Let it be, или Петля Мёбиуса Глава 12

    Глава 12
    Эхо Алёшкиной любви

    Благополучно возвращаясь к себе, Каспер роется в земле с энтузиазмом начинающего археолога и находит три белых гриба. Съедобные находки настолько к месту и выглядят замечательно — словно их разместили здесь по заказу отдела психологической поддержки населения — что я не спорю с провидением и забираю.
Дома выкладываю добычу на стол. Достаю из карманов смартфон, наушники, гарнитуру, флешки, брелок автосигнализации, убираю светодиодный значок — всё, чего в той эпохе не было и быть не могло. Считаю, что этого недостаточно, и решаю сменить гардероб. Снимаю модные брюки, футболку. Нахожу свою старую одежду без всяких надписей, чтобы не привлекать внимания. Надеваю однотонную светло-синюю рубашку с коротким рукавом, потёртые джинсы, простые летние туфли, что берёг для дачи.
Последние слова мы говорим вместе — я и моё отражение, мой двойник:
— Такие дела, Мишель.
Теперь я выгляжу как человек, идущий на субботник.
— На куда? — не понимая, спрашиваю я.
— Молчи и вникай!
Гляжу в зеркало: там парень — насторожённый, внимательный взгляд. Душа торжествующе поёт, ощущение неведомой опасности, и предвкушение возможного путешествия в прошлое настойчиво манит.
Отбросив мучительные сомнения и необъяснимые страхи, перемещаюсь: на этот раз уже один, без Каспера. Миную деревенскую улицу, обхожу наш дом и, затаив дыхание, шагаю к центру города. Тут близко, пешком минут десять.
— Да, знаю, знаю, — соглашаюсь я шёпотом, чтобы лишний раз не отвлекать блондина.
Он кивает, его зрачки расширяются — значит, он тоже ощущает напряжение. На пересечении улиц Мира и Железнодорожной тишина, людей мало, рабочий день. Провожаю оценивающим взглядом одинокий рейсовый автобус № 14, какой видел в ретро-фильмах; за ним, зверски тарахтя и подпрыгивая на выбоинах, пытаясь разогнаться, следует крохотный автомобиль марки «Запорожец». Машина, собранная из консервных банок, гнутых болтов и чрезмерного оптимизма.
Передо мной вырастает красочный плакат — полномасштабная карта города, на ней красным революционным цветом отмечены новостройки. Места, где сейчас располагаются «Кволити отель» и гостиница «Ломоносов сити», пустуют; нет вездесущих торговых центров, высотных офисных зданий, новых дорог, мостов через реку, расширенных развязок тоже не наблюдается. Зато легендарный театр Драмы, что у нас снесли, находится в полном порядке — невредимый, на прежнем месте, утопая в зелени, как сошедший с открытки.
Блондин глубоко вздыхает, вспоминая дивную атмосферу минувшего, залпом допивает остывший чай и, многозначительно посмотрев на меня, показывает пальцем в окно:
— Вот так, Михаил, я до сих пор не могу к этому адаптироваться, — и крутящимся жестом раскрывает перевёрнутую ладонь.
Ну да ладно, хватит эмоций, продолжаю. На пути городской сад, огороженный чугунным забором с пожелтевшей краской. Это не центральный вход, а калитка с противоположной стороны: покосившаяся, раскрытая створка, сваренная из проржавевших прутьев и уголков. Дотрагиваюсь ладонью до холодного металла — он шершавый. Переступаю высокий порог и сразу попадаю в летний сад, утопающий в зелени высоких деревьев в три обхвата.
Вскидываю изучающий взгляд: густые ветви тесно сходятся над головой, образуя приятную сень. Там свежо, сумрачно; вдали, где расходятся две тропинки, виден свет и просматривается праздно гуляющая толпа. Порхают беззаботные мотыльки, заливисто щебечут пернатые, ветерок приносит мелодичный колокольный перезвон, пушистые зверьки прыгают по веткам. Знай, Миша: тогда в скверах были белки, и, представь себе, их кормили с рук. Шагаю вперёд. Жадно всматриваюсь в незнакомый мир, всё хочу зарисовать эти карусели, качели с натуры.
Под навесом за прямоугольными столами играют в шахматы и беседуют несколько посетителей. В тени аллеи гуляют товарищи; из глубины сада доносятся низкие ухающие ноты бас-гитары, временами заглушающие звуки работающих механизмов, движущихся аттракционов. Огромный купол сверкает горящими огоньками, и в этом свечении есть что-то от детской мечты, а также от плохо изолированной электропроводки.
— «Окно Вселенной», где был пожар!? — бесцеремонно встреваю я в повествование двойника. — Точно, которое у нас переделали под овощной рынок в лихие годы, когда власти закрыли институт гравитации, а здание отдали ночному клубу.
— Да, дружище, он самый, слушай дальше: многие граждане в восьмидесятых разгуливают с дипломатами в руках, как важные резиденты; самые крутые с достоинством несут красочные целлофановые пакеты с картинками олимпийского мишки, сигарет «Космос», «Мальборо»; мелькают глянцевые снимки культовых актёров: чёрные усы Михаила Боярского, проникновенный взгляд Андрея Миронова. Особый предмет восхищения, ты не поверишь, — тряпочные сумки из грубой мешковины с трафаретами музыкантов: бородач «Demis Roussos», «Led Zeppelin», «Nazareth».
И вновь мне кажется, что прогулочные дорожки зоны отдыха напоминают тщательно подготовленную бутафорию к съёмке советской кинокартины. Но всё слишком идеальное, словно декорации к фильму, что снимают для одного зрителя — меня. Чтобы я уверовал в эту реальность?
