Опора

 Драма в двух актах: кухня и департамент

Акт первый. Подмосковное утро

Кухонный стол залит мягким утренним светом. На плите тихо дышит чайник. Любовь Волкова-Пьянова, певица, актриса, женщина, чьи стихи приходят из воздуха, садится за ноутбук. Ее пальцы замирают над клавиатурой не от усталости, а от привычного уже глухого отчаяния.

Напротив, в кресле, сидит Василий Пьянов. Заслуженный артист России. Человек, чье имя еще вчера собирало залы в Америке и Европе. Теперь его мир сузился до размеров этой кухни, до теплых пальцев жены, за которые он держится во время их ежедневной прогулки с тростью, до шприца с инсулином.

Два с половиной года назад инсульт с тяжелейшими вестибулярными нарушениями выключил свет в его теле. Легочное кровотечение в реанимации, сильнейшие кроворазжижающие, потеря глотательного рефлекса. Любовь вытащила его. Она, правнучка хирурга, который когда-то спас тридцать тысяч жизней, о чем писал Ираклий Андроников, теперь по часам отмеряла мужу жизнь. Она, чьи гены от мамы, спасали недоношенных детей от самого рождения, билась за каждый глоток воздуха своего артиста.

У Василия — инвалидность второй группы. У него подмосковный полис ОМС. Он прикреплен к подмосковной поликлинике. По федеральному закону № 178 и Постановлению Правительства № 890 он имеет полное, неоспоримое право на бесплатный инсулин и расходники. Но в паспорте стоит московская прописка. И для чиновников в белых халатах этот синий штамп оказывается важнее болезни артиста и федерального законодательства.

— Они опять написали «обратитесь в Москву», — тихо говорит Любовь, поворачивая экран к мужу. — Будто Москва начинается сразу за нашим забором. Будто инсульт уважает границы субъектов.

Василий молчит. Он смотрит на жену. Он видит не сиделку, а ту самую женщину, в чьих жилах течет кровь спасателей. В их роду знают цену человеческой жизни. И сейчас эта цена —  инсулин,  за который заслуженный артист должен платить из своей пенсии, пока его жена пишет сороковое письмо в страховую компанию РЕСО.

Акт второй. Эпистолярный джаз

Ночь. Кухня превращается в штаб. Любовь пишет. В Департамент здравоохранения Московской области. В Министерство здравоохранения РФ. В Росздравнадзор.

Ее стиль — это не крик о помощи. Это холодная, выверенная проза , которая знает, как держать паузу. Она цитирует статьи законов, как ноты. Она прикладывает сканы справок об инвалидности, копию подмосковного полиса, выписки из реанимации. Она вежливо, почти ласково, объясняет департаменту, что закон не знает географии. Что прикрепление к поликлинике аннулирует географию прописки.

Она пишет о том, что ее муж — не «иногородний льготник». Он — гражданин России, прикованный к постели в десяти километрах от МКАД.

Ответы приходят на гербовой бумаге. Они напечатаны одинаковым, равнодушным шрифтом. «В связи с регистрацией в городе Москве... рекомендуем обратиться в поликлинику по месту жительства...»

Они даже не удосуживаются прочитать, что в поликлинику по месту фактического проживания они уже обратились, прикрепились и получили инвалидность. Вежливое, стерильное убийство надеждой.

Финал. Сцена на кухне

Любовь закрывает ноутбук. Подходит к Василию. Он спит в кресле. Она берет его  руку в свои. Та самая рука, которая еще недавно обнимала микрофон на сценах мира, теперь лежит в ее ладони беспомощно и тепло.

Она не плачет. Слезы — это слишком просто для правнучки хирурга и женщины, чьи гены  по маме, выхаживали недоношенных. Она целует его и идет в спальню. Достает из ящика старую тетрадь.

Ее стихи приходят неожиданно. Они не о судах, не об отказах департамента и не об инсулине. Они о том, как сегодня утром луч солнца упал на его голову. О том, как на прогулке он впервые сам, без ее подсказки, оперся на трость чуть увереннее. О том, что Господь, посылая ей этого мужчину, дал ей голос, чтобы петь, и силу, чтобы не опускать руки.

Она записывает новую строчку. Это не жалоба. Это либретто их жизни.

Инсульт забрал у артиста сцену, но не забрал у него достоинство. А у его жены — не смог забрать голос. Завтра она снова наденет пальто, возьмет трость, выведет мужа за руку в подмосковный воздух, а потом сядет писать сорок первое письмо. Закон на бумаге на их стороне, но за его исполнение приходится бороться каждый день.