Читаем мысли

Максим Аркадьевич Карпов, младший архитектор проектного бюро «Вертикаль», двадцати семи лет от роду, однажды выяснил, что мир устроен несправедливо сразу по трём направлениям: начальники воруют проекты, городские чиновники воруют начальников, а коты воруют последнее место у батареи. Причём если первых двух можно хотя бы возненавидеть дистанционно, то с котом приходится делить сорок квадратных метров, и ненависть в таких условиях быстро сублимируется в нечто похожее на любовь с элементами взаимного презрения.
В то памятное утро Макс ехал в метро с папкой, в которой лежал его главный труд — проект парка «Ясеневый» на месте заброшенного питомника старого треста «Зеленстрой». Три года он вылизывал этот проект. Три года он ходил по заросшим аллеям питомника, считал столетние ясени, слушал (в переносном смысле) птиц, зарисовывал пожарную башню, увитую диким виноградом, и мечтал, как на месте колючего пустыря, куда горожане выносят строительный мусор и старые матрасы, расцветёт общественное пространство с амфитеатром, детским лабиринтом из кустов и рощей для чтения книг. Проект назывался просто и честно: «Ясеневый».
В метро папку мяли локтями, но папка держалась. Мял хуже Макс сам: сегодня на планёрке директор бюро Эдуард Маратович Кряж должен был объявить судьбу проекта, и по настроению шефа, которое Макс читал по тому, как тот пил кофе — большими глотками, не размешивая, — судьба обещала быть уголовной.
— Карпов! — Кряж вышел из кабинета, как крейсер из дока: широкий, гладкий, с лысиной, отполированной до навигационного блеска. — Зайди.
В кабинете пахло дорогим парфюмом и дешёвыми решениями. На стене висел вымпел «Лучшее бюро года», который бюро получило при прошлом, умершем естественной смертью директоре.
— Садись, — Кряж сел первым, что уже было сигналом. — Слушай, Максим, ты мужик толковый, я это ценю. Но проект твой... — он покрутил в пальцах карандаш, как хирург скальпель, — нерентабельный. Парк, Карпов! В две тысячи двадцатом году! Земля на Заводской — золото. Там бизнес-центр должен быть. Высотка, «Олимп-Тауэр», стеклянный такой, с вертолётной площадкой. Инвестор уже есть. Солидный. «Геракл-Девелопмент» слыхал?
— Слыхал, — сказал Макс. — Это те, кто забор на детской площадке построили, а площадку продали.
— Успешные люди, — с уважением подтвердил Кряж. — Короче так. Твой проект в стол. Официально — работы не было, сроки горели, ты не успел. Слушания отменяем, направление закрываем. Ты не расстраивайся, я тебе премию... к отпуску. Символическую.
— Эдуард Маратович, публичные слушания назначены через три недели. Протокол уже разослан жителям. Инициативная группа...
— Какие жители, Карпов? — Кряж посмотрел на него с жалостью, как на ребёнка, спросившего, куда уходит поезд. — Жители — это статистика. Вот инвестор — это субъект. Почувствуй разницу. Свободен.
Макс вышел из кабинета с выражением лица человека, которому объяснили, что его три года были опечаткой. За столом у окна сидел стажёр Клюквин — худой, с бантами галстука, глядящий на шефа снизу вверх с таким обожанием, что на Кряжевой лысине загорались солнечные зайчики. Клюквин уже сидел на двух стульях сразу — в смысле, готовился пересесть.
— Максим Аркадьевич, — шепнул Клюквин сочувственно, — а я вот думаю: если проект в стол положить, бумага же мнётся. Может, папку вертикально поставить?
— Клюквин, — сказал Макс устало, — иди лучше фикус полей.
— Это святое! — Клюквин вскочил с энтузиазмом человека, которому доверили ядерный чемоданчик.
Фикус стоял у окна четвёртый год. Деревце метр двадцать ростом, листья как лакированные, ствол вменяемый. Клюквин поливал его по средам, протирал листья по пятницам и разговаривал с ним по понедельникам, потому что читал, что растения любят речь. Фикус терпеливо переносил все три ритуала.
Вечером Макс пришёл домой. Дом был старый, пятиэтажный, с пахнущей котами лестницей и почтовым ящиком, открывающимся ключом от чужой квартиры. Макс поднялся на четвёртый этаж, открыл дверь и наступил в холодное, оставленное на самом видном месте в порядке протеста.
— Барсик! — сказал он с чувством.
Из прихожей, с полки для обуви, где кот разместил свою наблюдательную вышку, смотрел рыжий котяра весом в шесть килограммов чистого недовольства. Глаза у Барсика были жёлтые, как два несданных зачёта.
Макс не знал пока, что это два несданных зачёта, он узнал позже, а пока просто чувствовал на себе взгляд, которым военные осматривают захваченную территорию.
— Я тоже по тебе скучал, — сказал Макс, наливая коту корм.
Барсик посмотрел на миску, на Макса, снова на миску и выразительно отвернулся к стене. Язык тела был красноречивее дипломатической ноты: «Это не корм. Это оскорбление корма. Я буду жрать его из принципа, но ты запомни этот день».
Макс поужинал гречкой с сосиской, посмотрел на чертежи парка, разбросанные по дивану, и тут в интернете ему попалось объявление. «Центр нейроисследований "НейроСфера" приглашает добровольцев для участия в испытании нейроинтерфейса "Синапс-К". Вознаграждение: 25 000 рублей. Требования: возраст 18–45, отсутствие металла в голове, хорошее чувство юмора».
Про хорошее чувство юмора Макс узнал позже. А пока он посмотрел на цену, потом на Барсика, который жрал оскорбительный корм с видом приговариваемого к расстрелу, и сказал:
— Пятьдесят грамм консервов премиум-класса, приятель, стоят как мои почки. Так что ничего личного.
Барсик подумал, что человек, наконец, заговорил разумно. Впрочем, мысль эта прозвучала в голове кота, а коты умеют молчать так, что глухие просыпаются.

Центр «НейроСфера» занимал третий этаж здания бывшего НИИ приборостроения. В коридоре пахло формалином и быстрорастворимым кофе, из-за двери доносился голос, читающий инструкцию по технике безопасности, — голос был молодой и уже скучающий, то есть принадлежал лаборанту.
— Карпов? — встретил его лаборант Гоша, парень в футболке с надписью «Нейроны не главные». — Пройдёмте. Доктор Игнатьев вас ждёт. Только, чур, одно правило: если что-то почувствуете — сразу говорите.
— А что я могу почувствовать?
— Всё, что угодно. Наука, — Гоша пожал плечами с гордостью человека, у которого за спиной два курса института и одна открытая научная статья.
Доктор Пётр Николаевич Игнатьев оказался мужчиной пятидесяти лет с глазами человека, который слишком долго смотрел в осциллограф и разучился смотреть в окно. На нём был халат, поверх халата — свитер, поверх свитера — выражение готовности изменить мир до пятницы.