Вскоре выхожу на небольшую площадь, где улочки неожиданно, как бы сговорившись, сходятся вместе, указывая на рекламную тумбу, стоящую в окружении трёх метровых гипсовых изваяний горнистов. Трубы их подняты к небу, но звук не рождается — только тени прошлого скользят по белым лицам. Читаю: 14:00 — конкурс «А ну-ка, девушки», 17:00 — тематический вечер поэзии «Любовь, комсомол и весна», 19:00 — «Танцы», играет ВИА «Ровесник». Сегодня новый художественный кинофильм «Генералы песчаных карьеров», дети до шестнадцати лет не допускаются. Завтра премьера — британская лента «O Lucky Man» (О счастливчик). Билеты на аттракционы — от 7 до 10 копеек; в кино: утренний сеанс детям — 10 коп., дневной — от 12 до 25, вечерний — от 25 до 35 коп.
Девушка с веслом подмигивает, будто посылает мне знак сквозь толщу лет. Показалось. Или нет? В этом мире уже ни в чём нельзя быть уверенным — размышляю я, продвигаясь по аллее.
За сплошной стеной тёмно-зелёной поросли поднимается высокий решётчатый забор, обнесённый проволочной сетью, по которой упорно вьётся декоративная лоза. Здесь укрылась и замерла до вечера большая концертно-танцевальная площадка. По кругу узкие сиденья; на деревянных опорах освещения висят предупреждающие надписи: «Не влезай — убьёт», «Смелость города берёт», «Экономь электричество». Под зелёной ракушкой на сцене, украшенной самодельной иллюминацией в виде покрашенных лампочек, идёт репетиция. Замираю, слушаю, как пять длинноволосых юношей репетируют «Алёшкину любовь». Музыка плывёт над парком, поднимается над городом, как старый забытый сон, что вот-вот растает. В конце аплодирую и двигаюсь напрямую по сильно заросшей дорожке к центральному выходу. Музыка ещё хранит в душе добрые, тонкие вибрации, и я уношу её с собой, как тайный оберег.
— Молодой человек, — женский голос обращается явно ко мне.
Вздрагиваю от внезапности.
— Не желаете испытать свои нервы? — оптимистично спрашивает полная женщина в цветастом платке, напоминающая сказительницу из фильма «Морозко», с красными щеками; убрав увесистый навесной запор, отворяет резные створки небольшого ларька. Красочная табличка над окном призывно гласит: «Касса № 5, „Ракета мира“». Рядом портрет Гагарина, на шлеме красными буквами: СССР.
— Всего за 9 копеек, — дама смотрит с той же хитрой улыбкой, что и гипсовая девушка с веслом, будто знает вселенскую тайну, неведомую человечеству.
— Спасибо, — как можно вежливей отвечаю отказом, пересохшим от трепета голосом, осознавая, что у меня и копейки в кармане не найдётся.
Впереди почти незаметно, торжественно вращается колесо обозрения, старательно перемешивая пьянящую атмосферу минувшего. Ритмично, как независимые метрономы, раскачиваются скрипучие лодки-качели, подвешенные в ряд. Вижу неясный силуэт, проскользнувшую тень в укрытие, воспринимаю случайное шевеление, мелькнувшее в кронах, как опасность. Сжимаю веки: что, если сейчас открою глаза — и всё это пропадёт, а я окажусь на пылающей лесополосе? Или, хуже того, в другом времени.
С такими мыслями миную кассу, подхожу к следующей — «Полёт на Марс». Радостная публика, трясёт входными талонами, взбирается на круглый помост, решительно становится спиной к высокому заграждению, фиксируется, предвкушая острые эмоции. Механизм надрывно скрежещет двигателями, начинает крутиться быстрее, поднимается почти вертикально. Стучащий звук сменяет равномерный гул. Участники демонстративно взмывают вверх и неизбежно падают вниз. Кажется, в любой момент они могут сорваться, но могучая центробежная сила крепко вжимает отдыхающих в надёжные металлические спинки.
А далее случается нечто необычное, устрашающее, совершенно загадочное. Внезапно один человек вылетает, как пуля из револьвера, уносится в небо, оставляет едва уловимый след.
— Ой! — невольно восклицаю я, наблюдая молниеносный полёт.
Мгновение спустя он врезается в маленькое облако и остаётся там. Содрогаюсь, оглядываюсь и осознаю: кроме меня, этого никто не замечает. И очень опасаюсь, что и я сам могу очутиться на его месте, отправиться на Луну. Меня охватывает паника. Хочу вскрикнуть, но собираюсь с духом и взираю на тающее облако. А окружающие спокойно следят за своими друзьями, смеются, ничего не замечая. С карусели доносятся взволнованные возгласы, девчачьи повизгивания.
Но как же так?
Возможно, и ты, Миша, когда-нибудь увидишь подобное чудо. Если такое случится, не бойся, взгляни вокруг на безмятежных граждан, сконцентрируйся на земных шумах, переключись.
А что, если этот индивид тоже странствует по эпохам? И природная система отторгает инородное тело? Взираю на тучу, в которую врезался незнакомец, — она исчезла. С ощущением неясности осторожно следую дальше, продолжая удивительные наблюдения.
В какой-то момент хочу вернуться. Но что-то не пускает меня. Может быть, повышенное любопытство или боязнь, что если уйду — этот мир исчезнет, как исчезло облако с мужчиной, как пропали все эти афиши, качели и гипсовые горнисты. Останется только пыль времён да эхо «Алёшкиной любви»…


Рецензии