Кирик Новгородец. 6. Вопрошание

6. «Вопрошание»

Усердно работая на своём новом поприще, в должности исповедника и принимая участие в церковном судопроизводстве,  он озадачился следующим вопросом: собрать наиболее часто повторяющиеся грехи, в которых каются миряне да монахи и дать им соответствующие епитимьи. Жизнь непредсказуема, только Богу свойственно всё предусмотреть. В его практике в общении с прихожанами, стандартных бытовых  случаев собралось так много, что Кирик не знал, как поступить, какое наказание дать в той или иной ситуации. Подолгу службы ему приходилось причащать, исповедовать, а так же утешать обиженных и наказывать обидчиков и нарушителей христианских заповедей. Он посвящал в схиму монахов по своему разумению, наказывал христиан, священников, монахов, если это было необходимо. Чтобы запомнить содержание бесед, он заводит дневник, собирает в него разные случаи из жизни горожан. Основным источником ответов на его вопросы становится Нифонт. «Вопрошание» вылилось в публичное произведение церковно-правовой и религиозно-поучительной литературы, претендующей на свод толкований для Кормчей книги.
«Вопрошание» должно было регламентировать практику церковных судов и вытеснять из обихода устаревших византийских прав церковного и императорского постановления, которые  именовались на Руси как «худые номаконунцы», а так же другие сомнительные канонические практики в границах новгородской епископии».
В «Вопрошании» Кирик выделил такие темы:
1. Вопросы богослужебной практики;
2. Отношение к причастию;
3. Пищевые запреты;
4. Присоединение к Православию «латинян», иноверцев и язычников;
5. Вопросы чистоты телесной и духовной применительно к посту и брачным отношениям;
6. Отношение полов у мирян и духовенства. Здесь Кирика была возложена обязанность отслеживать ненормативные поступки духовенства и сформировать средства воздействия на оступившихся;
7. Материнство;
 8.   Суеверия, двоеверия, астрологические прогнозы, взятые Кириком из книги «О злой судьбе».
Кроме перечисленных типов  вопросов встречаются и другие, и задавались не одному Нифонту. Работая с прихожанами, Кирик продумывает всё до мелочей: какие вопросы следует задавать, но прежде, как мотивировать выуживание откровенных ответов. В ход пускались любые сказки о наказании на том свете, если   скроешь грех и легковерные плохо образованные жёнки с лёгкостью предавали своих мужей, перечисляя их греховные поступки и половые извращения. И не важно, что её покаяние приводило к великой ссоре в семье, разводу или ещё чего похуже, главное, у Кирика были добытые сведения о вариантах человеческого грехопадения и на каждый из вариантов он испрашивал у епископа свою епитимью. С особым пристрастием он выспрашивал жён белых дьячков да священников. Уж им-то он спуску не давал.
     Первый вопрос, обращённый к епископу весьма неожиданный и несколько издевательский, но Нифонт стоически выдерживает этот отвратительный вопрос:
 –Если человек причастившись сблюёт?
Кирик слышит от Нифонта совершенно невозмутимый ответ:
 –Если от объедения или от пьянства, то епитимия 40 дней, если из брезгливости, то 20 дней…
 –А если блевотину после причастия съедят собаки – не унимался дотошный Кирик.
 – Тогда поститься 100 дней.
 – А за упокой так повелел служить сорокоуст: за 1 гривну -5 раз, за 6 кун -1раз, за 12 кун – дважды. За него пусть приносят и вино, и ладан, и свечи, и просфоры… а своё купленное вино удержи в корчаге, также и ладан, а за усопшего возьми особо.
(Одна гривна приравнивалась к 40 кунам).
В связи с упоминанием о гривнах, Кирик вспомнил о воровстве. Нифонт держал такой ответ:
 – О лихве. Если этим занимается поп, то скажи ему, что недостойно служить, если не перестанет. Если простой человек, то скажи ему, что это недостойно и мне будет грех, если промолчу об этом. Если не могут уклониться от лихвы, то скажи им: «Будьте милосердны, возьмите помалу, если дал пять кун – то возьми три.
То есть, на заповедь «не укради» смотрели сквозь пальцы.
Кирик мечтал обрести схиму, которая даёт право не выполнять ничьих приказов и заниматься своей работой. Он хотел никому не подчиняться и сесть за математику и астрономию. В связи с этим он подготовил намекающий вопрос:
 – Постригая монаха в схиму, не давай ему есть четырёх до восьми  дней.
Епископ поддержал:
 – Очень хорошо так поступать.
Я сказал владыке:
 – А ещё без схимы, но к старости тоже постригусь, может тогда я стану лучше, но я худ  и бледен.
Ответ:
 –А монахиням и монахам ни масла не есть в среду и пятницу, если поётся тропарь.
Кирик слегка удивился и зашёл с  этим вопросом с другой стороны:
 – А вот некий чернец покаялся у меня, можно ли будет вскоре постричь его в схиму? Или это не годится, постригать, будучи самому без схимы? Если ты мне повелишь, то было бы хорошо.
Нифонт был невозмутим:
 – Добро ты помыслил, чтобы, как сказал, к старости постричься в схиму. А для постригания монахов – на то ты и священник, и постриги его в схиму. Священство есть превыше всего, на то и существует освящение.
И я поклонился владыке челом.
– Я наслышан, что священники обсуждают как жить им с семьями и своими жёнами, а вот, скажи, отче, достоит ли попу своей жене молитву  творити?
 – Аже не будет иного попа близ, творите.
 – Что, если причастие год хранится для больных? – спросил  я.
Нифонт сказал мне:
 – В Великий Четверг откладывай Тело Христово на постные дни, содержи в посуде, доколе необходимо.
Кирик спрашивал Нифонта:
 – Можно ли дать причастие тому, кто в великий пост совокуплялся со своей женой?
Нифонт разгневался:
 – Учители вы в пост воздерживаться от жён?!