— Доброволец Карпов! — обрадовался он. — Присаживайтесь. Расскажу суть. Нейроинтерфейс «Синапс-К» считывает биоэлектрическую активность коры головного мозга и переводит её в управляемые сигналы. В перспективе — протезирование, реабилитация, интерфейс «мозг—компьютер». Мы испытываем новый диапазон настройки. Вы будете в шапочке с датчиками. Мы включим стимуляцию. Вы, возможно, что-нибудь почувствуете. Или нет.
— А опасно?
— Молодой человек, — Игнатьев посмотрел на него с упрёком, — мы семь лет работаем. Ни одного пострадавшего. Ни одного найденного, — уточнил он честно. — Подпишите вот здесь и здесь. Здесь вы соглашаетесь не судиться, а здесь — не писать постов. Гоша, налей добровольцу воды.
Гоша налил воды, потом налил энергетика себе, потому что был глубоким человеком с противоречивыми потребностями. Макса усадили в кресло, надели на него шапочку-сетку с шестьюдесятью электродами, от которой Макс стал похож на медузу с амбициями, и подключили к аппаратуре размером с холодильник, но степеннее.
— Начинаем, — сказал Игнатьев. — Диапазон настройки — низкочастотный, 0,5–40 герц. Это, кстати, интересно: в этом диапазоне работают все позвоночные. Мы когда-то собирались испытывать его на животных, но не успели. Не до того было. Гоша, подсветку.
Гоша нажал не ту клавишу. Потом другую. Потом пролил энергетик на пульт, вытер его рукавом, и пульт завибрировал в диапазоне, о котором наука предпочла не задумываться. За окном, между тем, сгущалась гроза — первая сентябрьская, с ветром, гнавшим по дворам мусор и голубей. Макс почувствовал лёгкое тепло в затылке, потом — как будто кто-то включил внутри него радио на средней громкости и не сказал, где регулятор.
— Доктор, — сказал он, — у меня как будто...
— Чувствуете? Что именно? Описывайте!
— Как будто... тепло. И шум. Как будто кто-то далеко-далеко...
Дальше договаривать было некому, потому что в трансформаторную будку за окном ударила молния. Свет мигнул. Аппаратура взвыла на трёх октавах. Гоша произнёс слово, которое в протоколы не вносится. Пётр Николаевич выхватил шапочку с головы Макса с такой скоростью, что у Макса вставали волосы уже без электричества.
— Так, — сказал Игнатьев, глядя на экран, где график пульсировал, как сердце кита. — Так-так-так. Гоша. Гоша!
— Я ничего, — сказал Гоша. — Оно само.
— Запишите в журнал: пациент испытал... — Игнатьев задумался, глядя на Макса. — Карпов, вы как? Слышите что-нибудь?
— Слышу грозу, — честно сказал Макс. — И как кто-то внизу лает. И ещё... вроде бы, извините... ругается на нас голубь с карниза. Говорит, что мы идиоты и что он это будет иметь в виду.
В лаборатории повисла пауза той плотности, что бывает в космосе и в приёмных у стоматолога.
— Гоша, — сказал Игнатьев тихо, — выведи добровольца. Заплати ему. И, Карпов... приходите через неделю на контроль. Если услышите ещё что-нибудь — не слушайте голубей. У них паранойя. Это не шутка.
Получив конверт с двадцатью пятью тысячами, Макс вышел на улицу под косой дождь. Гроза уходила за реку, над крышами стояла молодая лунная свежесть. Макс шёл и слушал, как город наполняется звуками, которых в городе, по его прежним представлениям, быть не могло. Где-то за гаражами кто-то тоскливо рассказывал, что хозяин опять забыл про выгул. Где-то под балконом даму-кошку нежно, с придыханием, звали к ужину. А над головой, в мокрой темноте, звучал рассудительный баритон:
«Опять гроза. Опять все с ума сходят. Сидят по подвалам, как будто конец света. А я вот стою и думаю: человеческая цивилизация — это когда у тебя под козырьком всегда сухо. У меня под козырьком сухо. Следовательно...»
Макс остановился. Поднял голову. На карнизе над подъездом, нахохлившись, сидел огромный сизый голубь и смотрел на него сверху вниз с выражением инспектора, прибывшего с проверкой.
— Ты меня видишь? — прошептал Макс.
«Вижу, — сказал голубь безо всякого удивления. — Стоишь. Мокнешь. Рот открываешь. Классика. Люди, когда дождь, всегда стоят и открывают рот. Потом чихают и удивляются. Иди уже домой, резидент».
— В смысле — резидент?
«В смысле — иди домой, — терпеливо повторил голубь. — Резидентов, конечно, много развелось, один другого глупее, но размножаться не запрещено. В отличие от стоять под дождём с открытым ртом».
Макс дошёл до дома на автопилоте, поднялся на этаж, открыл дверь — и был встречен голосом, который раньше в его жизни звучал бы просто как громкое «мяу», а теперь звучал как отчитка:
«Шесть часов. ШЕСТЬ. Я, между прочим, ждал. У меня, между прочим, режим. Организм — не портфель, его в любой момент не возьмёшь и не унесёшь. Что в пакете? Чем пахнет? Так и знал: консервы! Наконец-то цивилизация добралась до нашего подоконника. Открывай. Не "сейчас", а открывай. Слово "сейчас" в человечьем исполнении означает "никогда, но я не хочу ссориться"».
Макс медленно опустился на корточки в прихожей. Пакет с кормом выпал из руки и покатился, шурша, как аплодисменты.
— Барсик, — сказал он севшим голосом, — ты можешь говорить.
«Я всегда мог, — сказал Барсик, обходя его и тыкаясь носом в пакет. — Это ты мог слышать. Разница, между прочим, принципиальная. По-моему, у вас там что-то с головой произошло, я это ещё утром заподозрил по запаху. От тебя пахнет грозой, больницей и чужими мозгами. Консервы открывай».
Макс открыл. Руки тряслись. Барсик ел и параллельно, не поднимая морды, вёл комментарий:
«Мурманский. Кусками. Ну надо же. Значит, всё-таки можешь, когда захочешь. Запомни этот момент, человек. Я его запомнил. Теперь у меня есть рычаг давления».
— Так, — Макс сел на пол спиной к стене. — Так. Я схожу с ума. Логично. Симптом классический: галлюцинации со звуком, бред обаятельного содержания...
«Не бред, — сказал Барсик, вылизываясь. — Проверка: скажи что-нибудь умное. Ну? Вот видишь. Я умнее. Следовательно, я реальнее. Логика железная, споры не принимаются. Кстати, раз уж ты теперь всё равно в курсе: в среду я скинул вазу не случайно. Она мне смотрела сверху вниз».

Следующие два дня Макс жил как в фильме, снятом режиссёром, которому не объяснили жанр. Утром, идя на работу, он обнаружил, что собачья площадка во дворе — это парламент с прениями, уличный кот-гладиатор проводит кастинг на роль жертвы, а воробьи общаются на языке, состоящем из одних восклицаний и раздражения.
