернулся к выходящему за ним Илье, и сказал, громко, чтобы слышали все:
— Господа! Российский воздушный корабль «Илья Муромец» совершил первый полёт! Официально, по всем правилам, с весовой ведомостью и с испытательной комиссией на борту! — он снял фуражку. — А на борту, господа, с нами было сорок восемь человек нагрузки: мешки с песком. И один человек, которого песком заменить нельзя.
Толпа взорвалась — не криком, а тем самым звуком, рождественским, колокольным, — и Илья, стоявший на настиле у крыла, вдруг почувствовал, что его поднимают: заводские, солдаты, извозчики — его несли на руках по грязному полю, к ангару, и он, четырёх аршин ростом, две тысячи пудов державший на плечах, не сопротивлялся, потому что не удержался бы. Несли его мимо Веры Сергеевны, стоявшей у весов с новой ведомостью; она не кричала, она плакала и записывала одновременно — «вес пилота, 4 пуда 20 фунтов, с багажом», — и это было правильно: она была весовщик. Несли его мимо Бартенева, который, стоя у ангара, снял фуражку и держал её у груди, как на панихиде по своим сомнениям. Несли мимо Забелина, который смеялся, как школьник. Несли, и над полем, над лужами, над настилом гудели четыре мотора, выключенные, но ещё тёплые, — и от этого гула, как рассказывал потом Штерн, «поле дышало».
Вечером того же дня в чертёжной завода, над чистым листом протокола, испытательная комиссия подписала: «Воздушный корабль „Илья Муромец“ тип Б признан выдержавшим испытание. Центровка — в вилке. Прочность — с запасом. Полёт — первый в мире полёт многомоторного корабля с полным грузом». Бартенев, подписывая, оглядел всех и сказал, обращаясь, как всегда, не к людям, а к пространству:
— А киоск, извините, всё-таки стройте. Киоск нужен. Без киоска на войне не выжить. Но корабль... — он положил перо. — Корабль, господа, — это тот случай, о котором в уставе места нет, и тем лучше. В уставе, я вижу, место будет.
________________________________________
Признание пришло не сразу — оно шло по бумагам два месяца, как шёл когда-то скорый поезд через Россию, останавливаясь на каждой станции. Особый комитет Военного министерства; ГВТУ; Главное инженерное управление; Морской генштаб, которому корабль был нужен для дальней разведки над морем; Государственная дума, где оратор от левых фракции произнёс речь о «миллионах, летающих в воздух»; и наверху, в самом верху, — слушание, о котором Илье рассказали после, при получении награды. Военное ведомство испрашивало средства на постройку серии воздушных кораблей типа «Муромец» и на формирование из них особой части — «Эскадры воздушных кораблей», с собственной базой, мастерской, школой экипажей. Против были — и не были, потому что в марте тысяча девятьсот четырнадцатого года было уже невозможно не видеть: телеграммы из Европы, донесения о чужих аэропланах над чужими крепостями, отчёты о том, что «тихие поставки моторов» идут не в Петербург, а на запад, в другие руки. Четырнадцатого марта контракт был подписан: «Обществу Русско-Балтийского вагонного завода — заказ на десять воздушных кораблей типа „Муромец“ с последующим наращиванием; ведомству — формирование эскадры; председателем хозяйственной комиссии эскадры — господина Шидловского». Подписи ставились в Морском корпусе, при свидетелях, и после подписи Шидловский, обратившись к Сикорскому и к Илье, сказал короткую речь, из которой Илья запомнил только одну фразу:
— Русская сталь, русские моторы, русские руки. Всё остальное — бумага. А бумага, господа, — она теперь у нас.