Я сказал ему:
 – А  если дети лезут друг на друга, не понимая?
 – В  этом, сказал он, мужскому полу до 10 лет нет греха, а о девицах не пытай, могут и раньше испортить себя – таковы у нас юнцы.
Сказал ему:
 – А  вот владыка, некоторые заводят явных наложниц, и рожают детей, и живут, как со своей женой, а другие тайно со многими рабынями – что из этого лучше?
 – Не добро, – сказал он, – ни одно, ни другое.
Теряя симпатию к язычеству, Кирик сомневался в том стоит ли воспринимать укоренившиеся в народе традиции как грех, поэтому не выстраивает вопросы с позиции призывов к немедленному искоренению всех проявлений язычества. Народные традиции – исходный факт. Кирик отлично знал традиции и ритуалы похорон, они были связаны с солнцем. Отголоски перешли и в христианские традиции, о чём и вопрошал Кирик. Со слов Нифонта так и выходило:
 – Если  зайдёт солнце, не следует хоронить мертвеца. Но следует так хоронить, чтобы было солнце высоко, и венец как бы, не снимается с него, ведь это последнее он видит солнце до общего воскрешения.
 – Если человек найдёт кости человеческие и закопает их?
 – Если кости мёртвых валяются, то великая мзда тому человеку, который погребёт их.
На следующей недели в мужской счастливый и богоугодный четверг, Кирик добился аудиенции с Нифонтом. Владыка любил мудрецов и максимально приблизил к себе молодого монашка. Сегодня ему дозволено было прийти в покои  Нифонта для бесед на философские  и богословские темы. Здесь  и продолжались  вопрошания.
Кирик сел в углу комнаты. Ему интересно было, как Нифонт раскроет смысл легенды о пророчестве:
 –Так говорит Господь Саваоф, будет в те дни: возьмутся 10 человек из всех разноязычных народов за полу иудея и будут говорить: мы пойдём с тобою, ибо слышали, что с вами Бог.
Нифонт улыбнулся и спросил:
 – Ну, а ты сам-то, как думаешь?
 – Пророчество о том, что все народы земные придут к вере в Бога Израилева. Так говорил Захария.
 Нифонт решил раскрыть секрет пророчества:
 – А  то, что в пророчестве 10 мужей берётся за ризу еврея – уже сбылось, было пленение и запустение, брались за ризу, лишились евреи властей своих,  теперь браться некому и не за кого.
Кирик спросил:
 –Иисус говорит ей (Елене): поверь мне, что наступает время, когда и на горе сей и не в Иерусалиме будете поклоняться отцу. Вы не знаете, чему кланяетесь, а мы знаем чему кланяемся, ибо спасение от иудеев. Это слово о Воздвижении креста?
Нифонт многозначительно помолчал, потом ответил на вопрос,  который считал значимее и который умолчал Кирик.
 –На Воздвижении Креста не следует есть рыбу чернецам, а бельцам – масло, а в другие дни, поцеловав крест можно всё, даже мясо. Если же хочет для своей защиты, или надевая на кого – можно целовать крест.  Целовать крест можно всем, кто ходит в Церковь, и Евангелие пусть целует.
 Нифонт смягчает наказание священникам и разрешает целовать мощи, даже тем, кто был с женой своей и ел и пил, но при этом ополоснулся до пояса. И попа, бывшего со своей женой, разрешено читать Евангелие, и есть антидор.
На этом вопросе общение с Нифонтом было окончено до следующего удобного случая. Работая над «Вопрошанием» в своей келье, Кирик «сгладил» вопросы и ответы и, получил ровный стиль рассказа от первого лица. В ходе переписывания всё же вопросы и ответы были разграничены, но остатки его задумки остались.
У Кирика появилась целая неделя для подготовки следующих вопросов. Добрую часть свободного времени он проводил в софийской библиотеке, что-то искал, пролистывал, возвращался уже к написанному и прочитанному, но что-то важное постоянно ускользало. Наконец, в духовном стихе «Список Иерусалимского знамения» он читает: «Ещё праздники почитайте, Воскресенье, Среду и Пяток, для того, что в Воскресенье Господь Христос воскрес из мёртвых, а в Среду совещаша жидове убити Христа, а в Пяток сотворил первого человека и в тот же день жидове распяша Господа нашего Иисуса Христа». Вспомнил он песню, где молодец жалуется, что засеян был в пятницу, а рождён в несчастный день в среду. Вспомнил причитания, которые часто слышал в детстве от женщин: «Мы с тобой, да свет спорядная соседушка, в бессчастный день во пятницу засеяны, в бесталанный день во среду вспорожены». Он запомнил эту протяжную песню, потому что хотелось выяснить, почему детей сеют и что знать вспорожить – опорожнить? Интересно, как переплетаются христианские и народные поверья! Он был рад, что есть точки соприкосновения двух религий.
Кроме книг по философии, Кирик любил листать запретную, как называемую «бесовскую» литературу. Ему нравилась всякого рода мистика, астрология, гадания, он даже пробовал манипулировать числами, предсказывая события. Это не то чтобы было смыслом его жизни, но для творческого полёта ему нравилось прежде «разгорячиться» мистическими фантазиями.   Кирик взял латинскую книгу «О злой судьбе» и зачитал Нифонту некоторые заповеди, которые совпадали с песнями, что пелись на Руси, всё сводилось к запретам половой жизни в женские дни. Если в воскресенье и в субботу и в пятницу ляжет человек и зачнёт дитя, то будет, либо тать (вор), либо блудник, либо разбойник, либо трусливый, и родителям епитимья два года.
 – А книги те сжечь, – ответил Нифонт.
Кирик кивнул головой и решил ввести его в суть следующего вопроса:
  –А  ещё скажу о том, что написано в заповеди Иоанна Постника об осквернении. Тот сказал, что если после причастия целоваться с женщиной, и любить не свою жену, или влагать язык в уста, или неистовствовать, или повергнув лечь на неё, и изыдет семя, или родильным удом прикоснуться, но не в то самое место ввергнуть, а семя изыдет?