На пересечении с Луговой его перехватил шпиц Кекс — соседский пёс породы «немецкая тревожность в миниатюре», принадлежащий Марье Семёновне с третьего этажа. Кекс был рыжий, круглый и нёсся на Макса, как плюшевый шар на пружине.
«Максим Аркадьевич! — Кекс задыхался от важности и бега. — Максим Аркадьевич, мне надо с вами серьёзно поговорить. У меня проблема государственного масштаба. Вчера в нашу парадную зашёл ОН. Мужчина. С рюкзаком. Он посмотрел на меня. Я ему не понравился, Максим Аркадьевич. Я видел, как он моргнул не так».
— Кекс, — присел Макс на корточки, оглядываясь, не смотрит ли кто, — какой мужчина?
«Не знаю. Но я запомнил запах: обувной крем, жвачка с корицей и... страх. Он меня боялся. Все меня боятся, это нормально, но этот боялся иначе. Как будто я могу ему что-то рассказать. А я могу, Максим Аркадьевич, я много чего слышу, у меня парадная — стратегический объект».
— Чего ты боишься, Кекс?
«Пылесоса. И голубей. И что Марья Семёновна уедет и не вернётся. И что я в глубине души не настоящий пёс, а недоумок в шубке. Хотя нет, пылесос страшнее. Максим Аркадьевич, а вы не могли бы... ну... просто постоять рядом? Когда я буду проходить мимо той парадной? Просто постоять. У вас вид мужественный».
Макс постоял. Кекс прошёл мимо страшной парадной галопом, но с гордо поднятой кисточкой хвоста, и потом от радости укусил Макса за шнурок — не зло, а по-шпицовски, чтобы обозначить победу.
В бюро «Вертикаль» Макс первым делом подошёл к фикусу. Внутренний голос — голос, подсказывающий, что ты идиот, — шептал ему, что разговаривать с растением при живых коллегах не надо. Макс и не разговаривал. Он просто стоял рядом, положив ладонь на подоконник, и слушал.
И фикус думал. Мысли фикуса шли со скоростью ледника, но шли:
«...тепло... рука... тёплая... существо... большое... шумное... в прошлый... четверг... было... холодно... окно... открыли... сквозняк... это... всегда... плохо... листья... скрутились... я... просил... не... открывать... но... кто... слушает... фикус...»
На одну фикусовую мысль уходило минут пятнадцать. Макс успел сходить за кофе, сесть, разобрать почту и вспомнить всё, что плохого он сделал в жизни, прежде чем фикус добрался до существенного:
«...этот... толстый... с... блестящей... головой... он... вчера... стоял... рядом... говорил... по... телефону... про... деньги... и... ящик... он... держал... руку... на... моем... горшке... мне... не... понравилось... у... людей... в... этом... здании... плохая... земля... все... они... растут... в... неправильную... сторону...»
— Толстый с блестящей головой — это Кряж, — прошептал Макс. — Он трогал твой горшок?
Фикус думал так долго, что Макс успел выпить кофе, подписать два акта и чуть не уйти на обед. Потом:
«...горшок... мой... тяжёлый... под... горшком... люди... прячут... ключи... я... не... знаю... зачем... я... фикус... но... он... прятал... под... моим... горшком... ключ... железный... звенит... когда... дрожит... стол...»
Макс отхлебнул кофе и подавился. Ключ. От ящика стола Кряжа. Под горшком фикуса. Фикус, сам того не зная, только что выдал государственную тайну, потратив на это полтора часа и ни капли злорадства, потому что фикусы не умеют злорадствовать, в них не заложено.
В обед Макс поймал себя на том, что сидит в переговорке и объясняет Клюквину, почему нельзя в презентации использовать шрифт Comic Sans.
— Максим Аркадьевич, а вы почему всё время то на фикус смотрите, то в окно? — спросил Клюквин подозрительно. — Вы не заболели? У вас, кстати, от головы странный запах.
— От головы не бывает запаха, Клюквин.
— Бывает. У Петровича из сметного отдела от головы пахло соляркой, и он правда потом уехал на Урал. Вы туда не собираетесь?
— Нет.
— Тогда хорошо, — Клюквин успокоился и добавил с обожанием: — Вы всё-таки думаете о городе, а не о зданиях. Это редкость. Я вот тоже хочу когда-нибудь придумать что-нибудь горизонтальное. Все всё строят вверх, вверх, вверх, а люди-то живут по горизонтали, между лавочкой и деревом.
Макс посмотрел на стажёра новым взглядом. В Клюквине, как выяснилось, был человек. Маленький такой, мнущийся, но человек.

Питомник на Заводской Макс посетил в субботу утром. Вход был с тыла, через пролом в бетонной ограде, мимо таблички «СТОЙ! КАРАУЛ!» с распиленной собакой. Внутри царило дикое, честное лето: заросшие аллеи, стены сирени, ржавая водонапорная башня, увитая виноградом до самого конуса, и ясени — семь гигантов, ровесников питомника, с корой, в которой можно читать историю города, если научиться читать кору.
На скамейке у башни сидела девушка с биноклем, блокнотом и термосом. Рядом с ней, на спинке скамейки, сидел грач и делал вид, что девушка сидит на нём, а не наоборот.
— Осторожно, здесь гнездится ушастая сова, — сказала девушка, не оборачиваясь. — Если вы пришёл мусор выносить, то вы немного опоздали: мусор выносят по вторникам, а сегодня суббота, день совы.
— Я не мусор, — сказал Макс. — Я архитектор. Я проект парка делаю.
Девушка обернулась. Она была с хвостиком, в очках, с мозолью на среднем пальце от блокнота и с таким взглядом, которым орнитологи смотрят на редких птиц: с интересом и без права на личную жизнь.
— Архитектор, — повторила она. — Значит, вы Карпов. Максим Аркадьевич. Алиса Гринёва, инициативная группа «Живой квартал». Мы собирали подписи за ваш проект. Нас две тысячи четыреста человек и, — она кивнула на грача, — одна птица с очень гражданской позицией. Это Клава. Она не разговаривает, но мнение выражает.
«Разговаривает, — сказал грач с достоинством. — Просто не с каждым».
Макс замер. Услышал он это вслух или в голове? Грач посмотрел ему прямо в глаз, и глаз был как жёлтая пуговица от мундира.
— Здравствуйте, Клава, — осторожно сказал Макс.
— О, — Алиса удивилась. — Обычно люди говорят «привет птичка». Вы какое-то нестандартное приветствие знаете?
— У меня... дипломатическая привычка, — уклонился Макс. — Слушайте, я тут дело одного рода собираю. Старый водозаборный колодец у западной аллеи. Говорят, там зимуют нетопыри.
— Которые нетопыри? — прищурилась Алиса. — Откуда вы знаете про нетопырей? Мы об этом никому не говорили. Это наш аргумент на слушаниях: колония рукокрылых в башне — если её подтвердить документально, участок получит охранный статус. Но мы не можем доказать. Мы слышали их на ультразвуковом детекторе, но видео нет, фото нет, а без эксперта...
