Кирик Новгородец 5. Писал же в Великом Новгороде я

5. «Писал же в Великом Новгороде я, грешный монах…»

Как только потеплело, в Новгороде начал готовиться бунт. Бояре приглашали на стол Всеволода Мстиславовича, который не чаял вырваться и окончательно править в Переславля. Народ же напротив, хотел избавиться он этого князя, и просить на стол Святослава Ольговича.
Всеволод в боях проявлял себя не с лучшей стороны: давал противоречивые приказы и вместо мира получил ещё большие беды. Междоусобные войны беспокоили горожан и крестьян. Князья дрались между собой за каждый клочок земли, который приносил в их казну деньги. Вот и сейчас, собрались на поле брани воины сразу трёх княжеств – киевского, черниговского и новгородского. Нифонт не раз предупреждал и убеждал каждого князя о глупости затеянного кровопролития, что эти войны приводят к новым войнам и что надо всё решать миром. Когда же князья его ослушались и всё же сошлись на поле брани, туда  прибыл сам Нифонт, встал между ними и произнёс речь, устыдившую каждого из князей, и, конце концов, заставил их сложить оружие. На самом деле, эти события разворачивались не так героически, как старательно выводили на пергаменте летописцы, но как не крути,  миротворческий акт в этой истории Нифонт всё же, оставил. Кровопролитие было остановлено, да и то после смерти посланника Всеволода Мирослава. 

Совершая грех насилия над княжеской семьёй Всеволода, Нифонт поддержал народную идею и посадил на время в тюрьму князя и его  домочадцев для их же блага, и предложил  ухоженное жилое подвальное помещение на территории  св. Софии. Оберегали  княжескую семью тридцать вооружённых новгородцев. Под стражей  Всеволод  просидел с 28 мая по 15 июля. Народ опасался, что князь Всеволод со своим семейством   убежит в Переславль,  а если Святослав не прибудет, так мальца Владимира одного в залог оставили и более того,  новгородцы приняли его на стол  и единственного не отпускали.
Это и другие события подробно описывались. Новгородское летописание, велось еще с XI в. По поручению новгородского епископа Нифонта пересмотреть  политические установки прежнего княжеского летописания. Из летописи была изъята начальная часть «Повести временных лет» третьей редакции (до статьи 1074 г.) и заменена текстом «Начального свода», а оставшаяся часть «Повести…» существенно сокращена. Причина этой замены заключалась в том, что именно «Начальный свод» открывался предисловием, содержавшим осуждение князей, разоряющих Русскую землю поборами, упрекавшим их в «ненасытстве» и алчности. Этот тон предисловия как нельзя более подходил к политической ситуации тех давних лет, когда князь Всеволод Мстиславич был изгнан и Новгород стал республикой. Сам же Нифонт негласно стал во главе боярского правительства.  Князья с тех пор приглашались вечем, их роль  в управлении Новгорода становилась, существенно ограничена. В их обязанности входила защита от внешнего врага и решение прочих военных конфликтов.
Пользуясь  полнотой  власти без князя, Нифонта не устроили княжеские летописцы. Он решил  собрать грамотных монахов, устроить им экзамен,  а самых талантливых привести  в должность епископских летописцев.
Тёплым летним  вечером посыльный монашек от  Нифонта, добравшись до Антоньева монастыря, добился аудиенции с игуменом и, склонив перед ним голову, после приветствия смиренно пролепетал:
 – Я, грешный монашек Прокопий, с посланием от Нифонта, епископа нашего и величайшей просьбой.
Послание и просьба крайне удивили Антония, и он по-мужицки крякнул:
 – Слушаю.
 – Писарь нужен. Чтобы грамотным был, чтоб погодные записи делать умел, не вмешивался в политику, но мог дать хороший совет. Велено его забрать на вразумление, а пишет пусть, где хочет. – Посыльный потоптался, стесняясь продолжить дальше, но не решился и сочинил на ходу:
 – Нифонту нужен не просто писарь, а  начитанный человек.
– Так есть же княжеский летописец, чем не угодил?
 –Это не в моём разумении. Он собирает грамотных монахов,  потом даст им задание и  выберет кого на должность епископских писцов. 
Антоний понял, что нужен человек, умеющий писать достойно, достоверно и убедительно, а ещё знал астрономию. Он подумал: «пусть знает, какие таланты у меня водятся» и приказал послушнику Игнатию привести к нему Кирика. Через несколько минут, тот уже стоял  в келье игумена.
 – Воспринимай это как приказ или мою личную просьбу, – начал Антоний издалека, но получилось близко и как-то по домашнему: – сейчас отправишься в Софию  к Нифонту, сопровождающий всё тебе объяснит, да оденься тепло, горло не застуди, глашатый, – добавил он по-отечески.
Кирик сумел сдержать радость, Антоний не заметил, и это была ещё одна радость. Все уже собирались уходить, как настоятель вернул посланника:
 – Погодите, вспомнил! Игнатий, принеси настойку на берёзовом соке от простуды.
Послушник тот час принёс из погребка небольшую корчагу. Антоний торжественно передал его гостю:
 – Это для Нифонта, принимать по три глотка на ночь. Да передай от меня слова с наилучшими пожеланиями здоровья, силы духа и послушания паствы.
Гость взял корчагу, поблагодарил Антония и вышел из кельи вслед за Кириком.
По дороге посланник рассказал об оказии, случившейся с  княжеским летописанием, и Нифонт теперь хочет взять писарей под своё крыло. Он ещё обронил что-то  по поводу исправления  в летописи.
– У вас что, среди монахов своих писцов не нашлось, – ради интереса спросил Кирик.
 – Вопрос не в этом. Нифонту нужен человек, далёкий от политической жизни, такой, что бы ни вашим, ни нашим и ещё, чтоб начитанным был. Он любитель философских бесед.
Кирик выслушал посыльного и, узнав о переписывании истории города, приготовился не к святому летописанию, а к грешному делу святой церкви, осознав это, он  перекрестился но, несмотря на всё, был рад сближению с епископом. Кирик был наслышан байками о его  крепком мужском характере, и в чём-то он хотел быть похожим на него. Притягивала необыкновенно убедительная речь епископа, его начитанность. В мыслях Кирик часто сопоставлял себя с ним и находил даже общие черты характера. Он завидовал, если верить молве, способности Нифонта своими речами собирать около  себя людей, будто вокруг него мёдом помазано и одновременно удивительное умение держать дистанцию, и не доводить отношения с подчинёнными до панибратства. Как он так делает? Удивлялся Кирик.
