Дракон из стали и огня

#предыстория
(+18!)
Пролог: То, что осталось от отца

В те стародавние годы, когда валирийский край ещё не проглотил собственную гордыню пламенем, а Четырнадцать Чудес Септы случались, на западной оконечности полуострова жил человек, у которого не было ни дома, ни имени, достойного упоминания в хрониках. Он был чернокнижником и пиратом, жрецом септы Воина и отцом сыновей и дочерей от разных женщин. Первенца он назвал Эйнаром.
Он убил отца в ту ночь, когда ему исполнилось шестнадцать. Не из ненависти — из расчёта. Старик копил сокровища всю жизнь: золото из храмов Лисса, рубины, снятые с утопленников в Дымном море, свитки на валирийском, которые он не позволял читать никому, даже своим жрецам. Эйнар забрал всё. И когда пиратский флот отца попытался его остановить, он сжёг три корабля дотла — не драконом, у него тогда ещё не было дракона, — а тем огнём, который уже жил в его крови и ждал своего часа.
К двадцати годам молодой лорд владел землёй на скалистом острове к западу от Валирии, пятью женами, из обедневших, но гордых домов, и репутацией человека, с которым лучше не ссориться. У него были глаза цвета тёмного фиолетового камня и волосы цвета старого снега — те самые черты, что выдавали в нём кровь древних повелителей Валирии, даже если его отец был всего лишь пиратом, торговавшим чужими богами. И у него была идея.
Идея была безумной. Валирийские маги веками пытались создать дракона из плоти и огня — но никто не пробовал сковать его из стали. Эйнар нашёл в свитках отца упоминание о ритуале, который практиковали отступники из дома Дейрарионов, изгнанные за запретные эксперименты: кровь, огонь и металл, соединённые в одном существе. Он потратил три года и почти всё золото, чтобы собрать нужные компоненты. Валирийская сталь, переплавленная в костяк. Сердце из обсидиана, найденного в жерле одного из Четырнадцати Огней. И кровь — его собственная, отданная капля за каплей в течение тридцати ночей.
На тридцать первую ночь из чана с расплавленным металлом и огнём поднялось нечто.
У него не было чешуи. Его шкура была тёмной, как застывшая сталь, и в ней отражалось пламя факелов. Крылья — наполовину из живого огня, наполовину из металлических перьев, каждое из которых было выковано в форме лезвия. Глаза — два раскалённых угля, в которых не было ни зрачка, ни белка, только жар. Он не дышал. Он не нуждался в воздухе. Он был голоден.
Эйнар назвал его Кальдр — на старом валирийском это означало и «холод», и «сталь», и «то, что остаётся после пожара».

Первая жена, вторая жена, третья...

Первой была Лираэна — тихая женщина, которую он взял, чтобы закрепить союз с домом, владевшим флотом. Она родила ему двоих детей, оба умерли на третий час после рождения в колыбели. Лираэна перестала выходить из своих покоев. Муж не навещал её.
Второй была ТалитА — нет, не из медвежьего острова, а из обедневшей ветви того же имени, осевшей в Эссосе. Она была свирепой и красивой. Она родила ему сына, крепкого мальчика с серебристым пушком на голове. Мальчик прожил три дня. Лихорадка. Талита винила супруга, потому что он не позволил позвать жреца-целителя, пока не стало слишком поздно. Он был занят. Кальдр требовал внимания — не кормления, не ухода, а именно внимания. Магии. Привязанности. Каждый день, каждый час, когда Эйнар не думал о драконе, Кальдр становился беспокойным. Металлические перья начинали скрежетать. Огонь в крыльях тускнел. Однажды Эйнар отсутствовал три дня, пытаясь уладить спор с соседним домом, и вернулся к тому, что Кальдр сжёг половину конюшен и убил четырёх слуг. Не нарочно. Просто от голода.
Третьей была Серена — женщина с голосом, который мог бы усыпить змею. Она была умна. Слишком умна. Таргариен взял её, потому что она знала травы и яды, и потому что её семья владела землями на востоке, которые граничили с землями его врагов. 
Четвёртой была Ирис — рабыня из Лисса, купленная за смех и умение играть на арфе. Она не была знатна. Она не принесла ему союзов или наследников, вообще. Она просто была красивой и умела делать так, чтобы он забывал о Кальдре на несколько часов. 
Пятой была АфЕя.