«Башня, — послышалось сверху с деловым видом. — Дважды облетал. В конусной части, за решёткой, третий ярус. Вечером вылет. Смешанная колония, рыжие вечерушки и ночницы. Приличные ребята, летают по расписанию, уважают старших. Резидент, не позорь меня, составь протокол».
— Севастьян, — сказал Макс, глядя вверх, откуда с провода спикировал сизый, солидный, с перьевым воротником голубь, — ты... это...
«Севастьян Григорьевич, — представился голубь, усаживаясь на перила в метре от Алисы и приняв позу памятника. — Майор запаса голубиной разведки. Прабабкиной крови. Меня все зовут Севастьян, потому что никто не знает моего настоящего имени. Это, кстати, правильно. Настоящее имя агенту знать не положено. Даже самому агенту».
— Вы что, знакомы с моей Клавой? — ахнула Алиса.
Грач и голубь посмотрели друг на друга с выражением, которое у людей называлось бы «сложные отношения», а у птиц выражалось одним перьевым трепетанием.
«Знакомы, — сказал Севастьян сдержанно. — Она — специалист. Крутая. Все чёрные — с прибабахом, но эта — толковая. Она, кстати, тоже что-то про вас говорила. Хвалила».
«Я не хвалила, — возразила Клава. — Я сказала: не такой глупый, как остальные. У грачей это высшая форма любви, — она повернула голову, — уточняю, чтобы потом не было претензий».
Алиса переводила взгляд с одного птичьего плеча на другое и хохотала, потому что ей казалось, что Макс с ней заигрывает в игру «перевоплощение». Макс же чувствовал себя разведчиком, у которого легенда трещит по швам, и оттого говорил всё более загадочно, что Алисе, как всякому учёному, чрезвычайно нравилось.
— Ладно, Карпов, — сказала она, закрывая блокнот. — Вы странный. Мне нравятся странные. Вот вам мой номер. Напишите, что нашли про башню. И приходите в четверг на заседание группы: мы готовимся к слушаниям, а у нас, между прочим, есть страшная новость. Кто-то заказал у независимой лаборатории «заключение» о химическом заражении почвы в питомнике. Такое, чтобы парк зарубить. Образцы, из которых замеры, — сомнительные, но бумага на бумагу.
— Кряж, — сказал Макс.
— Вы тоже догадались? — уважительно спросила Алиса.
— Он мне утром в своей чашке кофе не размешивал. Это верный признак.

К четвергу разведка Макса работала в полную мощность. Шпиц Кекс, освятив себя мисочной церемонией, согласовывал с Марьей Семёновной поздний выгул «по состоянию нервной системы». Голубь Севастьян ежедневно «исполнял облёт» БЦ «Треугольник», где в офисе «Вертикали» сидел Кряж. А Макс по вечерам стал захаживать к бизнес-центру под предлогом «сокращённой прогулки», где познакомился с ночным охранником Зиновием Палычем и его доберманом Атосом.
Первый разговор с Атосом состоялся у мусорных контейнеров и начинался скептически:
«Человек с пакетом, — прогудел доберман с высоты своего роста. — Я тебя видел три вечера подряд. Ты не мусоришь. Ты смотришь на окна. По моей классификации ты либо вор, либо влюблённый, либо журналист. Отвечай, пока не поздно».
— Я архитектор, — сказал Макс. — Тот, кого уволят из-за этого здания, если его построят.
«Архитектор, — повторил Атос, и голос у него был глубокий, как подъезд. — Я слушаю по вечерам аудиокниги. Зиновий Палыч ставит, когда сторожка пустеет. Последняя — "Граф Монте-Кристо". Хороший график. Там тоже был человек, у которого всё отняли. Он не унывал. Он составил план. У тебя есть план, архитектор?»
— Пока нет.
«Плохо, — сказал Атос. — План — это когда ты знаешь, где стоишь, где дверь, где ключ и когда подходит охрана. Я охрана. Я скажу, когда подхожу. Условие одно: Зиновия Палыча не трогаем. Он человек хороший. Он мне даже котлету даёт. Без соли, конечно, я же собака, но с любовью».
— Договорились, Атос.
«Атос, — повторил доберман и впервые чуть склонил голову набок. — Хорошее имя. Атос был благородный. Мне мать говорила: ты благородный, не позорь кличку. Потом она говорила: отдай палку, это не твоя палка. Благородство — вообще штука сложная, архитектор. Но я стараюсь».
Сплетничать с шпицем тоже было продуктивно. На собачьей площадке, где по утрам гуляла каста московских чихуахуа, Кекс вышел на агентуру — чихуахуа по кличке Бизнесмен, принадлежавшую, как выяснилось, самому Кряжу.
«Мой хозяин, — докладывал Кекс вечером, развалившись на Максовом диване, как кубометр шерсти, — по словам Бизнесмена, мистер Зверь. Бизнесмен, между прочим, страдает. Ему всё время кажется, что его недооценили как юриста. Он три года читает бумаги на столе, когда хозяин спит. Максим Аркадьевич, он знает телефоны наизусть! Он вчера слышал, как хозяин кому-то диктовал пароль. Я записал в голове, у меня память великолепная, я помню все двенадцать травм детства. Пароль: "Заводская-двести-семь". Хозяин сказал: "И никак иначе, это моя счастливая улица, я там питомник под башню заныукал". То есть не заныукал, а заныкал. У Бизнесмена шепелявость».
— Заводская двести семь, — повторил Макс, чувствуя, как в груди что-то включается, как загорается щиток в электрощитовой. — Кекс, ты гений.
«Знаю, — сказал Кекс скромно. — Но повтори три раза, у меня тревожность, я до сих пор не уверен, что я существую».
— Ты существуешь.
«Спасибо. Одну травму сняло».
Параллельно выстраивалась картина. Кряж подписал с «Геракл-Девелопментом» предварительное соглашение: участок питомника под «Олимп-Тауэр», за что депутат Карапетян, курирующий район, получал «благотворительный взнос на культурные программы», а лаборатория — заказ на «заключение» о заражении. Всё, по словам Бизнесмена, было в «личной папке», которую Кряж носил с собой на флешке, а флешку — в ящике, а ящик — под замок, а ключ...
— Под горшком фикуса, — закончил Макс вслух и посмотрел на Барсика.
Барсик сидел на холодильнике в позе Наполеона на Святой Елене.
«Подозреваю, ты сейчас придумаешь что-то, где я буду главным исполнителем, — сказал он. — Начну с того, что я против. Продолжу тем, что за такую работу мне нужен тунец. Мурманский. Кусками. И закончу тем, что я всё равно пойду, потому что мне скучно, а от скуки даже дуэль — развлечение».