Наконец епископ пригласил к себе писцов в свою резиденцию  и поручил пересмотреть установки прежнего  княжеского летописания.  Вначале он подумал о переписывании некоторых статей, но затем обратился с другим указом:
 – Сделать пересмотр всего летописного свода. Осилите?
 – Осилим с божьей помощью, – отвечали монахи нестройным хором.
На выходе монахов из епископской резиденции, он окликнул Кирика, тот по уставу обернулся, сделав поклон, и остановился. Нифонт сел за стол, облегчённо вздохнул, будто поймал добычу и спокойно заговорил:
 – Слышал я твой хор в Антониевском монастыре. Славно поёте. В нашей святой Софии такого нет. А голоса-то как подобраны!
Кирик стушевался, опустил глаза:
 – Мой грех, отче, не суди строго. Ходил по поганым игрищам, искал голоса.
 – Да я не о том, – отмахнулся Нифонт. – Правильно ты делал, что искал, пусть даже в таких местах, дело богоугодное, – он сделал паузу, посмотрел на Кирика так, будто решил загадать загадку: – можешь здесь организовать такой хор, певчие, поди, все городские?
 – Да, твоя правда.
 – Вот и хорошо, далеко идти не надо. Всё под боком.
Кирик немедля после разговора с Нифонтом разослал иноков по нескольким  знакомым адресам, где проживают певчие, те пошли за остальными, к вечеру все явились в св. Софию. Ему самому было интересно проверить звучание голосов под куполом собора.  Хор в полном составе собрался ко времени вечерни. В первое же воскресенье на литургии сопрано, тенор, бас и баритон в правильных пропорциях творили с прихожанами настоящее волшебство. Все слушали, затаив дыхание, глядя куда-то под купол, как будто под эти божественные звуки должен спуститься сам Господь, простирая к ним руки.
Кирик ещё несколько дней не мог подойти к работе над летописью и рад был заниматься хором как никогда. Он не верил, что грешное  пишется с божьей помощью,  однако, сослался  на то, что он человек подневольный и в один прекрасный день сел за изучение предмета своего труда. Он составил хронологическое пособие и начал основательный пересмотр всего княжеского летописания Новгорода. Еще несколькими днями раньше от секретаря Нифонта  получил  задание на переписывание небольшого фрагмента летописи, надо было заменить пару листов, изложив несколько другую  историю о Всеволоде Мстиславовиче. Место для работы  было предоставлено, и Кирик  сел за конторку. Он уставился на чистый пергамент, в голове не было ни одной подходящей мысли. Он искал первое слово, которое, как  надеялся, потянет за собой всю остальную статью, задаст ей основную ноту и слово потянется за словом. Да, «Вначале было слово», вот истина!» Он потёр руки, как бы стирая с себя плохие мысли, встал, прогулялся взад-вперёд по келье – это  был  его гимнастический ритуал, после чего опять с божьей помощью принялся писать. Он пытался что-то кардинально переделать но, похоже, всё сводилось к серьёзной коррекции текста. По велению властного епископа, Кирик, по сути, вмешался в историю Новгорода. Задуманный пересмотр фрагмента летописи писался быстро. Он не позволял историческим описаниям растекаться на словеса, по причине математического склада ума сокращал текст, оставляя одну суть. Наконец работа была  окончена в короткие сроки. Исторические события были представлены сухим документом.
«В 6644 году, в 14 году индикта, Новгородцы призвали псковичей и ладожан и решили изгнать своего князя Всеволода.  28 мая решено посадить его с женою, детьми и тёщею в епископский двор. Стражи охраняли их денно и нощно с оружием – 30  человек. И сидел 2 месяца. И выпустили из города 15 июля, а Владимира, сына его, задержали.
А говорили о таких провинностях:
1. Не заботился о смердах.
2. Зачем ты хотел сесть в Переславле?
3. Ты ушёл с поля боя прежде всех.
А кроме того много его вины: сначала он велел нам, как говорилось, заключить союз с Всеволодом, а потом отступить от него велит!
И не отступили от его, пока не пришел другой князь».
Новгородское летописание отличалось стилистической безыскусственностью, это естественным образом  сочеталось с простотой и «демократичностью» содержания, пишут по-деловому, суховато, избегая рассуждений и толкований. Более сдержанно излагают новости  о местных событиях, редко, но  упоминая о других русских княжествах. Летописцы других монастырей  переводят много пергамента, описывая в красках исторические, а то и  бытовые события. Даже о небесных знамениях, стихийных бедствиях, голоде, природных явлениях, как правило, дававших средневековым хронистам повод к мистическим рассуждениям.
Дописав последние строчки летописи, Кирик добился аудиенции с Нифонтом, бережно свернул пергамент и отправился в его резиденцию. Зайдя в просторную  келью епископа,  монашек склонил голову в поклоне:
 – Здравия на многие лета!
 – Да и тебе не хворать, – отблагодарил его Нифонт, – с  чем пожаловал?
Кирик решил,  обращаться к епископу официально, соблюдая этикет, но с ненавящевым намёком на знакомство.
 – Я, дьякон  и доместик Антоньева монастыря Кирик, если ты меня, грешного помнишь,  написал  недостающую часть летописи.
И далее, не  смея даже слова вымолвить, дрожащей рукой протянул епископу  исписанный пергамент. Кирик понимал, что если статья не понравиться, его карьере не начавшись, придёт конец. Для него сегодня  был судьбоносный экзамен.
 Нифонт взял этот уже исторический документ, повернулся к окну и замолчал. Кирик застыл в ожидании.
– Похвально, – заметил Нифонт через несколько минут после прочтения, – без лишней витиеватости, коротко и ясно по пунктам, – он прошёлся в полном молчании к своему креслу у стола с чудно выточенными ножками, внимательно посмотрел в глаза Кирику и наконец спросил: – Ну, а чем ты занимаешься, в своём монастыре?
 – Пишу, грешный, «учение о числах».
 – И что там?
 – К примеру, как вычислить пасхалии, другие математические задачки…
Уши Нифонта согревали учёные речи. Он уже давно хотел иметь в своей свите какого-нибудь  смышлёного  монашка, желая  сделать его своим летописцем, а тут сам пришёл.
 – Благое дело вычислять пасхалии, а ради чего  математические задачки?