Афея

Эйдон, его брат-близнец, похожий на него, как две капли вина, нашёл её в доме дальнего родственника на восточном побережье, куда приехал улаживать вопрос о наследственное, назвав "потерянной сестрой". Она не была им сестрой — но когда он привёз её домой, он сказал именно это. «Это наша сестра, которую мы считали погибшей». Ложь была гладкой, как валирийская сталь, и такой же острой. Он сказал это, потому что не хотел объяснять, зачем привёз девушку из дома, с которым не собирался заключать союз. Он сказал это, потому что хотел её, а она не была политическим трофеем. Она была чем-то другим.
Афея была высокой, с кожей цвета старой слоновой кости и волосами такими белыми, что они казались сотканным из луны, пока на них не падал свет — тогда они становились светло-светло-серебряными. Её глаза были фиолетовыми, как у него, но светлее, как разбавленное вино. Она не боялась Кальдра. Когда Эйнар впервые привёл её в драконье логово — вырубленную в скале пещеру, где металлический зверь спал, свернувшись кольцами, — она не отшатнулась. Она посмотрела на дракона, и дракон посмотрел на неё. Кальдр издал звук, который Эйнар никогда раньше не слышал. Что-то между скрежетом и мурлыканьем.
— Он тебя чувствует, — сказал Эйнар.
— Он тебя ревнует, — ответила Афея.
Она была права.

Эйдон

Эйдон Таргариен вырос в тени брата. У Эйнара была сталь в голосе и огонь в крови. У Эйдона была улыбка, которая ничего не обещала, и глаза, которые обещали слишком много. Он был красивее брата — это признавали даже те, кто любил Эйнара. Его волосы были не просто снежно серебряными, а белыми, как кость, и он носил их длинными, перехваченными кожаным шнуром на затылке. Он был строен, но не хрупок. Он умел фехтовать, но предпочитал слова мечам.
Он вырос, наблюдая, как брат строит своё маленькое государство. Как он тратит всё больше времени на Кальдра — потому что дракон требовал, требовал, требовал, — и всё меньше на жену, которую принял под ложным именем. Эйдон видел, как Афея сидит одна за длинным столом в зале, где когда-то пировали пятеро жён, а теперь осталась одна. Как она смотрит на дверь, в которую Эйнар не входит. Как её пальцы рассеянно гладят край кубка.
Эйдон не планировал влюбляться. Но он был Таргариеном, а Таргариены, как говорили в Валирии, либо любят слишком сильно, либо не любят вовсе. Середины не существует.
Он начал с малого. С книг. Девушка любила читать — Эйнар не находил на это времени. Эйдон приносил ей свитки из библиотеки отца, которые его брат не удосужился сжечь. Старые хроники, карты, стихи на валирийском, которые никто уже не говорил в чистом виде. Он садился рядом, когда она читала, и молчал. Молчание было его лучшим оружием. Эйнар никогда не молчал. Эйнар всегда говорил о драконе, о стенах, о соседях, о том, что нужно сделать, чтобы маленькое королевство не рассыпалось.
Афея начала ждать Эйдона. Сначала по вечерам. Потом днём. Потом утром.