— Мне не нужно, чтобы ты залезал к Кряжу, — сказал Макс. — Мне нужно, чтобы ты днём, когда людей нет, заглянул в кабинет через форточку и посмотрел: есть ли во втором ящике флешка. Красная. Всё.
«Посмотрю, — зевнул Барсик. — Но предупреждаю: у меня кривые представления о человеческих границах. Для меня вся эта твоя мораль — как для меня рассыпанный корм: смотришь — и непонятно, почему нельзя».

Это было в субботу. Кряж, скупой на свет и на тепло, держал в кабинете приоткрытую форточку — экономил. Барсик, изящный, как замах, прошёл по карнизу шестого этажа с выражением пешехода, которому зазеваешься — и жизнь покажется. Он забрался в кабинет, обнюхал подоконник, стол, кресло...
И тут дверь открылась. Кряж пришёл в субботу на работу — впервые за три года, о чём впоследствии горько сожалели все, включая окна.
Дальнейшее Барсик описал потом коротко, с достоинством, но Макс вообразил себе всё в деталях и цвете. Кряж закричал так, что с полки упала почётная грамота. Он схватил степлер — большой, канцелярский, — и запустил. Барсик увернулся в последнюю секунду, но степлер, срикошетив, угодил в фикус. Фикус отлетел на подоконник, земля раскатилась по полу, и, как утверждал потом сам фикус, «внутри... что-то... хрустнуло... и... не... в... корнях».
«Он орал, — рассказывал Барсик вечером, и голос у него был ровный, а усы дрожали. — "Кыш! Поганая тварь! Вот возьму перчатки для груминга, у меня соседка с персидским!" Ты понимаешь, что такое перчатки для груминга? Человек собирался расчесать меня насильно. Я ушёл через форточку. Я ушёл красиво. Но, — и тут Барсик поднялся, посмотрел Максу в глаза, и уши у него прижались, — я не хочу больше в твои игры. Ты послал меня туда, где меня могли убить, ради железки. Ради флешки, Максим. Ты хоть понимаешь, как это звучит со стороны?»
— Барсик, я...
«Нет, — сказал кот. И его сознание закрылось с тихим щелчком, как дверь хорошей швейцарской ячейки. Макс остался один в комнате, где кот был физически, но исчез из эфира. Это было хуже любого крика: молчание, поставленное на место собеседника».
Макс простоял в центре комнаты минут десять. Потом сел на пол, дотянулся до кота, взял его на руки. Барсик не сопротивлялся, но и не откликнулся: сидел в руках как скульптура «Кот, разочаровавшийся в человеке», экспонат номер один, вечная экспозиция.
— Прости меня, — сказал Макс вслух. — Я идиот. Я исправлю. Я не буду тебя больше просить. Никогда. Вообще. Даже консерву открывать. Сам.
Барсик молчал. Но хвост — кончик хвоста — дрогнул один раз. Коты ставят печать хвостом.
В ту же ночь Макс пошёл извиняться и перед фикусом. Он принёс новую землю, пересадил фикус в горшок побольше, полил, протёр каждый лист. Фикус думал очень долго, и Макс сидел рядом в темноте кабинета, где пахло пылью и обидой, пока не пришёл ответ:
«...спасибо... за... землю... она... хорошая... с... перлитом... я... думал... что... конец... и... понял... внезапно... что... я... вообще-то... дерево... мы... приходим... в... этот... мир... не... чтобы... нас... не... трогали... а... чтобы... расти... несмотря... на... всё... существо... большое... спасибо... за... то... что... слушаешь... это... редкость... даже... среди... растений...»
Макс сглотнул. У него никогда не было такого терапевта.

Алиса нашла его через два дня — он сидел на скамейке в питомнике, смотрел на башню и моргал чаще, чем положено.
— Вы не написали про башню, — сказала она, садясь рядом. — Я волновалась. У вас всё... — она осеклась, глядя на его лицо, и достала термос. — Пейте. Это облепиха. От всего помогает, кроме совести.
Макс рассказал. Не про то, что он слышит животных — это он пока берёг, как кольцо Всевластье, — а про то, что случилось с котом. Про степлер. Про молчание.
— Знаете, что самое паршивое? — сказал он в конце. — Я всю жизнь думал, что я хороший человек, который просто мало зарабатывает. А оказался... просто человек, который готов рисковать чужим ради своего.
— А теперь вы не готовы? — спросила Алиса.
— Теперь я хочу исправить так, чтобы никто не пострадал. Даже фикус.
— Фикус, — Алиса улыбнулась, и у неё получалось улыбаться так, будто она вспоминала хороший анекдот, которого ещё не слышала. — Я, знаете ли, в университете три года ухаживала за гербарием. Сухие растения. Их не спасёшь, но можно уважать. А потом я увидела, как наш декан спиливает столетнюю липу под "нормативное освещение". И поняла: я не за растения. Я за то, чтобы у всего живого был шанс сказать "нет". У кота вашего шанс есть. Он им воспользовался. Уважаю.
«Она хорошая, — прогудел с провода Севастьян, который дежурил на башне. — Резидент, не упусти. Такие самки встречаются раз в двадцать лет миграции».
— Севастьян советует, — выпалил Макс и тут же захлебнулся.
— Что?
— Он... то есть... голубь. Голуби вообще-то умеют советовать. Птичья интуиция. Наука это пока не изучила, но...
— Наука, — сказала Алиса с загадочным видом человека, который решил не проверять, потому что проверять страшно, — много чего ещё не изучила. Например, почему вы сидите здесь, а не готовите защиту парка. Пойдёмте. У нас с вами план: в понедельник — замеры башни, во вторник — экспертиза почвы с независимым подрядчиком, в среду — давление на депутата. На слушания в пятницу я хочу прийти не с молитвой, а с делом.

Дело было, но не в ту сторону. В понедельник Кряж собрал бюро и объявил: в пятницу, перед слушаниями, состоится «внутренняя защита» проекта инвестора. Присутствие обязательно. Клюквин, сидевший в первом ряду, хлопал так, будто на концерте. Макс смотрел на Кряжа и думал о том, что флешка с компроматом лежит в ящике, ключ — под горшком Фёдора, а до пятницы — четыре дня. И что кот на него не смотрит.
Решение вызревало, как тесто на батарее: медленно, неровно, с запахом приближающейся беды. В четверг вечером Макс собрал «штаб» на крыше гаражей. Прибыли: Севастьян (с докладом о передвижениях охраны), Кекс (с докладом о чихуахуа и о личных страхах), Атос (с докладом, который был скорее философским трактатом) и — неожиданно для всех, кроме голубей, — Клава.
«Итак, резиденты, — начал Севастьян, взгромоздившись на вентиляционную трубу. — Объект: бизнес-центр "Треугольник", шесть этажей, охрана — один человек и один профессионал, — кивнул в сторону Атоса, — окна на двор: у кабинета цели, выходящего на юго-запад, форточка не запирается, хозяин экономит. Камеры: две у входа, одна на дворе. Камеру на дворе я беру на себя. Человек в форме пойдёт за мной с метлой, если я сяду на козырёк. Поэтому я сяду на камеру. Так, чтобы была видна моя эстетика и не было видно двора. Я репетировал».