  Кирик взирал мимо епископа  и  не знал, что ответить, наконец, сказал так, как душа захотела:
 –Просто занимался математикой, религиозных запретов не нарушал.
Нифонт улыбнулся:
 – С тобой, смотрю, не стыдно будет присутствовать на церемониях в Константинополе, в Киеве предстать перед митрополитом. Я так думаю, отныне будешь  меня сопровождать.
Он лукаво улыбнулся и спросил:
 – Не против?
 – Почту за честь, – сухо, но с  долей восторга ответил Кирик и, вспомнив, что нужно склонить голову, поклонился.
Как-то на неделе по надобности он зашёл в библиотеку, что при св. Софии. За столом сидел старец. «Да не тот ли это молодой когда-то монашек к которому я прибегал после уроков полистать книги?» Он вспоминал, как его зовут, но не смог и начал разговор с вопроса:
 – Ты помнишь отрока Кирсу, что приходил к тебе книжки почитать?
Библиотекарь обрадовался:
 – Конечно, помню, любопытный малец был. Да не ты ли это? – Он прищурился и приготовился ждать ответ.
 – Да, это я, был Кирса, теперь Кирик.
 – А  я, Василий, если забыл, напоминаю.
Деликатность библиотекаря подкупила Кирика. Старик, узнав, что собеседник увлекается астрономией, заметил:
 – Я уже стар, плохо вижу. В лето  шесть на три  десяте   под первым днём июня не записал солнечное затмение, не заметил, пасмурно было. Из Лаврентьевского монастыря получил известие, да толку с того!
 – Как же! Есть толк: как Солнце пошло, через какие города, насколько наполнилось тьмою, но уже всё кануло в лету.
Разговаривая, Кирик внимательно осматривал полки с книгами:
 – Много ли новых книг приобрели?
 – Много. Да больше религиозного толка. Печётся Нифонт о душе своей паствы, – Василий как-то неловко по-стариковски поднялся со стула, подошёл к книжной полке и коснулся рукой  корешка книги:
 –  Иоанн Постник пользуется в монашеской среде большим спросом.
 –Да, интересная вещица, она есть и в нашем монастыре.
Василий улыбнулся, кивнул головой и продолжил:
 –А ещё есть одна книжица «О злой судьбе»,  она, я так думаю, должна тебя заинтересовать.
Старик увлёк Кирика пройти вдоль самого последнего книжного ряда, будто прятал эту книгу от посторонних глаз, в первую очередь от Нифонта и указал пальцем вниз: – Вот!
Кирик потянулся за рекомендуемой рукописью с вопросом:
 – Почитать можно?
 – Я  не только поглядеть на неё тебя подвёл. Её можешь тайком взять в келью и почитать.
Кирик был счастлив. Он взял  запрещённую литературу и спрятал её в широкий рукав, и пока они говорили о политике, теософии, астрономии, книга согревала его мечту о прекрасном вечере за чтением.  Они говорили много, Кирик  смотрел в окошко, из которого часто наблюдал ещё, будучи школяром, за людской  суетой перед собором, видел себя, убегающего домой по этой,  до сих пор протоптанной дорожке.
Теперь Кирик часто сидел в библиотеке, склонившись над книгами, много и усердно  читал, что-то записывал.

19 июля 1136 года, в ясный летний день новгородский люд с крестным ходом встречал Святослава Ольговича. Он со своей свитой задерживался, и народ в долгом ожидании прятался в тень под деревья и строения. У дверей св. Софии вместе со своим хором и братией скучал и монах Антоньева монастыря болезненного вида худощавый дьякон и доместик Кирик. Разговаривать между собой монахам строго воспрещалось, тем более на виду у епископа. Они переглядывались, подавали свои знаки и символы, таким образом, украдкой общались. Кирик, скуки ради, посмотрел на небо и вдруг оживился: он увидел необычайно редкое астрономическое явление: солнце и убывающая 19-ночная луна. Надо сказать, что новгородцы умели и без мудрецов определять день месяца по возрасту луны. Такие лунные календари даже назывались народными в отличие от «книжных» или церковных. Побледневшая на солнце почти полная ночная красавица луна, лишилась своей собственной части, равной четырёхдневному серпу, что указывало на 19 число.  Невероятно! Оба светила – солнце и луна  присутствовали на торжестве, но главное, 19-е число книжного месяца приходилось на 19-е число лунного месяца. «Вот тебе и тридевятое царство в тридесятом государстве», – подумал Кирик. 
Вскоре толпа оживилась, все смотрели в сторону ворот Детинца. По всему было видно, что князь со своей свитой подъезжал к  собору святой Софии. Новгородцы рукоплескали, выкрикивали лестные слова, сравнивали его с ясным соколом, красным солнышком, крестили, благословляли на престол. Святослав остановился у входа в св. Софию, обратился к народу. После его вдохновенной, но короткой по-военному речи, хор Кирика  запел во славу новоявленному князю. Святослав ещё насколько минут верхом на своём белом коне погулял перед восторженной толпой, что-то выкрикивал, приветствуя толпу, после чего оруженосец забрал под уздцы молодого жеребца, князь спешился и со своей свитой и скрылся за дверью собора.
Кирик, возвратившись  в свою келью, с наслаждением описал положение Солнца и Луны. Какое редчайшее совпадение! Солнечный и лунный круг сошлись в одно время, в один  благословенный день!
Его охватила эйфория счастья:
– И вот что чудесно и дивно и памяти достойно! – Восторженно процитировал он фразу из  какого-то сказания, но подумав, предположил: «по-моему, это сказал Мономах».
Это чудо и диво он записал в Новгородской 1 летописи: «прииде Новугороду князь Святослав месяца  июля в 19 прежде 14 каланда августа в 3 часа дня, а луне небесной в 19 день». По астрономическим расчётам около 8 часов утра 19  июля 1136 года в Новгороде 19-дневная луна была ещё над горизонтом.
Вечером, уставший от суетного дня Кирик в своей тесной келье ещё был под ярким впечатлением уходящего дня. Икона Богоматери, на которую он сейчас смотрел в упор,  направила  его взор на стопку листов своего научного труда. Он решил запечатлеть небесное явление. «Сегодня в трактате я поставлю точку», – решил Кирик и вспомнил рассказ Могуты о римской традиции надгробных надписей в годах, месяцах, неделях, днях, часах.