Голод

Кальдр не спал. Драконы вообще не спят — так говорили валирийские мейстеры, — но Эйнар знал, что это ложь. Кальдр спал. Он спал, как спят хищники: наполовину, одним глазом, одним ухом, всем своим стальным телом — в постоянной готовности. Но в те дни, когда хозяин не приходил, магический зверь из сплава стали, он и магии не спал вовсе.
Он ждал.
Эйнар чувствовал это ожидание кожей. Оно было как зуд под лопатками, как вкус металла на языке, как чужая рука, сжимающая горло. Кальдр звал его не звуком — звуки он издавал редко, — а чем-то другим. Магией. Кровью. Той частью юноши, которую он отдал дракону тридцать одну ночь подряд, капля за каплей, и которая теперь принадлежала не ему.
Он сидел в зале совета — маленьком, душном, с окнами, выходящими на скалы, — и слушал, как его управляющий читает список расходов. Сталь для нового оружия. Зерно для гарнизона. Жалованье наёмникам. Мейстеры, которых Эйнар привез из Валирии, чтобы они учили его будущих детей. Всё это было важно. Всё это было нужно. Но за каждым словом управляющего Эйнар слышал другое.
"Ты не приходил вчера."
"Ты не приходил позавчера."
"Где ты был?"
Он сжал подлокотник кресла так, что дерево треснуло.
— Милорд? — управляющий поднял голову.
— Продолжай.
— Расходы на содержание дракона...
— Не смей.
Управляющий замолчал. Эйнар встал и вышел, не извинившись. Он не обязан был извиняться. Это был его замок, его остров, его дракон. Всё остальное — люди, включая жён, включая брата — было декорацией.
Он шёл по коридору, и стены давили на него. Камень. Везде камень. Он вырубил пещеру для Кальдра в скале, на которой стоял замок, и теперь эта скала стала частью дракона. Частью Эйнара. Он не мог уйти с острова — не потому, что не хотел, а потому, что Кальдр не позволял. Каждый раз, когда он думал о том, чтобы уехать, хотя бы на месяц, хотя бы на неделю, в его голове раздавался звук — скрежет металла о металл, — и он оставался.
Он ненавидел это.
Он ненавидел Кальдра.
И он любил его больше, чем что-либо в своей жизни.
В пещере было жарко. Всегда жарко. Огонь в крыльях дракона не гас полностью даже во сне, и воздух вокруг него был как в кузнице. Эйнар снял камзол, оставшись в рубашке, и почувствовал, как пот стекает по спине. Кальдр лежал в центре пещеры, свернувшись кольцами, и его металлические перья слабо мерцали в темноте.
— Я здесь, — сказал Эйнар.
Дракон не пошевелился.
— Я здесь, — повторил Эйнар громче.
Один глаз открылся. Раскалённый уголь в темноте. Кальдр смотрел на него, и в этом взгляде не было ни любви, ни привязанности — только голод. Голод, который Эйнар не мог утолить ни мясом, ни золотом, ни кровью. Только собой.
Он подошёл ближе и протянул руку. Кальдр не двинулся. Эйнар коснулся его морды — тёмной, гладкой, тёплой, как остывающий металл. Дракон издал звук. Тот самый. Скрежет и мурлыканье.
— Прости, — сказал Эйнар. — Я был занят.
"Ты был с ней".
— Я был с делами.
"Ты был с ней".
Эйнар не знал, слышит ли он голос дракона или это его собственные мысли. Это не имело значения. Кальдр знал. Кальдр всегда знал.
— Мне нужно, чтобы ты ел, — сказал Эйнар. — Ты слабеешь.
Кальдр отвернулся.
Эйнар вздохнул и сел на камень рядом с драконом. Он сидел так час, два, три. Он говорил о делах — о соседях, о налогах, о том, что нужно укрепить западную стену, — и постепенно дракон начал расслабляться. Металлические перья перестали скрежетать. Огонь в крыльях стал ровнее. Кальдр положил голову на камни и закрыл глаза — оба, — и Эйнар почувствовал, как что-то внутри него отпускает.
Он остался до рассвета.
Когда он вернулся в замок, Афея сидела в зале, одна, перед остывшим завтраком. Она посмотрела на него — долгим, спокойным взглядом — и ничего не сказала.
Он тоже ничего не сказал.