«Репетировал, — поправила Клава. — Ворон тоже любит уточнять, между прочим».
«Он голубь, у него своя орфография, — отрезал Севастьян и продолжил: — Диверсия на входе. Задача: увести охранника из поста на пятнадцать минут. Предлагаю классику: подозрительная активность в кустах. Исполнитель?»
«Я, — сказал Кекс и встал, как встают перед трибуналом. — Я готов. У меня, правда, есть уточнение. Я буду не подозрительно активен, я буду артистичен. Я долго готовился. У меня есть выход "истерика от фольги" и выход "агония от велосипеда". Второй — со звуком».
«Возьмём второй, — кивнул Севастьян. — Технический вопрос проникновения — за резидентом. Атос, доложите обстановку внутри».
«Обстановка, — прогудел Атос, — внутри спокойная. Ночью я хожу по периметру. В шесть ноль-ноль смена. Между половиной второго и двумя охранник пьёт чай со своей женой по телефону — это двадцать минут, у него ритуал, он даже я не отвлекаю, хотя мог бы. План предлагаю такой, — и Атос изложил план, который был почти дословной цитатой из Дюма, и Макс понял, что слухи про читающих книги собак не врут: — Мы не ломаем. Мы входим, берём своё и выходим так, что никто не узнает, что мы входили. Месть — блюдо холодное, архитектор. Но флешку лучше скопировать тёплой от ноутбука».
«А если что-то пойдёт не так? — спросил Кекс дрожащим голосом. — У меня от этого плана уже лапки холодеют».
«Тогда, — сказал Атос просто, — будет так, как в книге. Второй день. Эскадроны погибли, но д'Артаньян... нет, это другая книга. В общем: каждый прикрывает каждого. Это, архитектор, называется "мы"».
Макс смотрел на собрание — голубь на трубе, грач с командирским профилем, шар шерсти с холодными лапками, доберман в позе маршала, — и чувствовал странное: как будто он, три года рисующий парки на бумаге, впервые увидел, что парк у него уже есть. Просто он не из ясеней.
— Завтра, — сказал он, — в половине второго. Всем спасибо. Кекс, репетируй агонию. Севастьян, эстетику. Атос... Атос, я не знаю, что тебе сказать.
«Не надо, — сказал доберман. — Просто приди живым. Мне не нужен новый план. Мне нужна концовка, где все живы. В книгах это редкость, я бы хотел хотя бы раз в жизни».

В пятницу, в половине второго ночи, город спал, а двор у «Треугольника» вёл ночную жизнь, о которой не догадывалась ни одна камера.
Кекс приступил в 01:28. Со стороны входа донеслось: тихое тявканье, переходящее в визг, звук сминаемой фольги (Марья Семёновна в операции не участвовала, фольгу принёс Макс — на всякий случай, и правильно сделал), и, наконец, финальный аккорд — «агония от велосипеда»: Кекс лёг на спину в тщательно отрепетированную позу «жертва обстоятельств» и запел контральто, которого не мог бы достичь ни один оперный зал. Зиновий Палыч выскочил из поста с фонариком.
— Ты откуда тут, шельмец? — Макс услышал, как смягчается его голос, — у охранника был голос человека, у которого дома скандинавская ходьба и внучки. — Пошли, отведу тебя к дому, там спокойнее.
— Пойдём, — пропищал Кекс со слезами в голосе. — Я маленький. Я боюсь. Возьмите на руки.
— Уж и на руки возьму, куда ж я денусь.
«Ритуал начался раньше расписания, — доложил Атос по-походному тихо, когда Макс, сидя в кустах у пожарной лестницы, прижал ладонь к уху. — У него телефон с собой, он будет разговаривать и нести. Времени двадцать минут. Иди. Я прикрою дверной проём своим телом, как учили в детстве: если не пускают — стой».
Севастьян уже сидел на камере двора, приняв позу «архитектурная деталь» — настолько неподвижную и симметричную, что Макс, пробегая мимо, чуть не извинился перед ним, как перед скульптурой. Пожарная лестница скрипела оскорблённо, но держала. Шестой этаж. Форточка. Макс поддел раму, влез в кабинет Кряжа и оказался в темноте, пахнущей канцелярией, жвачкой с корицей и чьей-то большой обидой.
Фикус. Он стоял на прежнем месте, в новом горшке, и в темноте от него исходило едва ли не фосфорное спокойствие.
— Фёдор, — шепнул Макс, зажигая фонарик с красным светофильтром (Севастьян настоял: «красный — цвет ночной разведки, привычно, никого не пугает, и я в нём красив»). — Ключ. Где он лежит? Вспоминай быстрее, у нас двадцать минут.
«...спокойно... не... суетись... суета... это... движение... без... роста... так... он... приходил... в... воскресенье... смотрел... футбол... на... телефоне... у... окна... стоял... рядом... со... мной... говорил... с... кем-то... о... деньгах... потом... наклонился... я... чувствовал... как... горшок... дрожит... он... взял... ключ... из-под... моего... поддона... положил... обратно... сказал... "тут... никто... не... найдёт... тут... только... дурацкое... растение"... я... не... дурацкое... я... фикус... каучуконосный... мы... в... нашем... семействе... давали... резину... для... колёс... победы... а... он... нас... называет... дурацкими...»
— Фёдор, ты великолепен. Прости его. Он не знает, что такое резина для побед.
«...она... там... я... чувствую... металл... дрожит... когда... стол... трогают... бери... я... не... обижаюсь... но... полей... меня... потом... по... средам... любит... правый... угол... поддона...»
Макс запустил пальцы под поддон — и кончики пальцев нашли холодное жерло ключа. Ящик стола. Замок. Щёлк. Папка «Не для протокола» — и флешка, красная, с надписью маркером: «Полцарства». Макс вытащил ноутбук, подсоединил, ввёл пароль, который Кекс передал через Бизнесмена с шепелявой точностью: «Заводская-2007». Папки пошли гуськом: «Заключение почва (впнс)», «Геракл — соглашение», «Карапетян — взнос», «Олимп-Тауэр презентация ФИНАЛ(2)». Полоса копирования ползла, как улитка, решившая доказать, что медленно — не значит никогда.
01:52. У телефона охранника начался второй акт ритуала — «внучка нарисовала ёжика». Зиновий Палыч засмеялся в трубку и пошёл обратно к посту. Копирование: 71 процент.
— Атос, задержи его! — зашептал Макс в темноту.
«Уже, — отозвался доберман с первого этажа. — Я встал в дверях поста и смотрю на него. Он спрашивает: "Атос, что с тобой?" Я не отвечаю. Я просто смотрю. Между нами, архитектор, есть один секрет: если большой пёс молча смотрит на человека, человек будет стоять, пока не вспомнит все свои грехи. У Зиновия Палыча их четырнадцать. Это минуты на три».