Он  осмелился оставить и своё имя город, в котором родился, вплетая в нестандартное астрономическое  событие 19 июля 1136 года: Писал же в Великом Новгороде я, грешный монах Антонова монастыря Кирик дьякон, регент святой церкви богородицы при греческом царе Иоанне и при князе Святославе сыне Олега в первый год его княжения в Новгороде, а от роду в год тридцатый (да продлит  господь ему года). И ещё при епископе новгородском боголюбивом Нифонте. А от рождения моего до настоящего времени 26 лет, а месяцев 312, а недель 1354, а дней 9500 без трёх дней (т.е. 9447), а часов 113960 и столько же ночных.
Кирик вычисляет, сколько от своего  дня рождения прошло лет,  месяцев, недель, дней и часов до  даты, пожалуй, самой счастливой для учёного, как с исторической, так и с астрономической точки зрения.
Ему хотелось показать своей семье его первый научный  труд, он помнил обиду, когда отец махнул на него рукой, мол, ничего из тебя не выйдет.  Сейчас Кирик сел написать ему письмо, опровергающее  неверный  прогноз. После традиционного приветствия, с чувством укоризны обратился к отцу: «Ты мне не верил». Далее написал название трактата и подписался так, как это сделал в  Летописи в качестве доказательства своих способностей. Ульяна ту бересту хранила, часто перечитывала и плакала над словами: «Писал же в Великом Новгороде я, грешный монах…»
Кирик составил летописную статью о прибытии Святослава Ольговича в Новгород восторженно как наступление новой эры в политической жизни горожан. Смута в Новгороде закончилась тем, что просьба народа была удовлетворена. Нифонт не успел на радостях перекреститься, как началась очередная смута. Вопреки ожиданиям  новгородцев, княжение Святослава в Новгороде оказалось неудачным. Он был чужаком в тайно сложившимся клане бояр с Всеволодом Мстиславовичем. Они толкали его на княжение, и когда тот приезжал в Новгород, горожане восстанием выталкивали его обратно. Святослава тоже не носили на руках, даже сам  Нифонт недолюбливал его, особенно после одного инцидента с браком. Тридцатилетний Святослав посватался к 18-летней боярышне, обратился к епископу с просьбой обвенчать, но услышал отказ. Причина отказа состояла в том, что боярышня была замужем и отобранную от живого мужа жену второй раз с другим грех венчать. И всё же Нифонт в этой ситуации повёл себя по-божески и высказался довольно нейтрально: «Не достоить ея пояти». Он приказал обойти варварский поступок князя, и по Новгороду поползли слухи, мол, отказ венчания епископом вызван причиной родства князя и боярышни Катерины так звали его возлюбленную. Какого родства, близкого или дальнего, не уточнялось, грех, тем не менее, обретал интригующие очертания. Если поискать в истории боярской семьи, то родства вовсе не было, но, если захотеть, родственников можно найти и «на седьмом киселе». Князь обиделся на Нифонта, и быстро нашёл выход из положения: его с Катериной, обвенчал в домовой церкви более сговорчивый черниговский  священник.  Такое венчание новгородцам оказалась не по сердцу, и большая часть народа его не возлюбило. Этот поступок Святослава напомнил всё того же царя Ирода.  Кирик вспомнил свой грех уже с замужней Алёной и вновь, как много лет назад был солидарен с Иродом и со Святославом, и дивился, как  в жизни всё повторятся, и  стоит вроде как посередине между царём и князем с жёнами, и только он один без Алёны и  в монашеской рясе. А ведь так же хотелось бы!
 Серьёзный труд не делается сам собою. Упорство и усердие – не последние помощники, но от кропотливой работы, сидя в одной позе над летописью, разболелась спина, глаза слезились от перенапряжения. Он посмотрел в окно. Там была солнечная сентябрьская погода, захотелось немного размяться.
Кирик прохаживался по липовой аллее неспешным широким шагом и кожаными ботинками играючи подбрасывал осенние листья. Заложив руки за спину, он смотрел вниз и, в мыслях, кажется, что-то вычислял.
 –Кирик! – Окликнули его, – тебе письмо!
Он оглянулся и вернулся назад, навстречу бегущему к нему послушнику.
 В этот день он получил послание от неизвестного учёного-математика, которого с иронией называл «промузг» и «числолюбец»,но он, вероятно, был человек высокого ранга, потому что вёл с ним переписку инкогнито, «может, иеромонах, а может, и сам игумен?» – Думал Кирик и на всякий случай был с ним крайне вежлив. Известно, что письма приходили из Кирилло-Белозёрского монастыря. В корреспонденции неизвестный учёный касался разночтений в вопросах подсчёта поновлений земли, неба, моря и воды. Кирик его поддержал и изложил свои подсчёты от Адама, и указал на причину разночтений. Здесь учёный обратил внимание на «Шестоднев», где упоминаются поновления стихий, привязанных к всемирному потопу, но всё это он считал помесью греческой философии с современной ему ересью.
Кроме астрономических и календарных вычислений его увлекали задачки для школяров, но особенно обращал внимание на корреспонденцию, касающуюся нестандартных задач и с интересом поддерживал переписку с учёными-монахами, владеющими счёту на абаке. Они, в том числе и Кирик, делились остроумными задачками, и как подобает математикам, тексты их были рационально сжаты до нескольких слов. Одна из задач была записана на бересте: «Без двоу тридесяте ко сту во просемо. А в дроугемо: Р: бе четыре». Перевод: «Без двух тридцать к ста в простом. А в другом: сто без четырёх». Ответ: в первом случае -128, во втором случае -96.
Русские «числолюбцы» уже пытаются моделировать «симметричность» структуры чисел, вычисляя на абаке допустим, числа 96 и 69 почти волшебным способом: перевернуть выложенное на абаке число «вверх ногами». Кирик как «числолюбец» был в центре увлечённых вычислениями на абаке. В его поучительной манере в «Учении», он вполне мог принимать участие в составлении учебников математики для школяров, чем и занималась научная братия при монастырях.
Удачно складывались для карьеры Кирика дела: он постепенно   уходил из замкнутого бесперспективного Антоньева монастыря,  не забывал совсем, иногда по праздникам навещал со своим хором. Здесь, в св. Софии, центре Новгородской республики было больше простора для интеллектуального совершенства: библиотека, политические и религиозные собрания, поездки в другие города. Пригретый епископом, монашек помышлял и о карьерном росте. Поговаривали, что своё «Учение» он написал, имея замысел получить должность эконома, вот и демонстрировал, дескать, свои математические способности и карьерная лестница повела его вверх.