Нифонт выпучил глаза, покраснел и приказал всех присутствующих удалиться.
 – Ты своими срамными вопросами не токмо меня, безбожников в стыд вводишь!
Присутствующие в замешательстве от такого вопроса и сами не прочь были сбежать и поторопились на выход. Потом Нифонт строго  посмотрел на Кирика и, повышая голос, возмущённо спросил:
–  Не уж-то у святейшего Иоанна Постника такое написано?
Кирик ничего не ответил, но кивнул головой, одновременно медленно моргая и улыбаясь. Нифонт понял и  с мягкой, но ещё презренной нотой в голосе ответил:
 – Если такое приключиться с каким-либо попом или диаконом – то отлучить его от службы на некоторое время, и пусть снова примет свой сан. Также и если сделает такое прежде своего поставления, то сначала дать епитимью, а потом поставить.
 – Отче, вопрошал не из любопытства. Самому совестно, а вот жёнки сами из богобоязни признаются, потом епитимью спрашивают. Она-то на всех едина! Почему я и спрашивал, может ли священнику каяться в грехах его жена? И тогда многие грехи сокроются, а ежели предстанет перед другим священником, то испугавшись Бога, но не мужа,  расскажет правду. Конечно, умные мужья да жены скрывают свою ночную жизнь, но в редких случаях признаются.
 – А ты бы в этих редких случаях намекнул, что они дураки.
Кирик  улыбнулся в знак согласия и спросил его:
 – Написано  в заповеди  Иоанна Постника, если кто украдёт то, как виновный в уголовном преступлении, пусть не приходит в священство.
 – Если будет крупная кража, и со стороны уладят мирно, но поставят сильную распрю перед князем и перед людьми, то не следует того ставить диаконом.
 – А если уладят и будет всё тихо да ладно? На такой вопрос нет ответа. Ответ дан на случай огласки воровства.
– А вот ещё вопрос: правильно ли я делаю, запрещая ходить в святые места не осознав тот поход?
 –Да, вокруг этого вопроса ведутся споры: с одной стороны – дело святое и богоугодное, с другой стороны… – он замолчал, подбирая нужные слова.
 – «Ходячи ести и питии» – подхватил его мысль Кирик.
 – Подметил хорошо, лучше не скажешь! Правильно делаешь, что запрещаешь.
Кирика интересовала бытовая сторона жизни паствы и служителей церкви. Он много толкует о пище, даже упрекает паломников к святым местам, что, де, разговляются, что разрешено для путников в пост. Для этого и путешествуют.
Кроме Кирика, Нифонта вопрошали  Савва и Илья – два священника, второй из них был мирянином и имел семью, но с их стороны вопросов было на порядок меньше, можно сказать, что вопрошание полностью легло на плечи Кирика. Часто они собирались в библиотеке, работая над текстом. Священнику Савве не давал покоя один вопрос к Кирику. Он несколько раз поворачивал голову в его сторону, открывал рот, затем с таким же успехом в нерешительности закрывал. Наконец, Кирик поймал его взгляд:
 – Ну-ну?
Савва осмелел:
  – В твоих вопросах весьма смело говоришь  о подробностях  половой жизни. Я знаю, что ты это взял у Иоанна Постника. Сам читал. Но мне бы было не ловко Нифонту делать подробный пересказ прочитанного. Но даже и это  можно как-то опустить. Меня волнует, как об этом признались на исповеди, откуда взяты такие подробности между мужчиной и женщиной? Вряд ли кто в здравом уме об этом будет рассказывать на исповеди. Тогда откуда взято? Личный опыт,  выдумка или чьи-то рассказы впечатлили?
Самолюбие Кирика было ущемлено. Он виновато и одновременно зло улыбнулся и решил добавить его мысли своими:
 –Мало того, епископ, можно сказать, глазом не моргнул, когда узнал автора, но возмутился, когда я назвал запрещённую  еретическую литературу.
 Он замолчал, сделав паузу перед ответом непосредственно на его вопрос: – А по поводу, откуда взято это всё взято у Иоанна, отвечу: существуют  дознавательные вопросы и убеждения, что, мол, не признаешься, Бог прознает и накажет, – но затем стушевался, испугавшись за свою репутацию,  и поправился:– на исповеди и не такое услышишь, сами выкладывают.
Читая Иоанна Постника, Кирик  стал особенно ненавидеть женщин, как ему казалось, но на самом деле  причина крылась в их недоступности. В своих сновидениях он будто падал в яму с дикими животными или видел себя в окружении с рябыми и страшными, забывшими стыд голыми бабами, они, тряся большими отвисшими грудями ползли на него. Ужас наводил  смеющийся и как пропасть открытый   чёрный  беззубый рот. Он просыпался от жуткого страха,  и  свято уверовав в своём женоненавистничестве,  осенял себя крестом.

Уже шесть лет княжил Святополк Мстиславович в Новгороде.
Осенью 1147  года он «со своею областью Новгородскою» отправился в поход на Суздаль, но дойдя до Нового Торга из-за распутицы, вернулся. Нифонт, узнал, что Святополк затевает недоброе, в следующем году поспешил в Суздаль для заключения мира  и был принят Гюрги (Юрием Долгоруким) с большим почтением и любовью. Нифонт освящает антиминс – плат на алтаре с вшитым в него кусочком мощей в церкви св. Георгия. Это стало неопровержимым вещественным доказательством заключения мира.
На самом деле Нифонту удалось отстоять кое-какие права жителей Торжка и новгородских купцов, но заключить мир с Новгородом Юрий Долгорукий  всё же, отказался.
До Изяслава в Киев быстро дошли тайные помыслы Нифонта, по причине которых он осмелел на выборном собрании в Киеве, отвергнув кандидатуру Климента.