Глава вторая: Библиотека

Эйдон впервые нашёл её в библиотеке через неделю после того, как Эйнар  остался у Кальдра на всю ночь в первый раз.
Она сидела у окна, заваленная свитками, и читала при свете свечи. Её волосы были распущены — серебряные, почти белые, — и падали на плечи, как водопад. Она не слышала, как он вошёл. Она вообще редко слышала, как он входил.
— Что ты читаешь? — спросил он.
Она вздрогнула — чуть-чуть, почти незаметно — и подняла голову. Её глаза были фиолетовыми, как разбавленное вино, и в них было что-то, чего Эйдон не видел раньше. Усталость. Не физическую — ту, что приходит после долгого дня, — а другую. Глубокую. Как колодец без дна.
— Историю дома Дейрарионов, — сказала она. — Твой брат принёс мне.
— Он приносит тебе книги?
— Иногда.
Эйдон подошёл ближе и взял один свиток. Валирийский. Старый. Буквы расплывались, но он мог разобрать отдельные слова: «кровь», «огонь», «сталь», «привязка».
— Ты понимаешь это? — спросил он.
— Немного. Я училась в доме, где говорили на старом валирийском. — Она помолчала. — Твой брат не знает, что я понимаю.
Эйдон улыбнулся. Медленно. Как кот, который нашёл сливки.
— А что ещё он не знает?
Афея посмотрела на него. Долго. Потом отложила свиток.
— Он не знает, что я знаю, как он создал дракона. Он не знает, что я читала его записи. Он не знает, что я знаю, чего стоит его кровь.
— И чего же она стоит?
— Всё.
Эйдон сел напротив неё. Между ними был стол, заваленный свитками, и свеча, которая оплывала, и тишина, которая становилась всё гуще.
— Расскажи мне, — сказал он.
— Зачем?
— Потому что я хочу знать.
— Ты хочешь украсть его дракона.
Эйдон не ответил. Он смотрел на неё, и его улыбка не гасла.
— Я хочу того, что он не заслужил, — сказал он наконец. — Это не одно и то же.
Афея отвернулась к окну. Море было тёмным, и волны бились о скалы с глухим, ритмичным звуком.
— Он не заслужил тебя, — сказал Эйдон тихо.
Она не ответила.
Но когда он встал, чтобы уйти, она сказала:
— Приходи завтра. После заката. Я расскажу тебе, что знаю.
Он спросил её о драконе снова, о магии...

Глава третья: Первый раз

...Она не ответила. Но в ту ночь она не заперла дверь своей спальни.
Эйдон вошёл без стука. Свечи в её покоях почти догорели, и комната была наполнена тем самым запахом, который он запомнил с первого дня — морская соль, сандал и что-то ещё, что он не мог назвать. Она стояла у окна в одной сорочке, и лунный свет делал её волосы почти прозрачными. Когда он закрыл за собой дверь, она не обернулась. Только плечи её чуть напряглись — она ждала этого и боялась этого одновременно.
— Ты пришёл, — сказала она тихо.
— Ты знала, что я приду.
Он подошёл сзади, и его пальцы легли на её плечи. Она вздрогнула — не от страха, от чего-то другого. Он медленно развернул её к себе. Её глаза были широко раскрыты, губы приоткрыты. Он не торопился. Эйдон никогда не торопился. Он провёл пальцами по её шее, по ключице, по краю сорочки. Ткань была тонкой, почти прозрачной, и под ней угадывалось тело, которое он видел каждый день за столом, но никогда — вот так.
— Скажи мне остановиться, — прошептал он.
Она молчала.
Он поцеловал её — сначала медленно, почти нежно, как будто пробовал на вкус что-то запретное. Она ответила не сразу, но когда ответила, в этом было столько отчаяния, что он понял: она голодала дольше, чем он думал. Её руки легли ему на грудь, потом на шею, потом запутались в его волосах. Он подхватил её на руки — она была легче, чем казалась, — и отнёс на кровать. Сорочка соскользнула с одного плеча, обнажив кожу цвета старой слоновой кости.
Он раздевал её медленно, снимая каждую деталь, как будто разворачивал подарок, который боялся повредить. Когда она осталась обнажённой, он отстранился на мгновение, чтобы посмотреть на неё. Она не прикрывалась. Она смотрела на него в ответ, и в её глазах было что-то, чего он не ожидал увидеть — не страсть, не похоть, а что-то более опасное. Надежда.
— Ты красивая, — сказал он. — Он никогда тебе этого не говорил, да?
— Нет.
— Он вообще с тобой разговаривает? 
Она покачала головой. Он наклонился и поцеловал её в живот — медленно, чувственно, проводя языком по коже, чувствуя, как она напрягается под его губами. Потом ниже. Она выгнулась дугой и вцепилась в простыни, и первый стон, который она издала, был почти испуганным. Он не останавливался. Он хотел, чтобы она запомнила это — запомнила его, а не Эйнара, не дракона, не холодную пустоту их брака.
Когда он вошёл в неё, она обхватила его ногами, и её ногти впились ему в спину. Он двигался медленно, размеренно, смотря ей в глаза. Она не отводила взгляда. В какой-то момент она заплакала — беззвучно, слёзы текли по вискам в волосы, — но не от боли. От чего-то, что он не хотел понимать. Он поцеловал её в уголок глаза, слизывая соль, и она вцепилась в него ещё крепче.
Потом они лежали в темноте, и её голова покоилась у него на груди. Её пальцы лениво рисовали узоры на его коже.
— Что теперь? — спросила она.
— Теперь мы будем осторожны, — сказал он. — Очень осторожны.
Она подняла голову и посмотрела на него. В её глазах всё ещё стояли слёзы.
— Ты меня не любишь, — сказала она. Это был не вопрос.
Эйдон помолчал. Потом сказал:
— Я хочу тебя. Это больше, чем у него есть.
После — когда шторм стих и море успокоилось — она сидела на подоконнике, глядя на него. Её волосы растрепались, губы распухли, и в глазах было что-то, чего он не мог назвать.
— Ты не должен был, — сказала она.
— Я знаю.
— Он убьёт тебя.
— Я знаю.
Она помолчала. Потом сказала:
— Я не жалею.
Эйдон улыбнулся — той самой улыбкой, которая ничего не обещала, — и сказал:
— Я тоже.