Нифонт произвёл дьякона Кирика в сан иеромонаха, что соответствовало званию священника. Теперь ему было дозволено исполнять все церковные службы, куда входила исповедь и евхаристия. Он старался ревностно исполнять обязанности исповедника мирян и монахов. Его всерьёз озаботило повышение в сане, чего он от себя и не ожидал, нет, конечно, ожидал, но не полагал, что это станет главной целью его жизни.
Вечером Нифонт сидел в Софии, в небольшой келье с наглухо закрытыми окнами и дверями, опасаясь разъярённой толпы. Дьячки да монахи, которые покрепче, вооружившись дубинами да вилами, дежурили у двери. Один Нифонт был спокоен: после мягкотелого Иоанна, народ на него не пойдёт, народ чувствовал его властную руку. Он пригласил к себе Кирика для разговора. Молодой священник знал, что для него это своеобразный экзамен и его надо выдержать достойно, чтобы войти в высшую церковную свиту. Нифонт сидел в роскошном кресле, вцепившись руками в подлокотники, и делал вслух критические замечания, обращаясь к воображаемому князю:
 – Негоже в подконтрольном тебе городе свояков приживать, – возмущался Нифонт, – вот  первопричина конфликта. Скажу больше, посадские да бояре  настолько в деньгах купаются, настолько разбаловали своих родственниц  женскими цацками, что вообразили себя царьками. Бают, что сестра Завида Нежка упреками  заявляет, что не будет считать себя ему сестрой, если не будет выполнен её заказ.
Кирик плохо  откашлялся и хриплым голосом с иронией  добавил:
 –Попадись мужик на такую красавицу, в монастырь сбежит.  Да, а мятеж будет ещё долго, пока не придут князья из другой княжеской ветви.
 – Боюсь, что и это не спасёт. Мятежный народец! – Нифонт смотрел куда-то сквозь стену, кивал головой в знак согласия и продолжал: – Одно утешение: все согласны на посадничество Судилы  Иванковича. А князей, что с нашими боярами перекумились да свояками стали, гнать со двора.
Нифонт видел, как Кирик любую ситуацию умно раскладывает, сразу видны причины и последствия, обходит стороной в беседе то, что касается церкви и что неплохо, если бы он стал его советником.
Полностью отдавшись своим сладостным творческим помыслам, Кирик работал в своей келье,  но его спокойный и кропотливый  труд тревожили мятежи.  Они волной прокатилась по всему городу.
«Любовь» к князю сытыми боярами не заставила себя долго ждать. В том же году на Святослава было покушение сторонниками изгнанного Всеволода Мстиславовича. А было так: собралась братчина во главе с князем, и гостем пришёл лазутчик от сторонников Всеволода. Его узнал княжеский оруженосец Гришка и тут же скрутил ему руки и отвёл к князю. Он взял в плен и без того сдавшегося гостя. Оруженосец не хотел больших неприятностей ни себе, ни врагам.
 – Княже, будь осторожен, не ровён час шальная стрела тебя догонит.
 – Тебе откуда знать?
Договорить лазутчику не удалось. Эта стрела досталась ему.
Воины Святослава быстро оседлали своих коней и погнались на поимку того, кто стрелял. Одного из воинов ранило, но по глупой подсказке самого убийцы, был обнаружен, пойман и доставлен Святославу.
 –Ты почто убить меня хотел?
 –Прости, князь, человек я подневольный приказано, мне теперь смерть, хоть с твоей стороны, что со стороны Всеволода. А коль решите меня жизни, так сам виновен – он встал на колени перед Святославом, наклонил голову и приготовился к отсечению головы.
Святослав понял, что на его жизнь покушались новгородские бояре, желавшие видеть на престоле Всеволода.
В результате переворота в 1136 году князь Святослав лишается своих доходов и земли. Все владения с казной перешли к новгородскому епископу. Нифонт, добравшись до власти, не хотел видеть на столе ни одного князя, невзлюбил первого, после переворота назначенца на Новгород – Святослава. От князя Нифонт добивается для софийской казны устава о десятине, регулировавшего доходы в пользу церкви, но «Устав Святослава» ущемлял аппетиты епископа и был составлен к выгоде князя. Здесь указывается, что «князь и ин кто сильны новгородцев», но не называется епископ по понятным причинам, выгодным Нифонту. Устав Святослава был составлен в епископской канцелярии по признакам времяисчисления по индиктам – «В лето 6645 индикта 15». Запись делал Кирик. Внутренне он сопротивлялся самовластным законам Нифонта, но писал. Устав был продиктован интересами владычного двора, а не князя. Нарушителю устава угрожает кара от пострадавшего. Например, в купчей Благовещенского монастыря Антония Римлянина угрожает «мати божия», в уставе Святослава угрожает София. «Устав» Святослава, таким образом, можно назвать одним из завоеваний епископа, в котором князь проиграл, благодаря перевороту 1136 года.
Независимо от «Устава», конфликт между ним и новгородцами нарастал, началась междоусобная война. Посадский Костянин Микулчич и знатные бояре к нему примкнувшие, бежали к Всеволоду с просьбой вернуться на Новгородский престол. В самом Новгороде начались столкновения противников и сторонников княжения Святослава. Причиной тому послужило противостояние сторонников Всеволода. Они перекрыли пути караванов купцов с хлебом, и начавшийся голод в Новгороде спровоцировал бунт. Святослав решительно выступил, на вече, чтобы объяснить ситуацию и угомонить народ, но его речь была мягкой и неубедительной. Народ продолжал возмущаться, князь был бессилен что-либо предпринять. Новгородцы обыграли эту ситуацию в свою пользу: дома сторонников Всеволода были разграблены, гривны в сумме 1500, которые шли на содержание воинов были изъяты «даше купце крутиться на войну». Тогда же прошёл слух, что, де, Святополк идёт на Новгород, Всеволод скончался в Пскове и теперь Новгород осиротел. В связи с этими событиями, жену Святослава посадили в Варварин монастырь, сам князь 17 апреля 1138 года был изгнан из Новгорода, его схватили смоляне и стерегли в Смядыни, с посадским и его братом, пока не разрешится спор между киевскими и черниговскими князьями. Святослава отправили в Чудь, а бежавших – посадского Якуна Мирославовича с братом Прокопием поймали, привезли в Новгород, раздели догола, и в чём мать родила, сбросили в Волхов с моста. Оба уцелели и заплатили в казну 1100 гривен.