89 процентов.
И тут зазвонил телефон. Не у охранника — в кабинете. Мобильник Кряжа, забытый в зарядке, взвыл рингтоном «Кузнечик» в ремиксе. Звук в ночной тишине был размером с пожарную сирену.
— Атос, уходит! — крикнул Макс шёпотом.
«Не уйдёт, — прохрипел доберман, и в его голосе впервые прозвучало усилие. — Я вцепился в рукав. Пусть меня ведут гулять. Пусть меня ведут на край двора. Я готов идти хоть в Кузьминки, лишь бы...»
Копирование: 97. Макс смотрел на полосу, как на полоску жизни в медицине. 100. «Копирование завершено». Он выдернул флешку, сунул свою — чёрную, неотличимую — обратно, закрыл ящик, задвинул ключ под поддон Фёдора, и в этот момент окно за спиной зашуршало.
Барсик.
Он сидел на карнизе, взъерошенный, ночной, с капельками росы на усах, и смотрел на Макса глазами двумя жёлтыми несданными зачётами. И его сознание открылось — Макс услышал это раньше слов, как слышат сквозь стену музыку:
«Не благодари, — сказал Барсик. — Я увидел издалека, что там фонарик красный, и решил: без меня вы тут точно друг друга перепугаете. Телефонный звонок придумал не ты, дедлайн придумал не ты, но выходить ты будешь через меня. За мной. Карниз, второй пролёт, там выступ. Иди медленно, ты не кот, тебе нельзя красиво».
Они вышли — кот впереди по карнизу, как метроном, человек за ним, держась за виноград на решётке, втащивший в темноту свою судьбу. Снизу доносился разговор Зиновия Палыча с Атосом:
— Ну что ты, зверь, вцепился? Идём, идём, погуляем, чего разнервничался...
Севастьян слетел с камеры в последний момент и улетел в ночь, оставив после себя ощущение, что архитектурная деталь просто устала. Кекс получил за свою агонию порцию отменного индюшиного паштета от растроганной Марьи Семёновны (Макс договорился с ней «случайно встретиться», и она, найдя «заблудившегося» Кекса у подъезда, рыдала от нежности и грозила кастрировать всех велосипедистов города).
Дома, в четыре утра, Макс сунул флешку «Полцарства» в карман куртки — «на память», точнее, на завтра, — сел на пол, и Барсик, всё ещё не открываясь до конца, подошёл, потёрся о его колено одним боком, сев напротив, и сказал:
«Ты рисковал мной. Это не прощено. Но ты вышел оттуда сам, без меня бы не вышел, и я это засчитал. У нас, у котов, бухгалтерия строгая: минус один за степлер, плюс один за хвост, что ты не дёрнул. Пока ноль. Работаем дальше».
— Работаем, — сказал Макс и почесал кота за ухом. Барсик позволил. Целых четыре секунды.

Пятница. Публичные слушания в актовом зале управы. За два часа до них Верочка Гуськова из «Вечерних вестей» получила анонимное письмо с вложением и не спала с тех пор, как не спал город. За час депутат Карапетян получил такое же письмо и стал ходить по кабинету, как тигр в клетке, размером с его самообладание.
Зал был полон. Жители района, которых по расчётам Кряжа быть не должно, пришли в количестве, которое не подлежало расчётам: бабушки с пледами, отцы с детьми, подростки с плакатами «Ясени молчат, но мы — нет». Алиса сидела в первом ряду с папкой экспертиз. Кряж вошёл с лицом человека, у которого всё схвачено, и, раз увидев Верочку во втором ряду, лицом этим слегка поперхнулся.
Сначала выступал Кряж. Он рассказывал про «многофункциональный градостроительный комплекс», про «освоение депрессивной территории», про «вертикаль развития», и от его слов веяло бетоном и будущими парковками. Потом слово дали Алисе. Она говорила про колонию рукокрылых, документально подтверждённую накануне (Макс, Севастьян и фотоаппарат с ночной съёмкой сделали то, что не смогли сделать детекторы), про семь столетних ясеней, про две тысячи четыреста подписей, и в зале становилось тепло, как от батареи в январе.
Потом встал Карапетян. Он кашлянул. Поправил микрофон. И произнёс речь, которую он, судя по лицу, репетировал всю ночь, стоя перед зеркалом в галстуке:
— Дорогие земляки! Я всегда был за развитие. Но развитие начинается со слова "земляки". Поэтому я официально заявляю: я отзываю свою поддержку проекта строительства и вношу предложение — закрепить за территорией питомника статус охраняемой зелёной зоны с разработкой общественного пространства на основе... э-э... молодого перспективного проекта. Автора которого, — он посмотрел в бумажку, — я, между прочим, лично знаю и уважаю.
Кряж встал. Сел. Встал снова. Он хотел что-то сказать про «инвестора, который не простит», но в этот момент Верочка Гуськова поднялась со своего места и сказала громко, в затылок залу:
— А у меня есть вопрос. К вопросу о развитии. Эдуард Маратович, а что вы скажете о документах, которые сегодня утром вышли под заголовком «Кто заказал грязь на Заводской?» Мы опубликовали сканы в одиннадцать утра, но, кажется, вы ещё не читали. Занятой человек. Так вот: там переписка. И заключение. И платежи. Прокуратура, к слову, уже тоже читает — я отправила им первым делом.
Плотность в зале стала космической. Кряж сказал что-то про «подлог» и «профессиональную этику», но зал уже гудел аплодисментами, голосование было быстрым и убийственным: «за» — почти весь зал, «воздержался» — Клюквин, который потом объяснял, что просто боялся своего энтузиазма, «против» — один Кряж, голос которого, впрочем, никто не считал всерьёз, потому что в этот момент в зал входили двое мужчин с лицом, говорящим: «Эдуард Маратович, вам надо кое-что подписать, и лучше — в другом месте».
Проект парка «Ясеневый» утвердили единогласно. Алиса нашла глазами Макса, сидевшего в конце зала между Марьей Семёновной с Кексом и пустым стулом, на котором лежал поводок Атоса (собак в зал не пускали, но доберман дежурил у входа в статусе «личный охранник общественности», и это всех устраивало). Она не улыбалась — она сияла так, что экономка управы выключила верхний свет, решив, что хватило и народного.

Примирение состоялось в воскресенье. Макс купил тунца — не того, который «кусочки в собственном соку», а настоящего, мурманского, куском, потратил сумму, о которой Барсик знал точно по запаху ещё с порога. Он положил блюдце, сел рядом на пол и сказал речь, которую репетировал три дня:
— Барсик. Я был дурак. Не в смысле «в тот день», а в смысле «весь». Ты не железка и не исполнитель. Ты — тот, кто сделал всё это возможным, потому что в отличие от меня ты всегда знаешь, где настоящее, а где показуха. Я больше не отправлю тебя никуда. Даже за тунцом. Сам пойду. Будь я проклят, если... — тут он запнулся, потому что язык кота уже прошёлся по его запястью, шершавый и горячий.