Глава четвёртая: Тайна

Эйдон был осторожен. Осторожнее, чем следовало. Он не приходил к ней каждую ночь. Он не оставлял следов. Он уходил до рассвета, и если слуги видели его в коридоре, он говорил, что не мог уснуть и ходил к библиотеке.
Он приходил раз в три дня, иногда реже. Он научился чувствовать, когда Эйнар особенно занят — когда Кальдр беспокоился или когда в замок приезжали гости, — и использовал эти окна. Он приходил через потайной ход за гобеленом в её покоях, тот самый, о котором знал только он, потому что сам его нашёл в детстве. Афея ждала его. Она научилась ждать.
Однажды она сказала:
— Я могла бы прийти к тебе сама.
— Нет, — сказал он резко. — Если тебя увидят в моих покоях, это конец.
— А если тебя увидят в моих?
— Меня не увидят.
Он был уверен. Слишком уверен.
Афея научилась лгать. Она всегда была хорошей лгуньей — Эйнар не заметил, что она не его сестра, — но теперь она лгала каждый день. Каждое утро, когда Эйнар целовал её в лоб, прежде чем уйти к Кальдру, она улыбалась и говорила: «Иди. Он ждёт».
Она не говорила, кто ждёт.
Эйдон ждал. Эйдон всегда ждал.
Он спрашивал о драконе. Сначала осторожно. Потом настойчивее. Как Эйнар его создал? Что нужно, чтобы повторить ритуал? Где свитки? Кто ещё знает?
Афея сначала не понимала. Потом поняла.
— Ты хочешь его дракона, — сказала она однажды, лёжа рядом с ним в темноте. Её волосы рассыпались по его груди, как серебряная паутина.
— Я хочу его путь, — сказал Эйдон. — Всё, что у него есть. Всё, чем он стал. Он получил это потому, что был старше. Потому что убил отца первым. Я мог бы сделать то же самое, если бы знал как.
— Ты хочешь Кальдра.
— Я хочу власть. Кальдр — просто ключ.
Афея помолчала. Потом сказала:
— Он никогда не расскажет мне всего. Но я знаю больше, чем он думает. Он говорит во сне.
Эйдон поцеловал её в шею.
— Расскажи мне.
Она рассказала не всё. Она рассказала достаточно. О крови, которую Эйнар отдаёт каждый месяц — не много, но регулярно, как жертву. О том, что Кальдр привязан к нему не магией, а привычкой. Привязанностью. Дракон был создан из стали и огня, но сердце у него было из того же материала, что у людей: из нужды в том, кто его создал. Если Эйнар перестанет думать о нём, перестанет приходить, перестанет отдавать кровь — Кальдр ослабнет. Не умрёт. Но ослабнет.
Эйдон слушал и запоминал. Он думал о том, как использовать это. Как отвлечь брата. Как заставить его пренебречь драконом настолько, чтобы Кальдр начал искать другого хозяина.
Он не думал о том, что Афея рассказала ему это не из любви к нему. Она рассказала это, потому что хотела, чтобы он остался. Чтобы у него была причина приходить
Он приходил, и она ждала его. Она ждала его в библиотеке, в галерее, в своей спальне, и когда он не приходил — а это случалось, — она не спала. Она лежала в постели, глядя в потолок, и слушала, как ветер бьётся о стены, и думала о том, где он. С кем он. Почему он не здесь.
Она ненавидела себя за это.
Она ненавидела себя за то, что ждала его, как собака ждёт хозяина. Она ненавидела себя за то, что позволяла ему приходить и уходить, когда ему вздумается. Она ненавидела себя за то, что не могла сказать ему «нет».
Но когда он приходил — когда он входил в её спальню, тихо, как тень, и закрывал за собой дверь, — она забывала обо всём.
Он был нежен. Не так, как Эйнар — Эйнар брал её быстро, без слов, без прелюдий, как будто исполнял долг. Эйдон был медленным. Он целовал её шею, её плечи, её грудь, и его руки были везде — на её талии, на её бёдрах, между её ног, — и он смотрел на неё. Всё время смотрел. Как будто запоминал.
— Ты красивая, — сказал он однажды, лёжа рядом с ней в темноте. Его пальцы выводили узоры на её животе.
— Не говори так.
— Почему?
— Потому что ты не имеешь в виду это.
Он помолчал. Потом сказал:
— Может быть, имею.
Она повернулась к нему. В темноте его лицо было бледным, как кость, и глаза — фиолетовые, как у Эйнара, но другие, — смотрели на неё с чем-то, что было похоже на нежность. Но она знала, что это ложь. Она знала, что он использовал её. Она знала, что он хотел дракона, а не её.
Но она всё равно прижалась к нему.
— Расскажи мне ещё о крови, — сказал он.
И она рассказала.