 И, несмотря ни на что, в Киеве решено было отправить на княжение в Новгород опять Святослава Ольговича. Сам князь не был в восторге от назначения на новгородский престол.
Нифонт был опечален: недолюбливал он Святослава: мягок и бескорыстен. С таким характером в князья не годятся. Свербела на душе и женитьба на молодой боярышне. Он смотрел в окно сквозь причудливо кованую решётку, голуби мирно ворковали на подоконнике.
 – Яков, позови-ка мне Кирика, – обратился он к послушнику, – а сам ступай, погуляй где-нибудь.
Через насколько минут Кирик вошёл в опочивальню Нифонта и сел в кресло по молчаливому указанию владыки. Нифонт любил общение с Кириком, он будто набирался силы, общаясь с молодым учёным.
 – А что говорят в вашей еретической среде, скоро ли конец Света?
Кирик на слове «еретик» перекрестился.
 – В чём грешны книголюбы?
 – Не принимаете вы византийского летоисчисления, всё заритесь на языческий март, вот, читай, что написал один из вашей братии в нашем же, Софийском соборе! – Он раскрыл летопись и зачитал: «начаток же сущих богослужебных книг в первые сентября месяца есть, в тот бо день начаток всего лета ради вин Греком мниться». – Он посмотрел в лицо Кирику, будто  эти слова перевернули мир, затем отвёл взгляд куда-то в пространство и на повышенных тонах закончил,  как съябедничал:  – а первое сентября «лето-продавцем» кличут.
Кирик сидел недвижно, не смея спросить: «уже ль ради вина греческого церковь продалась?» Потом вслух сам себя поправил:
– Не может наша святая церковь за вино продаться. Это дело купеческое.
Нифонт сидел угрюмо и молчал. Найдя поддержку и оправдание в лице молодого монашка, он успокоился, затем его грудь как-то легко по-молодецки вздрогнула:
–Так что там, с концом Света?
Кирик будто перепрыгнул через пропасть и угодил, как говорят, в свою тарелку:
 – Промузги болгарские, те, семитысячники, которые верят в конец Света через 7000 лет, посчитали, что это случиться в 1492 году. Предвещают войну, мор, всякие бедствия. А ещё слышал я такую байку, что они дату рождения или смерти находят не так, как у нас от Сотворения мира или Рождества Христова, а счёт ведут от конца света, я даже предположил, как, допустим, о рождении пишут: «рождён 345 году от конца Света».
Нифонт выпучил глаза:
 – Интересно, – но после спонтанного удивления, одумался: – сплётки всё это, а ты от себя, как думаешь?
Кирик самодовольно фыркнул:
 – Я тоже никогда не встречал таких записей, но решил проверить дату конца Света семитысячников и нашёл в их подсчёте ошибку, а всё потому, что не учитывают високосных дней, да боятся деления как нечистого. Я пересчитал и вышел на 1470 год.
Нифонт рассмеялся:
 – И сколько лет себе убавили, сильно омолодились?
Кирик тоже смеялся:
 – Поди, на два десятка с хвостиком. – Он немного помолчал, как бы делая переход на другую тему, затем продолжил разговор: – Не суди строго, отче, но я тоже поддался прелести предсказания и подсчитал, что в 1212 году произойдут в природе какие-то ужасные события, но конца Света не будет.
 – Сам-то веришь в конец Света?
 –Думаю, если Бог сотворил, то в праве и уничтожить. Неисповедимы пути Господни.
 Он смотрел в пол, неслышно бил пальцами о подлокотник, делал вид, что что-то знает, но сомневался, говорить ли? Наконец, решился:
–Согласно учению Пифагора, числа бесконечны, тебе ли не знать? В природе, происходит всё так, как задумано Творцом.  Конец Света надо понимать, как конец одного цикла и начало следующего. Если будут какие-то бедствия, война, мор, это всё зачтётся нами как расплата за грехи наши, но не как конец Света. Бог может указать дату для устрашения своей паствы, а там, может солнце светить и благодать будет на всей земле.
Нифонт был настроен на долгий приятный разговор:
 – Был у нас в Новгороде игумен Никита, тот, который благословил Антония на строительство монастыря, так вот он, будучи иноком Киево-Печерского монастыря, занимался астрологией и предсказал в 1078 году смерть князю Глебу Святославовичу. Сбылось. – Он помолчал немного и, не зная для чего, а может из добродушия добавил: – дружил этот Никита с Антонием.
Нифонт знал учения Пифагора и когда был молод, оптимистически не верил в конец Света, сейчас на склоне лет уже сомневался и не знал какую позицию выбрать. Всё же, подавать дурной пример – впадать в еретическую прелесть бесконечности чисел и законов Вселенной не хотелось, и решил поменять тему. Сидя в креслах он молчал, что-то чертил по полу посохом, будто выковыривал оттуда тему для разговора:
– Правильно себя ведёт Святослав, что думаешь?
Кирик хотел было сделать озабоченный вид, но его растерянный взгляд, казалось, искал пристанища, но понимая, что не получится отмолчаться, ответил по закону классической риторики вопросом на вопрос:
 –А что душа смертного чувствует, оказавшись в Аду?
Нифонт смотрел куда-то в пространство как-то немного стыдливо, будто именно он загнал Святослава в Ад и теперь не знает, каяться или нет. Кирик то ли со зла, то ли из милости сам ответил на свой вопрос:
   – Душу свою и своей семьи спасает. Покушение на него было, значит кто-то из новгородцев, а может из самого Киева хочет от него избавиться. Какие мудрецы его опять поставили вот сюда же на княжение?  Явно из желающих расшатать Новгород и уничтожить князя.
Нифонт вздохнул:
 – Сочувствуешь, значит. А вся нелюбовь к князю из-за его брака на Катерине. Ты там, в летописях не очень расхваливай князя, далеко ему до княжения. Духом слаб.