Кирик упрекал самого епископа:
 – Зачем, отче, кличешь  на себя беду? Изяслав отомстит, но не отступит.
Нифонт был не приклонен:
 – Никому не велено нарушать закон матери нашей церкви. Тело моё погубит, но душу на откуп князю не дам.
Изяслав не верил в духовные религиозные и законопослушные порывы Нифонта, он понимал, что миром правят деньги и в 1149 году отправил Нифонта в заключение в Печерский монастырь. И теперь, неизвестно, сколько бы ещё просидел Святополк в Новгороде, но чтобы горожанам жизнь мёдом не казалась, Изяслав Мстиславович вывел оттуда брата. На княжение  отправил другого брата – Ярослава. Летописец справедливо и точно подметил: «а Святополка выведе злобы ради».  Так Киев всеми силами пытался удержать власть над непокорным городом.

Нифонт в сопровождении Кирика отправился в ссылку в Пещеры. Новгородцы по-своему отреагировали на исчезновение Нифонта. На рынке скоморохи под бубен да сопелки задавали народу загадку:
 Вышел Понур
Из-под Тура-града,
Спрашивает царя Кологрея:
 –Ты, царь Кологрей,
Не видал ли Кощея?
 –Был он в Гремя-граде
Ушёл на Пещеры.
Народ любил сочинять  складные комментарии, да всё ядовитые.
Для  Нифонта ссылка оказалась  приятным время провождением: он был дружен с Печёрским игуменом Феодосом и добровольно не раз оставался у него в гостях. По правде сказать, что ещё в свою бытность игумен новгородский Никита, который благословил Антония на строительство монастыря, тоже был затворником  в Печёрах за ересь.  Никита одинаково придерживался Ветхого и Нового завета. Долгими вечерами, в маленькой келье они с Феодосом долго спорили о вере, конце Света и Евангелии. Но друг Феодоса  новгородский епископ Никита давно почил и теперь радость философствования он разделял с Нифонтом. Кирик понимал, что сюда отправляют за ересь. Здесь он общается с братией, вопрошает  игумена Феодоса и записывает. С его слов рассуждения о том, неделя (воскресенье) праздник или нет, Кирик набросал для себя в черновик с надеждой «потом разберусь»: «И Феодос, рече, у митрополита слышав, писал – разве неделя (воскресенье) праздник». Феодос, лицо хорошо известное и близкое митрополиту, оказался человеком передовых взглядов, начитанный, знающий великих философов и риторов античности.
При новом митрополите Клименте, Феодос грек  продолжил борьбу своих предшественников за независимость. Вместе с Нифонтом они были в оппозиции к Киевскому митрополиту.
Кирик в сане иеромонаха  стал входить в число приближённых владыке лиц. Нифонт  понимал, что надолго оставил свой престол. Однажды утром он  призвал к себе Кирика:
 – Отправляйся в Новгород. Следи за казной, а ежели проворуешься, не обижайся, голова с плеч. Феодос свидетель, – и он указал  пальцем в сторону игумена. Поручаю тебе надзор за нижестоящим духовенством, особо за монахами, чтоб порядок был, ереси пресекать, наказание исполнять надлежащим образом и никаких поблажек.
Кирик и без того был уже в высоком сане исповедовал монахов и священников, постригал в монахи и схимонахи. Теперь, молодой иеромонах и регент имел право давать своё «добро» по греческому образцу на посвящение в монахи, следить за духовной и нравственной чистотой монашества, но и этого звания оказалось мало. Кирик, выделяющийся своим интеллектом, вошёл в свиту епископа, выступал, наряду с остальными в качестве юридического консультанта,  представлял его интересы в спорах о правах и свободах новгородской кафедры. Исполнять такую обязанность Кирик должен был в более солидном церковном звании, которое соответствовало, если верить слухам, должности хартофилакса, а по сути – секретаря епископа. Должность вбирала в себя обязанности архидиакона, эконома, нотариуса, разрешение на расторжение и разрешения браков, выбор кандидатов на священнические должности, в общем, стать правой рукой епископа, к этому можно добавить, что Кирик официально оставался в сане  иеромонаха. Казалось, завален работой, но в свите епископа находились и другие мудрецы, а должность Кирика могла носить номинальный и единовременный характер.

Насладившись общением с Феодосом в Печерском монастыре, Кирик, по пути останавливается в Киево-Печерской Лавре и предаёт своего духовного патрона тем, что пренебрегая иерархической субординацией, через голову добивается аудиенции с митрополитом Климентом Смолятичем, знатоком античной философии и представителем философского богословия. Встречу Кирика с Климентом можно назвать встречей двух умнейших современников, обладавших философскими знаниями. В своё время новоявленный митрополит  написал «Послание», в котором  опирался на таких авторитетных авторов как Гомер, Аристотель, Платон. В среде верующих он вызывал недовольство, особенно некий Фома считал увлечение мирской мудростью недопустимым и занятия философией категорически отрицал.