Глава пятая: Подозрения

Эйнар заметил перемену не сразу.
Сначала он заметил, что Кальдр стал беспокойным. Дракон перестал есть — а он ел немного, только то, что Эйнар приносил ему в виде сожжённых жертв, — и часами лежал в пещере, глядя в стену раскалёнными глазами. Его металлические перья тускнели. Огонь в крыльях стал слабее.
Эйнар спросил Афею, не знает ли она, что происходит.
— Ты слишком мало времени проводишь с ним, — сказала она.
Это была правда. Но не вся.
Он начал следить. Не за женой — за братом. Он заметил, как Эйдон выходит из библиотеки в час, когда библиотека должна быть заперта. Как он смотрит на дверь спальни Афеи, проходя мимо. Как Афея перестала вздрагивать, когда Эйдон случайно касается её руки за столом.
Однажды ночью Эйнар не пошёл к Кальдру. Он сказал Афее, что у него дела в восточном крыле. Он соврал. Он стоял в тени коридора, у потайного хода, о котором знал только он — тот самый, которым пользовался Эйдон.
Он ждал.
Эйдон пришёл незадолго до полуночи. Эйнар видел, как он скользнул за гобелен, как дверь в спальню Афеи открылась и закрылась. Он слышал приглушённые голоса. Потом тишину. Потом звук, который он не хотел слышать, но узнал бы из тысячи — тихий, сдавленный стон.
Он стоял в коридоре до рассвета. Он не вошёл. Он не знал, почему. Может быть, хотел увидеть, как Эйдон выйдет. Может быть, хотел убедиться, что это не сон. Может быть, боялся того, что сделает, если войдёт.
Эйдон вышел перед рассветом. Он не заметил Эйнара в тени. Он прошёл мимо, и на его лице было выражение, которого Эйнар никогда раньше не видел — не торжество, не похоть. Что-то похожее на усталость.
Эйнар вернулся в свои покои и сел у окна. Кальдр в пещере издал звук — скрежет и мурлыканье, — и Эйнар почувствовал, как что-то в его груди сжалось. Дракон знал. Дракон всегда знал.
— Я знаю, — сказал Эйнар в темноту. — Я знаю.