Кирик молчал и кивал головой.  Он симпатизировал Святославу, да и любой княжеской власти, приветствовал старые порядки с единой системой правления. Он был на стороне сильного государства и знал из рассказов, как после смерти Владимира Мономаха Русь распадалась на мелкие княжества. И сейчас опасался, что  Нифонт в разговоре  «разойдётся», будет плохо отзываться о Святославе, а  усугублять нарастающий конфликт не хотелось. Епископ понял, что Кирик далеко не глуп и не будет поддерживать его не чистоплотную политику, но сейчас он не хотел отпускать своего собеседника:
–А много сил и разумения надобно, чтобы утвердить христианское учение в душах паствы, чтобы не было такого: церкви стоят и егда бывает год молитвы (время, положенное для молитвы), мало людей приступити  в божий дом.
Кирик немного подумав, ответил:
 –Согласен. Не желает наш народ креститься, хоть из других стран паству приглашай!  – Но  тут же спросил: – Оже  будеть какой человек и крещён в латинскую веру и восхощет приступити к нам?
 – После священнодействий эти лица достойны причастия. Язычник же совершивший любой грех, кроме убийства, но крестившийся, даже получал возможность стать священником, были такие, – убеждал Нифонт. – Чтобы в церковь был приход, нужно священнику найти путь к сердцу каждого прихожанина, стать примером нравственности и благочестия.
Кирик понимал разницу между примером благочестия и примером из жизни: пьянство среди паствы было не столь постыдным, как  пьянство в среде священников и монахов, на что лицезрела иногда трезвая паства. Захлопнув за собой дверь, он прыснул смехом и перекрестился. Уходя в свою келью, думая об этом, он устыдился и прикрыл рукой лицо, будто это происходило с ним и на людной улице. Ему хотелось не думать об этом и успокоиться. Кирик ещё в юности обладал независимостью суждений, и чем старше становился, тем ярче проявлялась эта черта. Он умел идти наперекор укоренившемуся мнению и умозаключению. Нестандартность мышления подкреплялась влиянием демократических порядков воспитавшего его Антоньева монастыря.  Не смотря на молодость свою Кирик своей учёностью, в своей среде получил признание и уважение. Дослужившись до иеромонаха (священника), учёный прижился на новом месте в Новгороде, его мечта о повышении на службе сбывалась.  Он старался проявлять озабоченность в своей работе, но не позволял лесть, считая, что она уничтожает человека как личность и это не сулит ничего хорошего, и ещё старался не мелькать, не лебезить часто перед вышестоящими чинами, лишний раз ничего не уточнять, не переспрашивать, демонстрируя собственную самодостаточность.
Кирик практически не выходил без надобности из кельи. Он тщательно знакомился с летописями, которые надлежало переработать. Задача стояла глобальная: принизить роль княжеской власти и возвеличить власть епископскую, но события оставить исторические. Листая новгородскую летопись, он нашёл запись о затмении 1124 года, вспомнил этот день, когда наблюдал за полным солнечным затмением. Он вспомнил себя бесшабашным подростком, и его лицо расплылось в улыбке.
Мятежи в городе, едва прекратившись, возобновились. Посадский Костянин Микулич баламутил весь Новгород, преследуя свои и личные цели: он хотел видеть на престоле князя-свояка, за которого он выдал свою дочь несколько лет назад, этот-то союз и стал первопричиной мятежей.
В 1140 году причина была найдена. История этой причины начиналась ещё со свадьбы в 1130 году Всеволода Мстиславовича на племяннице Костянина Микулича. Дети Всеволода являлись его внучатыми племянниками.  Зачинщика беспорядков – Костянина посадили, народ немного успокоился.
Довольный арестом Нифонт на очередной беседе с Кириком был особо улыбчив и даже счастлив. Не терпелось продемонстрировать свои способности в пророчестве и тут же, неожиданно, начал с интригующего весь Новгород вопроса:
– Знаешь истинную причину моего отказа от венчания Святослава?
Кирик улыбнулся, кивнул:
 – Интересно узнать.
 –Нельзя брать невесту не из своего круга.
Кирик решил подбодрить старика комплементами по-поводу его незаурядности, но во время решил этого не делать, опять же, по причине его незаурядности, но поддержал:
–Да, печальный опыт с Костяниным. Весь Новгород баламутил.
Ему было жаль, что Святослав не забрал Катерину у мужа, о чём ходили упорные слухи. В недоумении он расставил руки и спросил:
 – Так о  замужестве Катерины и родстве с князем – это  всё сплётки?
Нифонт смотрел на свои руки и улыбался:
 –Конечно, мне даже выдумывать ничего не пришлось. Пусть болтают. Девицей она вышла за Святослава.

Не всё так гладко оказалось и в стольном граде Киеве.  Здесь в высших кругах власти мятеж поднял, если не народ новгородский, то  новгородский епископ. А дело было так: Митрополит киевский Михаил II, грек по национальности уехал в Царьград, покинув русский епископат, а Киевом завладел Изяслав Мстиславович. Он хотел из патриотических побуждений создать русскую церковную кафедру без сношений с Константинополем, который уже начал своё паление под мусульманами Эдессы и полчищ немецких крестоносцев.  Изяслав издаёт указ о песнопении в русских церквях. Отныне песнопения будут на русском языке, а греческие хоры, непонятные прихожанам, устранить. Кроме того, Изяслав самолично избирает на должность митрополита Киевского черноризца и философа Климента:
 – «Бе бо черноризец схимник и бысть книжник и философ так, якоже в Русской земли не бяшеть».
 Это был лучший кандидат на митрополичью кафедру. Справедливости ради, Изяслав пригласил на голосование  о постановлении митрополита русского епископов со всей Руси. И, несмотря на то, что Климент был незаурядной личностью, умевший заменить предшественников греков, не все церковные иерархи были единодушны, но поддакивали князю, боясь попасть в немилость. Дело в том, что Климент принимал участие в написании Палеи Толковой, где Ветхий Завет подвергался некоторым сомнениям, оспаривались некоторые легенды о сотворении мира, и  откровенно открыто  осуждались иудеи. Оппозиция Климента в отношении учения Ветхого Завета Нифонту пошла на пользу, как и протест против назначения на стол митрополита через голову византийского патриархата. Но так бы он поступил, не имея личную выгоду?  А  выгода была: добиться независимости и от Киева.
 – Нет такого закона, чтобы ставить епископам митрополита без патриарха, но ставит патриарх митрополита. «Мы взяли от митрополита Михаила рукописание для законного служения». Климент же, подчинённый через голову митрополита, объявляется вне киевского стола.