Кирику импонировало то, что Климент Смолятич был философом византийского образца и торопится пообщаться с ним, но это ещё не главная тема разговора. Будучи книголюбом, постоянно ищущим интересные книги, молодому иеромонаху удалось почитать неизвестно тем написанные пока апокрифы будущей запрещённой литературы «Палея Толковая на иудея». Ходили слухи, что и сам Климент прикладывал к написанию свою руку. «Да, конечно, если не причастен, то ведает и поддерживает в книжке любое слово», – размышлял Кирик. Он остановился от пронзённой его мысли: «Изяслав в обход Византии поставил Климента на должность митрополита и приказал переписать песнопения на наш язык. О чём это говорит? Может, переворот какой затевается, а может, не только княжеская, но и вера наша критики подвергнется? Что задумал киевский княже?» В раздумьях Кирик быстро, как и сам не заметил подошёл к Киево-Печерской Лавре. Он узнал, где находятся официальные апартаменты Климента и поторопился. В стенах величественной Лавры маленький человечек мерным неторопливым шагом в монашеских чеботах  тихо ходил от одной мозаики к другой, любуясь диковинной смальтой  изображающей библейские сюжеты. Наконец, ему навстречу вышел личный секретарь митрополита. Он остановился на почтительном расстоянии от Кирика и спросил гостя о цели визита, его вопрос гулким эхом отражался от каждой стены, будто не только он, но все изображённые святые хором вопрошали. Незваный гость незамедлительно ответил:
–Кирик из Новгорода, иеромонах и регент святой церкви Рождества пресвятой Богородицы, летописец Нифонта. Пишу «Вопрошания», хотелось бы выслушать и вписать в Кормчую книгу ответы митрополита Климента на мои недостойные вопросы.
 – На недостойные вопросы Климент отвечать не будет.
Кирик понял, что  опростоволосился и поспешил как-то разрешить это недоразумение.
 – Конечно, вопросы с моей стороны будут настолько достойны, насколько позволяет мне моя образованность, но ты ведь, не хотел сказать, что мы ним  в этом равны?
Секретарь улыбнулся, показал свои кривые зубы и прицокнул языком:
 – Это ж надо, какой  мудрёный гусь  из Новгорода залетел!
Кирик расцвёл в улыбке в ответ своему киевскому коллеге. Затем секретарь сделал серьёзный официальный  вид и заговорил на дипломатическом языке:
 – Сейчас  митрополит принять не может, – а дальше продолжил по-простому: – Погоди маленько.
Он скрылся за высокой скрипучей дверью, оставив гостя одного в огромном пространстве Лавры.
Кирик присел на маленькую скамейку, уставился  на Оранту и судорожно искал в своей голове интересные интеллектуальные вопросы.  Он вспомнил учение Иоанна Экзарха и решил задать вопрос: «Вот Пифагор описывал одну вселенную, другие говорили, что есть бесчисленные миры, как писал Демокрит, излагая в «Физике» древние представления о множественности. Аристотель утверждал то, что мир был всегда;  Платон напротив, говорил, что мир был не всегда… Рассуди, кто из них прав?» Его интересовала противоположность учения Аристотеля и Платона, он пытался найти точки соприкосновения, но осязательное естество в учении Аристотеля    и созерцательное нечто в учении Платона соединялось также плохо, как вода с маслом, вот хоть бы взять  их идеи о сотворении мира. Платон говорит, что материя  неповреждена, несотворена и безначальна. Будто бы и не Бог –Творец материи. Но приписывает сотворение направляющей идее. Не пойму, как должна выглядеть идея, способная создать мир из вещества, которое называется «Свет». Идея первична, материя вторична. У Аристотеля более понятно: мир сотворён из этих двух начал – материи и идеи, но вначале материя, потом  идея. Кто из них прав?  Господь вначале должен  видеть исходный материал своего творения. Конечно, я поддерживаю Аристотеля.
«Учение, которого из них нужно придерживаться», спрошу у митрополита. И конечно,  Климент соврёт, укажет на Платона. Надо бы ещё почитать, быть точнее в определениях, ну нет, этот вопрос с заранее предвиденным ответом я не задам. Я ещё ладно, а как Климент будет не готов? Нет, лучше что-нибудь о нашей вере, допустим, такой вопрос: почему Христос уничтожил смоковницу, в чём её вина? И ещё, в таинстве евхаристии Тело Христово есть можно, а пить мёд в честь Рода – грех? Или ещё хуже: сопоставить евхаристию с остатками дикого ритуала. Нет, не посмею замахнуться на такое, сана лишат. Какую ересь я несу!  Спрошу ка я о паломничестве в святые места, да ещё, кстати, притчу о горчичном семени».
Бог знает, о чём бы ещё думал Кирик, пока его мысли не прервал всё тот же секретарь, он  подошёл к Кирику и чётко скомандовал:
 – Следуй за мной – и эхо последовало, а вместе с ним и Кирик.
Просторная палата митрополита была светлой и чистой. Окна были хоть и слюдяные, но сквозь них было всё видно аки на улице. Кирик засмотрелся на это диво, пока довольный Климент не окликнул его:
 – Это чудо называется слюда.
Кирик будто проснулся. Он учтиво поклонился митрополиту:
 – Здравия  тебе, владыка –он помялся у двери, не зная, куда себя деть и почему-то сказал: – У нас тоже слюда, но у вас прозрачнее.
Напряжение было снято. Митрополит предложил гостю  сесть и сел сам напротив:
 –Ты пришёл из Новгорода задать мне вопросы для Книги Кормчих? Мне правильно доложил секретарь?
 –Да, это так, – и  представился: – Кирик, иеромонах.
Внешность Климента сразу бросалась в глаза: выбритые  впалые щёки указывали на его уважении к европейской культуре, а короткая, но аккуратно остриженная борода, окаймляющая усы и подбородок, указывала на принадлежность к восточной епархии. Высокий лоб и глубоко посаженные глаза смотрели на новгородца умно, с высоты своей начитанности. Во время беседы с Кириком Климент Смолятич показал себя знатоком греческого языка, что не удивительно для человека, хорошо освоившего византийскую книжность.
Кирик, не долго думая, а как Бог положит, решился на первый вопрос:
 – Скажи, что означают слова в 109 псалме:  «Из чрева прежде денницы родил тебя». Отсюда следует, что Сын Божий Христос был со Отцом прежде всей твари.
Митрополит оживился:
– К  этому Давид ещё прибавил, сказав в 101 псалме: в начале Ты, Господи, землю основал, и дела рук Твоих – небеса; они прибудут, Ты же пребываешь; они словно риза, обветшают… Ты же – есть, и лета твои не истощаться.