Глава шестая: Долг

Эйнар не спал всю ночь. Он сидел в зале, перед камином, и смотрел в огонь, и думал.
Он думал о том, что Афея никогда не любила его. Он знал это с самого начала. Он и сам взял её не из любви — из желания. Из потребности в чём-то, что не было драконом. Но он не мог дать ей то, что она хотела. Он не мог дать ей себя. Себя он уже отдал Кальдру.
Он думал о том, что Эйдон всегда завидовал ему. С детства. Эйдон был красивее, умнее — но Эйнар родился раньше. Эйнар убил отца. Эйнар создал дракона. Эйнар получил всё.
Он думал о том, что должен был убить Эйдона много лет назад. Когда тот был ещё ребёнком. Когда это было бы легко.
Но он не убил. Потому что Эйдон был его братом. Потому что кровь — это всё. Потому что Таргариены не убивают своих. Кроме тех случаев, когда убивают.
Он думал о том, что теперь ему придётся убить.
Утром он пришёл к Афее.
Она сидела у окна, как всегда, и смотрела на море. Она не обернулась, когда он вошёл.
— Ты знаешь, зачем я здесь, — сказал он.
— Знаю.
— Ты спала с моим братом.
— Да.
— Чтобы он получил моего дракона.
— Я не хотела—
— Ты не хотела, чтобы я узнал. Это не одно и то же.
Она помолчала. Потом сказала:
— Я не люблю его.
Эйнар остановился.
— Что?
— Я не люблю его. — Она повернулась к нему. Её лицо было бледным, но глаза — сухими. — Я думала, что люблю. Но я не люблю. Я хотела... чего-то. Чего-то, чего ты не даёшь мне. Он дал мне это. На время. Но это не любовь.
— Что же это?
— Не знаю. — Она отвернулась. — Может быть, просто голод.
Эйнар смотрел на неё. Долго. Потом сказал:
— Ты беременна?
Она не ответила.
— От него?
— Я не знаю.
Он подошёл к ней и взял её за подбородок. Она не сопротивлялась.
— Ты — моя жена, — сказал он. — Ты носишь моё имя. Ты живёшь в моём замке. Ты ешь мой хлеб. И ты спала с моим братом.
— Да.
— Почему ты не отрицаешь?
— Потому что ты знаешь.
Он отпустил её. Она осталась стоять у окна, глядя на море.
— Я не убью тебя, — сказал он. — Потому что ты носишь плод. Если мой — ты будешь жить. Если его — ты будешь жить тоже. Потому что я не могу убить ребёнка-Таргариена. Даже его семени.
— А Эйдон?
— Эйдон сегодня утром сломал моего дракона. Мне доложили. А вот за это... он умрёт.
Она закрыла глаза.
— Я знала.

Глава седьмая: Суд

Эйдона схватили в его покоях на рассвете. Он не сопротивлялся, спокойно вращая в руках оторванную голову любимца брата, которую ему подбросили (он подсмотрел, как сам Эйнар накануне этого разрывал с отчаяния голыми руками дракона, покрываясь ожогами и кровью, и не хотел, чтоб это прекращалось). Он смотрел на стражников с той же улыбкой, с которой всегда смотрел на брата, и сказал:
— Он послал вас? Или она?
Его привели в зал. Эйнар сидел на стуле — не на троне, у него не было трона, — и рядом с ним стояла Афея. Её лицо было бледным, но глаза сухими.
Эйдон посмотрел на неё. Долго. Потом перевёл взгляд на брата.
— Она тебе рассказала, как умоляла меня остаться? Как говорила, что я нужен ей больше, чем ты? Как называла меня, когда мои руки были на её голой груди и бедрах?
— Достаточно, — сказал Эйнар.
— Она рассказала, что ты больше не трогаешь её? Что ты приходишь к ней раз в месяц, если вообще приходишь, потому что твой дракон сосёт из тебя всё, что у тебя есть?
Эйнар молчал.
— Ты знаешь, что она делала, когда ты был с Кальдром? Она лежала в моей постели и говорила, что ты холодный. Что ты как камень. Что ты думаешь только о своём металлическом чудовище и забыл, что у тебя есть не одна жена.
— Я сказал, достаточно.
Эйдон улыбнулся. Это была та же улыбка, что и всегда, но теперь в ней было что-то другое. Что-то, что Эйнар не видел раньше. Отчаяние. Тоже.
— Ты собираешься меня убить, — сказал Эйдон. — За то, что я взял то, что ты не ценил. За то, что она захотела меня, потому что ты перестал быть человеком. Ты стал драконом. Ты стал сталью и огнём. А она хотела плоти.
— Ты уничтожил моего дракона.
— Я уничтожил бы тебя. Твою жизнь. Твоё место. Ты думаешь, я хотел Кальдра? Я хотел, чтобы ты сдох от горя по нему и оставил мне то, что ты не заслужил.
Тишина.
— Она беременна — сказал Эйдон.
Эйнар посмотрел на Афею. Она не отвела взгляда.
— От меня, — сказал Эйдон. — Или от тебя. Она не знает. Я не знаю. Ты не знаешь. Никто не знает. Это лучшее, что я мог сделать.