По своим соображениям Нифонт, как и весь новгородский люд не желал теперь подчиняться киевскому патриархату и поддерживал общественные преобразования. Епископ указал на беззаконие в поставлении Климента и быстро  вместе с Кириком удалился в Новгород.
Со временем Нифонт сделал Кирика своим советником, с ним он путешествовал, общался, а по приезде из Киева, в этом же году писарем был назначен поп новгородской церкви Якова – Герман Воята. Он отходит от сухого документального языка летописи и вносит яркие краски быта новгородцев, рассказывая о городских происшествиях, пожарах, погоде, сене, ценах… Летопись становится похожа на личный дневник Вояты. Его перу принадлежит яркая и лаконичная«повесть о посаднике Добрыне», которого «яко мать родила» сбросили с Великого моста. События записаны гораздо позже случившихся, на самом деле.
Только одна запись, вероятно, принадлежит Кирику. Тогда же в Новгородской летописи  сухо и коротко будет записано: «В лето 6648, в 20 марта бысть затмение в солнце, и толико оста его якоже бываеть месяць 4 дни, и пакы до захода наполнился».

Работы у Кирика доместика было много. В его голове сейчас звучала одна фраза Изяслава: «Песнопениям быть на русском языке». Дело было богоугодное. Он тоже был патриотом, как и Изяслав Мстиславович, и душа радовалась его указу и всем своим существом  поддерживал смелую оппозицию и поэтому симпатизировал Клименту. 
Работы у Кирика было много: Нужно было перевести музыкальное духовное песнопение с греческого языка на русский стих, положить на музыку, обновить хоровое пение. Кирик решил не сообщать Нифонту, чем он занимается, зная, как ревностно он относится к византийским канонам. Болели от напряжения глаза. Наконец, поздно ночью он затушил свечу на рабочем столе и лёг на жёсткую постель.  Ритмы ещё строем шагали в мозгу, перевозбуждённый творческим порывом он долго не мог заснуть. Надо было перебить эту назойливую протяжную мелодию другими мыслями, и он вспомнил Антоновский монастырь. Как там наш  старик? Не заболел ли? Навестить бы как-нибудь.
Антоний прибаливал, иногда сильно, корчился, хватаясь за живот. Боли учащались с каждым днём, врачи из местных, монастырских лишь поддерживали его состояние, но вылечить не получалось. В его келье теперь всегда было много монахов. Они озабоченно сновали туда-сюда кто с травами, кто с мазями, лечили всем миром. Говорили тихо с серьёзными лицами и обречёнными на худшее  интонациями.
Днём после обеденного сна, почувствовал себя легче. Кутаясь в одежды, он решился на указ: «проклинаю любое внешнее вмешательство в устав нашей обители: гнать из среды братии любого, претендующего на место игумена через внешнее сношение «мздою или насилием». Обитель должна управляться избранным из числа братией кандидатом. Антоний пытается восстановить остатки уставных Студийских порядков. Устав отличается от Иерусалимского, и от более древних египетских уставов, менее строгими правилами богослужебной и бытовой монашеской жизни.  Монахам дозволялось самовольно избирать себе игумена или изгонять его из монастыря и самим уходить в мир с оставлением монашеских обетов, ослаблялись и посты.
В последние дни жизни, постаревший Антоний спрятался от житейской суеты в башне церкви пресвятой Богородицы. Он дал последнее указание собраться всем, предстать пред его очи и сделал почти официальное заявление:
 – Как помру, игуменом выбирайте среди своих, со стороны чужаков не берите, да  берегите свой устав.
Монахи на перебой просили:
 –Владыка, сам рукоположи, не допусти вражды меж нами.
 –Да тут и враждовать нечего. Андрей.
Андрей выступил вперёд, низко поклонился и произнёс:
 – Владыка! Живи долго, да не спадёт свет с твоего чела ещё на многие лета! Аминь!
 –Аминь! – Повторили хором монахи.
Он полулежал на подушках, ему так было удобно. Ноги мёрзли и по этой причине были прикрыты овечьим тулупом. Он не хотел уделять своей персоне много внимания со стороны братии, но всё получалось само собой, поскольку немощен стал. Он ни кого не просил войти в его покои повернуть его, то на левый, то на правый бок, или принести воды, единственному, кому разрешил войти, был Игнат. Старик попросил поставить   перед ним образа, после чего попросил удалиться. Он много молился и искренне молился. Больше его никто не видел.
Слух о том, что игумен Антоновского монастыря преставился, быстро разнёсся по церквям да монастырям. Новость застала Кирика  в стенах Софии, когда он писал, склонившись над летописью. Посыльный прервал работу, и сообщил печальную новость, а так же просьбу Андрея явиться со своим хором на отпевание. Через некоторое время к Кирику пожаловал посыльный от Нифонта с просьбой срочно явиться к нему в опочивальню. Нифонта сидел печально на краю кровати и держал в руках письмо, «вероятно, от посыльного», – подумал Кирик. Нифонт, не показывая своих глаз, тихо сказал:
– Почил наш игумен, достопочтенный Антоний.
Кирик медленно кивнул головой. Он ждал дальнейших распоряжений, наконец, Нифонт дал команду:
 – С рассветом отправимся отпевать. – Он помолчал, спохватился и дополнил: – петь будете на русском языке: Антоний по натуре был  истинным русским человеком.
Епископ принял самое активное участие в похоронах игумена, лично отпевал в церкви Рождества пресвятой Богородицы, что на территории монастыря. Для Кирика  кончина Антония становилось горестным событием. Самым трогательным моментом во всей похоронной церемонии было отпевание церковным хором на русском языке. Понятные скорбные слова кондака пронизывали  насквозь душу.  У многих  монахов глаза наполнились слезой. Нифонт, услышав хор на русском языке, после похорон подошёл к Кирику и тихо поблагодарил: «Похвально».
После  скорбного ритуала Кирик с разрешения Нифонта остался в своём родном монастыре до следующего поминания Антония петь на девять день. Растроганный  печальными событиями и пением Кирика, старик Нифонт уезжая после прощания с осиротевшими монахами, обратился к Кирику:
 – Оставайся, сделай всё по-божески, по-христиански.  Жду тебя в святой Софии.
Через девять дней Кирик пел за упокой  со своим хором, и уже на следующий день пел во здравие нового игумена, но скромно, не забывая о трауре. На эту должность был посажен Андрей, как и завещал Антоний. Затем Кирик со своим хором поспешил в Новгород.


Рецензии