 – Я так понимаю: Бог вечен, его мироздание конечно, но дозволь мне сказать  интересное изречение Соломона: «Прежде творения бездны Я была перед Ним» почему так поздно вспомнили о мудрости?
 –Мудрость, как известно, изрекается словом. Иоанн Богослов, если ты его читал, говорил: «Искони было Слово, и Слово было от Бога; и всё через него было, и без Него ничего не было».
 – Бог един в трёх лицах, но здесь он один. А не арианство ли это?
Климент не ожидал от новгородского монашка начитанности, достойной уважения и уже подумал, как бы, не осрамить себя:
 – Посмотри как все движимые Святым духом, сказали то, что Святой дух внушил им говорить: Отец рождает предвечного Сына, соприсносущного и сопрестольного, и Дух Святой был во Отце и Сыном прославлен…».
 – Где Богоматерь?
 –Соломон сказал: «Премудрость создала себе храм». Мудростью он именует Сына Божия, а под храмом подразумевает святую, Пречистую, непорочную и безгрешную Деву, Богородицу Марию.
 – Как я понял, Христос был рождён дважды: от Отца, думаю, что как ангел бестелесный, потом от Марии в человеческом теле. И ещё вопрос: кого родил Господь, Адама или Христа?
Климент перевёл дух:
 – Да, именно так Христос был рождён дважды. Иные считают, что Адам –  Христос – потом сделал многозначительную паузу, отделяющую одну мысль от другой, и чётко сказал: запомни, Ветхий Завет иудейский, придерживайся и проповедуй Новый Завет с телесной девой Марией и её сыном Христом, сыном Божьим.
Кирик вспомнил, как сидел в своей келье с Софийском соборе и читал «Слово о законе и благодати» Иллариона киевского святителя.   Кирилл не переставал восхищаться умением литератора составлять аналогии в тексте, чтобы просто объяснять сложные понятия. Он на радости продолжил мысль митрополита:
 – Читал я у Иллариона, кто бы мог подумать, что для объяснения разницы  Ветхого и Нового заветов потребуются в качестве примера две роженицы: жена свободная Сара и рабыня Агарь.   Авраам, муж свободной Сары принёс от рабы Агарь сына и назвал его Измаилом. Сара вслед за рабыней тоже родила сына. И стал он благодатью…
Климент, улыбаясь от удовольствия общения с умным человеком, закончил легенду:
 – А Измаил по закону старшего был бы приемником, но остался лишь тенью.  Принёс же и Моисей от горы Синайской Закон, а не благодать, тень, а не истину.
Сейчас Кирику казалось, что они стали друзьями, единомышленниками, потому что с полуслова понимали друг друга, и он решился задать провокационный вопрос:
 – Веришь ли ты в конец Света? Кто тебе, отче, ближе: Платон или Аристотель?
Митрополиту этот вопрос явно не понравился и глядя прямо в глаза Кирику раздражённо ответил:
 – А никто. Языки все чешут каждый на свой лад. Это уже скоро станет предметом школярской риторики. И у того и у другого есть чёткие доказательства противоположных идей. Отсюда и маята нас, смертных.
В античной философии и в запутанной истории Ветхого и Нового Заветов разбираться уже не хотелось, тем более, что всем было понятно: много сказок и противоречий. Кирик видел по выражению лица митрополита, что тот может избавиться от него по какой либо надуманной причине,  и опасаясь задавать вопросы, на который не найдётся ответа, решил перейти на лёгкие, не требующие глубоких знаний. Эти вопросы вошли в «Вопрошание», хотя и  записаны были  так, на всякий случай.
 Кирик спросил о значении легенды о горчичном семени. Конечно, эта тема возникла не на почве обсуждения ботанических вопросов, и речь шла не просто о черной горчице, как о растении, из которого изготовляли масло и приправы.
 – А как бы ты понял притчу о горчичном семени?
Климент не обратил внимания на символическое значение, чего ожидал от него Кирик и ответил:
 – Из семени этого делают горькую приправу.
«Не хочет со мной идти на разговор. А может владыка не понял?» – подумал Кирик, «зерно самое маленькое, с маковое, так из малого вырастает большое. Для людей богословской образованности было понятно, что «зерно грюшное» – это символ веры во Христа».
Климент хитро посмотрел на Кирика, было видно, что он испытывает его уровень образованности и, увидев на его лице недоумение, и процитировал притчу наизусть, но вначале сделал замечание:
 – Правильно задавай вопрос, правильно спросить о «горюшном семени»,  –затем начал цитировать саму притчу: – «Иную притчу предложил Он им, говоря: Царство Небесное подобно зерну горчичному, которое человек взял и посеял на поле своем, которое, хотя меньше всех семян, но, когда вырастет, бывает больше всех злаков и становится деревом, так что прилетают птицы небесные и укрываются в ветвях его».Здесь говорится о горчичном семени, которое превращается в большое дерево. Как из малого семени горчичного вырастает большое растение, так и из малого слова истины Божественной вырастает вера в Сына человеческого, в собственное спасение по воскресению. И не просто вера вырастает, но с нею и надежда на обретение вечной жизни. Вот каково оно, зерно горюшное.
От Кирика звучит вопрос по поводу языческих ритуалов:
 – А если Роду и Роженицам крошат хлебы, это возбранять?
 И слышит ответ:
 – Где Роду и Роженицам крошат хлебы, сыры и мёд – возбраняй весьма, ибо негде написано: горе пьющим в честь Рожениц!
Кирик спрашивал, почему за упокой ставят чётное количество свечей, а за здравие – нечёт, а Клим молвил:
– Сколько хотят и за здравие, и за упокой, но без просфоры.
Кирик долго общался с  Климентом, много говорили о греческой и латинской философии то, что не было включено в «Вопрошание», ибо разговор не касался грехов человеческих  и наказаний.