Глава восьмая: Смерть

Эйдона казнили на рассвете следующего дня. Не публично — Эйнар не хотел, чтобы соседи узнали, что в его доме произошло. Не с огнём — он не хотел, чтобы Кальдр в механической могиле почувствовал запах крови Таргариенов и запомнил его. Просто меч. Валирийская сталь, которую Эйнар выковал из того же металла, что и костяк дракона.
Эйдон не сопротивлялся. Он стоял на коленях в подвале замка, связанный, и смотрел на брата снизу вверх.
— Ты знаешь, что самое смешное? — сказал он. — Я не любил её. Я просто хотел тебя уничтожить. А она любила меня. По-настоящему. И теперь она будет помнить меня каждый раз, когда ты её касаешься. Каждый раз, когда ты смотришь на ребёнка и думаешь: чей он?
Эйнар опустил меч.
— Я не буду думать, — сказал он.
Он ударил.

Глава девятая: После

Ребёнок родился через семь месяцев. Мальчик. Эйнар назвал его Геймоном — в честь валирийского полководца, который, по легендам, сжёг флот, не имея ни одного дракона. С Геймоном родилась и девочка. Эйнар назвал её Дейнис — в честь своей матери, которую он не помнил. Он не знал, были ли эти дети от него. Он никогда не спрашивал. Он просто смотрел на их снежно серебряные волосы и фиолетовые глаза и говорил себе, что этого достаточно.
Кальдра больше не было, и Таргариены снова были под угрозой.
Эйнару пришлось начать отлавливать диких драконов — небольших, с островов к югу от Валирии — и пытаться вывести из них похожих на его могучего друга. Ничего не получалось. Кальдр был уникален. Кальдр был создан из крови, стали и отчаяния, и второго такого не будет.
Афея перестала выходить из своих покоев через год после рождения Дейнис. Она не была больна. Она просто перестала. Она сидела у окна и смотрела на море, и когда Эйнар приходил к ней — всё реже и реже, — она отталкивала его. Она просто лежала и смотрела в потолок. Иногда она называла его Эйдоном. Иногда она плакала, но не говорила почему.
Потом она ушла.
Не тайно. Не ночью. Она вышла через главные ворота в белом платье, с распущенными волосами, и сказала страже, что идёт в храм. В храм септы Старицы, на восточном берегу, где женщины, уставшие от мира, посвящали себя тишине. Эйнар не остановил её. Он стоял на стене и смотрел, как она уходит по дороге, и маленький пойманный дракончик за его спиной издал звук, похожий на вздох.
— Она не вернётся, — сказал Эйнар.
Малыш дракона ничего не ответил.

Эпилог: Серебряные волосы

Геймон и Дейнис росли в замке, где было слишком много тишины. Их отец был человеком, который говорил с драконами и послами больше, чем с людьми. Их мать была женщиной в белом, которую они видели четыре раза в год, когда им разрешали приехать в храм, и которая не говорила никогда, кем им приходится. Она смотрела на них так, будто видела кого-то другого. Иногда она называла Геймона «Эйдоном», и тогда старшая жрица уводила её обратно в келью.
Когда детям исполнилось по 10 лет, Эйнар перестал приходить к драконам (а те и сбежали). Не потому, что разлюбил. Потому что больше не мог. Каждый раз, когда он смотрел на любого дракона, он видел ту ночь в подвале. Видел улыбку Эйдона. Слышал его слова: «Она будет помнить меня каждый раз, когда ты её касаешься».
Геймон вырос красивым и жестоким. Дейнис выросла красивой и странной — она видела сны, которые сбывались, и говорила о вещах, которых не могла знать. Эйнар смотрел на них и думал о том, что кровь Таргариенов — это не дар. Это долг. И платить по нему придётся не ему.
Афея не пришла на 14летие детей. Она умерла за два года до него, в храме, и её тело сожгли на костре из благовоний. Говорили, что она улыбалась перед смертью. Говорили, что она произнесла имя, которое никто не разобрал.

Продолжение следует...