«Замолчи, — сказал Барсик с набитым ртом. — Красивые слова — это тоже показуха, я в этом разбираюсь профессионально. Но тунец — настоящий. И то, что ты сидишь на полу в позе просителя, — тоже настоящее. Ладно. Мы квиты. Но учти: я всё помню. У меня, между прочим, память великолепная, я помню все свои двенадцать травм детства. Твоя — тринадцатая. И последняя».
Он помолчал и добавил — тихо, в блюдце:
«Кстати. Слушания я слушал из окна. У тебя получилось. Человек редко добивается, чтобы мир стал хоть чуть-чуть горизонтальнее. Горжусь, — и тут же, спохватившись, добавил с нажимом: — Но если это повторится вслух при свидетелях, я всё отрицаю. У меня репутация».

Свидание было назначено на субботу, в питомнике, у башни. Макс готовился два дня, и готовилась к нему вся окрестная агентура. Севастьян «обеспечивал погоду» — то есть следил, чтобы голуби-конкуренты не устраивали над скамейкой демонстраций. Клава заранее заняла спинку скамейки с видом «я тут случайно, я вообще мимо». Кекс передавал через Марью Семёновну пакет с пирогами «на дорожку» и напутствие: «Скажите Максиму Аркадьевичу, что я в него верю, но на всякий случай я буду следить из кустов». Атос прислал через Зиновия Палыча (теперь уже бывшего охранника, а нового заведующего складом парковой службы, получившего место от новой администрации) котлету «на дорожку тоже».
Алиса пришла с рюкзаком, термосом и пледом. Они пили чай на скамейке у башни, вокруг шумели ясени, внизу в молодой траве возилась совиная семья, а из конуса башни, как дым, вылетали на вечерний лёт нетопыри.
— Я хочу тебе кое-что рассказать, — сказал Макс. — Только сначала пообещай, что не вызовешь скорую.
— Обещаю позвонить сначала в скорую, а потом уже в отдел науки, — сказала Алиса. — Это мой максимум.
И Макс рассказал. Всё: про лабораторию, про энергетик Гоши, про молнию, про то, как он слышит. Про Барсика, который циничен и великодушен одновременно, как настоящие граждане. Про Кекса, который трус, но выходит на задание. Про Севастьяна, который майор разведки запаса, хотя официально существует как «сизый, нескладный». Про Атоса и Дюма. Про фикуса Фёдора, который дал ключ и просит поливать его по средам, в правый угол поддона.
Алиса слушала молча, не перебивая, только глаза её становились всё круглее и блестящее — как у человека, у которого рушится научная картина мира и на её обломках немедленно строится новая, гораздо более весёлая. Когда он закончил, она молчала ещё минуту. Потом достала из рюкзака огрызок яблока, положила на перила и сказала, не оборачиваясь:
— Клава. Ты всё слышала?
«Все слышали, — отвечал грач из листвы над их головами, и голос его был сытый и авторитетный. — Доложи ему, что я думаю про его легенду. Я десять лет знала, что он не просто так голубь. Голуби не бывают "просто так". А вот человек, который тебя, дура, с первого дня понимает, — бывает. Уважаю. Огрызаюсь, но уважаю».
Алиса медленно повернулась к Максу. В её глазах было то, ради чего, как выяснилось, и существуют свидания: смесь ужаса, восторга и полной, безоговорочной веры.
— Так, — сказала она хрипло. — Значит, я всё это время влюбилась в человека, который разговаривает с голубями по-настоящему. Мне нужно немного посидеть и... нет, всё, не надо посидеть. — И она его поцеловала. Ясени над ними качнулись одобрительно, нетопыри взвыли ультразвуком, Клава деловито улетела «доложить в штаб», а из кустов высунулась рыжая кисточка хвоста и немедленно спряталась обратно, потому что у Кекса был план наблюдения, и план этот не предполагал слёз счастья, от которых у чувствительных шпицев начинается икота.
Парк открыли в мае. Под «Ясеневым» — ясным, в прямом смысле, днём, с оркестром, который играл что-то народное, с ленточкой, которую перерезала Алиса, уже в статусе директора парка, и с речью Макса, который сказал всего две фразы: «Здесь будет тихо и людно одновременно. Это самое трудное, что умеют города» — и сел под аплодисменты. Атос ходил между скамейками в парковой жилетке «Зоопсихолог-консультант» (сотрудничество с бюро Макса «Карпов и компания, слушаем всех» сложилось естественно). Кекс носился по лабиринту из кустов с криком «я настоящий пёс, я всем это докажу!» и, надо сказать, доказывал. Севастьян занял новую скамейку у башни как личный пост и встречал посетителей словами: «Проходите, резидент. Содержание — не мусорить, настроение — не портить». Клава гнездилась над кассой и приучала кассиршу к мысли, что чёрные — с прибабахом, но толковые.
Клюквин, назначенный на должность начальника отдела газонов, впервые за шесть лет работал на свежем воздухе и расцветал не по дням, а по часам; он поливал клумбы и разговаривал с ними, и клумбы, между нами, отзывались.
Фикуса перевезли в администрацию парка, в кабинет к Алисе, где он стоял у окна с видом на ясени и, кажется, впервые за жизнь не был сквознякобоязнен. В первую же среду Макс пришёл его полить — правый угол поддона, как велено, — и, уже уходя, услышал в спину:
«...существо... большое... с... тёплой... рукой... скажи... им... всем... там... за... окном... большим... шумным... городом... что... мы... деревья... и... они... люди... всё-таки... из... одной... земли... просто... мы... растём... медленно... а... они... торопятся... пусть... присядут... иногда... рядом... я... подержу... тень... сколько... нужно... я... умею... ждать... я... дерево...»
Макс остановился в дверях, оглянулся на зелёное существо с лакированными листьями и сказал вслух, твёрдо, как клятву:
— Передам, Фёдор. Всюду передам.
А вечером, дома, Барсик лежал на подоконнике — на лучшем, как и было обещано, — и смотрел на закат, которым хотел делиться ровно до тех пор, пока не кончится тунец.
«Ну что, архитектор, — сказал он, не поворачивая головы. — Мир стал чуть горизонтальнее. У тебя есть женщина, у меня есть подоконник, у города есть парк. Практически утопия. По моим меркам, конечно. Подозреваю, что завтра всё снова пойдёт наперекосяк, поэтому предлагаю: спать. Утром понедельник, а понедельник — это вторник, который наняли, чтобы портить репутацию пятницы. Я это уже, кажется, говорил? Неважно. Всё, что важно, я говорю один раз. Спи. И запомни: ты всё-таки неплохой. Для человека».
Макс выключил свет и улыбнулся в темноту, где тихо тикали часы, посапывал кот и — где-то далеко, на карнизах и в парках, в конурах и на подоконниках — продолжал свою вечную, смешную и очень серьёзную ночную работу целый город, который если и не говорил, то уж точно слышал.

КОНЕЦ