По приезде в Новгород, Кирик заметил, как подчинённые Нифонту в св. Софии почувствовали облегчение и даже вольницу, и были  рады, что временно на его месте будет Кирик, всё же, свой, но надо сказать,  они сильно ошиблись. После общения через голову Нифонта с его врагом Климентом, Кирик предчувствовал большие неприятности. Он торопился хоть как-то выслужиться перед епископом. Временный надсмотрщик оказался жёстким и непримиримым поклонником канонических отношений, никому не давая спуску, выслеживал каждый шаг и, если этот шаг был, как говориться, не в ту сторону, следовало наказание. Кирик везде всё слышал и видел, пресекал любые еретические мысли, не давал никому впасть в прелесть. Горстка подчинённых, напуганных неожиданным поведением молодого иеромонаха, сидели по своим углам, не пытаясь даже собраться вдвоём, что и запрещалось изначально. Кирик и сам от себя не ожидал таких способностей к наведению порядка и сам был настроен против себя в таком обличии, но ему нужно было выслужиться перед Нифонтом, и даже заполучить схиму, а для этой цели все средства хороши.
Здесь, в Новгороде, Кирику пришлось вернуться к летописям, он записывал события задним приблизительным числом: «от Госпожника до Корочюна» или «Межи Рождеством и Крещением», или «преже жатвы», что не было похоже на любителя написания точных дат.

26 августа 1149 года Нифонт был освобождён из заключения Юрием Долгоруким. Мирный договор пошёл на пользу. Изяслав был изгнан из Киева, а митрополит Климент  ненадолго  остался.
Нифонт был зол на Кирика:
 – Как ты смел вопрошать самозванца? Не уж-то я бы не ответил на эти вопросы? А хоть понимаешь, как ты меня обидел? Ты мирно беседовал с моим прямым врагом, человеком, из-за которого я оказался в заточении. Думаешь, я тебе прощу?
Кирику пришлось выкручиваться:
 – Если ты отче, заметил, я ни разу не назвал его митрополитом, а просто, Климентом, как частное лицо. Или я не вправе общаться даже с частными лицами?
 – Он не частное лицо, он не законно занявший престол мошенник!
Он понял, что Кирик начинает оправдываться и что теперь он не скажет о Клименте ничего хорошего и что опять оказался в его полной власти и вот-вот начнёт петь ему  во славу, но жало ещё не спрятал:
  – Ну, что ты спрашивал, у этого светила византийской и греческой философии? – Нифонт заводился, зло выходило наружу и проявлялось в его остекленевших глазах.
Кирик не испугался и приврал в ответе Климента:
 – К примеру, я у него спросил: как понять легенду о горчичном семени? Он ответил: «из семени этого делают горькую приправу».
Нифонт победоносно засмеялся:
 – Дурак твой философ!
Кирик едва перевёл дух, как Нифонт опять взъерепенил:
 – Нет, скажи, за каким дьяволом ты предательски попёрся в Лавру к этому так сказать, «философу»?
– Я хотел узнать, настолько ли он начитан, как о нём ходила молва.
Нифонт отмахнулся:
 – Знаю, ужом на сковородке выкрутишься.
Кирик незаметно улыбнулся в усы, ему и самому нравилось, когда подчёркивали его конёк, но с другой стороны понимал, что схимы теперь долго не видать и что зря он так рьяно наводил порядки в св. Софии. Его улыбка как-то быстро перекосилась в трагический сарказм.  Нифонт был ревнивым и злопамятным. Было видно, что он не готов к беседам, Кирик, не дожидаясь, когда ему укажут на дверь, откланялся и поспешил к выходу.
Он не знал, какой ключик подобрать к Нифонту, чтобы тот смягчил своё сердце, но постепенно обида притуплялась. За это время Кирик старался не попадаться ему на глаза и выжидал официальной аудиенции. Он был готов, если ему укажут от ворот поворот, отправиться в Антониев монастырь. Он не жалел, о том, что беседовал с Климентом, и, пожалуй, единственный понял, за что Изяслава и Климента изгнали их Киева, сочувствовал им, а главное понял, насколько силён Ветхий Завет, поддерживающий чуждую славянам культуру с их божествами и традициями. Да, это вызывало недоумение и у Кирика. Вот в чём причина нежелания замены нашей веры на пришлую чужеродную религию. Вот почему Изяслав, осознавая, что сидеть в Киеве ему не долго, поспешил издать указ о пении на русском языке и почему самолично поставил митрополитом инакомыслящего Климента.
 Наконец, настал день примирения, когда в резиденцию были приглашены священники Савва, Илья и Кирик для вопрошания.  Он решил, что затронет трудный вопрос, на который редкий начитанный епископ может ответить. Вопрос касался заказных литургий, которые практикуются в Европе. «Тогда я прочитал ему, как от епитимьи избавляют 10 литургий за 4 месяца, 20 за 8, а 30 за год. Это – сказал – так написано, что выходит, когда царь или иной боярин согрешит и подаст за себя служить, а сам нимало не утруждается?
Нифонта этот вопрос не удивил и таким образом он показал знания европейских религиозных традиций, вопрос ему понравился, и он зло и лаконично со знанием дела ответил:
 – Это угодничество!
Кирик не стеснялся в выражениях, невзирая строгости этикета, пускал в ход свою эрудицию. Он, не дожидаясь ответа владыки, мог сам же, и ответить на свой вопрос. Иногда епископ с ним соглашался, иногда приходил в удивление от аргументации. Я спрашивал:
 – Можно ли дать причащение тому, кто не воздерживается от жены великим постом.
Нифонт ответил:
 –Что вы учите  воздерживаться от жены в говенье? Грех вам за это.
Кирик начал оправдываться:
 –Так написано, владыка; об этом есть в Уставе Бельческом, что хорошо блюстись, потому что Христов пост. Да и Феодор, я слышал об этом у митрополита и написал.
 – Не писал этого ни митрополит, ни Феодор.