Соловья взяли в апреле. Телеграмма пришла в заводскую контору из Двинска: «Задержан при попытке перехода границы с чемоданом, в чемодане — чертёжные документы. При задержании упирался, связался с жандармами, бежал, пойман в кабаке, где свистал». Свистал — это было правдой: как выяснилось на дознании, Соловей-Разбойник — так его окрестили в охранном отделении, соединив слухи с Урала, — имел привычку свистеть при всякой опасности, былого приёма: свист его был сигналом «гнезду», и в кабаке Двинска этот свист услышал проезжавший унтер, а унтер помнил фельдьерскую ориентировку, где свист был описан словами: «свистит как соловей, а рука у него как у ювелира». Чемодан вернули в Петербург, в заводской сейф, под расписку. В нём лежала не только ведомость. В нём лежали двенадцать листов, снятых на фотопластинки в Урале, — рецепт святогора, снятый, как выяснилось, не с бумаг, а с разговора мастеров в кабаке, — и письмо с чужой печатью, в котором говорилось о «партии моторов, задержанной по техническим причинам». Письмо ушло в министерство. Партия моторов, говорят, была разорвана контрактом в тот же день.
А в конце апреля, на Троицкой неделе, когда Нева встала на свой лёд вскрытия и по ней пошли первые пароходы, эскадре был назначен первый дальний полёт: «Илья Муромец» шёл в Муром. Не по заданию. По приказу Шидловского, который, подписав контракт, вызвал Илью и сказал: «Господин Муромец, у эскадры теперь будут лётчики, будут механики, будет база. Но у эскадры не будет того, что будет у вас в кармане. Летите домой. Покажите машине, где вы родились. Мне думается, машина должна знать родину, из которой вылетела».
Утром вылета, перед тем как подняться, Илья стоял на крыле. Он поднялся на него по ходовому мостику, привычно, как по лестнице в свой дом, — встал у самого переднего лонжерона, ногами на эмалитированное полотно, держась рукой за стойку, — и полем под ним была Комендантская гладь, умытая за ночь свежим ветром, и толпа была снова вся, и в первом ряду толпы стояли свои: Сикорский с фуражкой в руке; Штерн с сажей в ушах, уже занятый делами второй машины; Крутов, поднимавший палец, проверяя последнюю заклёпку; Звездин, державший под мышкой формулы; Вера Сергеевна Обольянинова, которая впервые за всё время стояла не у весов, а просто так, с орденом на груди, который ей дали за ведомость, — с маленьким, на банте; Устим Карпович со своей латунной табакеркой; профессор Кастальский, приехавший из академии с записной книжкой; генерал Бартенев, который больше не говорил «киоск»; генерал Забелин, который смотрел на Илью с выражением человека, чья депеша три года назад была оценена по достоинству; и Демид Прокофьич Зотов — старик приехал с Урала, на заводской ветке, специально, «поглядеть, куда мои заготовки полетели».
Илья стоял на крыле и смотрел на восток. Там, за городом, за дымами, за серой далью, лежала дорога, по которой он три года назад приехал сюда, — дорога через Москву, через Владимир, через Муром, к избе с волоковым окном, где остывала печь, на которой он пролежал тридцать три года. Он сжал в кулаке гвоздь Демидов — святогор, первая плавка, — и гвоздь был тёплым, потому что это была его рука, — и сказал, наклонившись к Сикорскому вниз, в люк пилотской:
— Игорь Иванович. Полетели домой. Там мать, отец, Ока, и печь. Я им про всё расскажу. А машину оставь мне на сутки — я ей покажу Карачарово. Она у нас теперь, вы сами говорили, своя.
Моторы взревели — четыре «Руссо-Балта», русская сталь на винтовых валах, русское полотно на крыльях, русская математика в ведомости, русский человек на крыле, — и «Илья Муромец», шелестя и гудя, снялся с настила ровно, без разбега, — поле было подсушено, настил уложен, шасси — новые, не сломанные, — и пошёл вверх, разворачиваясь на восток, и под ним остался Петербург с его дымами, колокольнями, Невой, идущей в залив, а впереди была Россия — поля, леса, деревни с соломенными крышами, реки с паромами, и в самой глубине, за дымищимся горизонтом, Муром, где у окна стояла старуха Евфросинья Юльевна, протирая фартуком глаза, а на лавке сидел Иван Тимофеевич и держал в руках телеграмму: «Лечу. Готовьте для машины ровное поле. Цел. Илья».

КОНЕЦ