Видно, что новгородский владыка был вспыльчив и обладал живым темпераментом. Кирик возмущал его указанием на разные церковные беспорядки, мол, нечего болото с бесами палкой бить и во гневе подчас запрещал дальнейшие расспросы. Если дело касалось священства, осквернивших свой сан пьянством, то Нифонт требовал тайный наказаний, чтобы не во вред. Паства не должна знать дурного поведения пастыря.
Надо сказать, что в целом, отношения владыки с Кириком складывались хорошо, несмотря на короткие приступы гнева. Это было как внезапный вихрь, после которого наступает затишье. Кирик по долгу службы часто встречался с Нифонтом и невольно узнавал и изучал его натуру для соответственного поведения в его окружении. Он ловил каждое его слово, и не только записывал сказанное, но и улавливал его настроение.
 В очередной раз Кирик обращается к Нифонту:
 – Можно ли есть птицу, удавленную в силках? Некоторые, слышащие о таких случаях от епископов, говорят, что пойманную птицу режут, выпускают кровь и потом употребляют в пищу.
Нифонт резко ответил:
 – Лгут! Этого не говорил ни один из епископов. Воспретить есть задохнувшеюся в силках дичь! – Он сделал резкое движение, выпучил глаза и посохом ткнул в пространство впереди себя.
Кирик рассказал происшествие из жизни владыки:
 – Однажды принесли ему тетеревятину для пира, а он приказал бросить её через тын и сказал при этом: «…, и причащаться нельзя, ея поевши».
Нифонт после этих слов удобно сел в кресло и довольно протянул, поднимая вверх указательный палец:
 –Во-от.
Вопросы заносились стихийно по мере того, как они добывались. Тем не менее, у Кирика как духовного отца были очень ясные ответы на вопросы, и было определённое этическое миросозерцание. Его представления сводились к следующему: на нашу землю явилась святая церковь, а нечистый человек может осквернить святыню. Кирик был на резкость брезгливым человеком и всё небесное видел чистым и непогрешимым, тогда как земное и даже естественное относил к отвратительной нечистоплотности. Он считает скверным больного человека, у которого гной и кровь изо рта. Его волнует с первых строк вопрошания блевотина от брезгливости, что само по себе и читается брезгливо. Кроме того, считает женщин нечистыми настолько ожесточённо, что Нифонт становится на их защиту: «а разве жена погана?»   По поводу греховности жён, владыка тоже их оправдывает:
 – В своей жене нетуть греха, не в грех положена своя жена.
 Навязчивой идеей Кирика становится следующее: очистить церковь от скверны и получить прощение за грехи. Вот в них и их исправлениях и видел основную проблему. Он задавался вопросами от большого греха до мелочей. Так он спрашивает:
 – А можно ли ходить в медвежьей шкуре?
Вопрос интересен тем, что медведь – священное животное для язычников и носить – значит принадлежать его роду.
Нифонт рассудил по-житейски и отмахнулся, мол, холодно зимой без шкуры. Вопросы не были лишены чувства юмора и даже некоторой издёвки, что иногда раздражало Нифонта.
Отношения между епископом и Кириком складывались как бы заново и постепенно. Кирик старался быть усердным и преданным сотрудником своего энергичного владыки. Теперь, собрав большой материал по «Вопрошанию», на следующий день он сел за систематизацию собранного материала. Здесь нет никакого порядка, текст разбросан небрежно.
«Вопрошание» создаёт впечатление целостного литературного произведения, где ярко показаны нравы язычников, современников Кирика, их жизненный уклад, воспитание и культуру. Перед читателем проходит целый ряд драматических и карикатурных образов горожан. Вылилось все это написанное в пришедшем на Русь из Византии литературном жанре «Вопрошания», представляющим из себя перечень вопросов и ответов и уходящим корнями в жанр античного философского диалога.

Епископ праздновал своё освобождение из заключения, но даже не мог предположить, во сколько была оценена его смелость и решительность ещё тогда на соборе в Киеве.
Летним утром посыльный принёс личному секретарю Нифонта  Кирику письмо, от патриарха Николая Музалона: «Слышахом, господине о твоем праведном страдании, иже бога ради страждеши противу Клима митрополита, иже без нашего благословления взял на ся Киевскую митрополию своим соизволением… и много от него досаждения злаго и укоризны претерпел еси. И ты, страдальче, и ещё терпе о правде бога ради и не пренезмогай от злаго аспида Клима и от его злых советник и будеши причтён от бога, брате, к прежним святым… Мир тебе отче, страдальче Христов…».
За отстаивание законной митрополии, в Константинополе Нифонту дают звание архиепископа и звание «святой» при жизни.
Нифонт оказался «королём» в своей вотчине с неограниченной властью. Он получил выгоду не только от Константинополя, но и от боярских переворотов, которые обратил в свою пользу.
Кирик на правах секретаря, прочитав письмо, пришёл в ужас: ему открылась история троеверия: Род, Моисей и Христос, причём, Род как бы стоял в стороне и наблюдал, как некто толкал Моисея вперёд, пытаясь затмить Христа, и Он, благодаря своему сиянию всё равно затмевал его. Кирик ещё раз прочитал письмо с целью узнать, кто жидам потворствует и по-стариковски ворчал:
 – Это  ж надо, Климента аспидом обозвать! Музалон, гадюка!
Итоги переворотов: князь теряет часть своих прав земли и доходов, которые теперь принадлежат софийской казне. Нифонт формировал более независимое положение церкви от власти, а городское управление стало выразителем интересов общины. Роль князя свелось к военноначалию.
 Новгородская церковь приобретает некоторую независимость от киевского митрополита, но становится зависимой от веча в поставлении епископа. Епископ делается главой новгородской республики, председателем «совета господ». Архиепископ хранитель казны, земель, обретает право суда и наблюдателя торговых мер, защищает права торговли с иноземцами в Новгороде.


Рецензии