Кирик Новгородец 3. Я стою у аналоя

3. Я стою у аналоя.

Обитель, где Кирса нашёл своё пристанище, обретала очертания своей второй семьи. Сегодня, 14 сентября  монахи вспоминали очередную годовщину прибытия на Новгородскую землю, вся братия радовалась, сравнивая «тогда» и «сейчас». В память об этой дате, близкой к рождеству пресвятой Богородицы, Антоний построил соответствующую церковь. Кирсан тряхнул головой и скривил губы, с досады, что раньше догадаться не мог, задавая самому себе вопрос: почему в мужском монастыре церковь богородицы?
Андрей писал историю монастыря, этим гордился и кому, как не ему рассказывать братии как всё было изначально. Андрей созвал всех монахов, через несколько минут по-военному вся братия чинно стояла в церкви.  Служили службу долго и обстоятельно на старославянском, затем Андрей уже по традиции и на понятном для всех родном  языке, рассказал короткую историю основания монастыря. Кирсе становилось скучно, но прислушавшись, и здесь что-то интересное   нашлось. Вечером он лежал в странноприимнице на жестком ложе, и представлял во всех житейских подробностях, как всё происходило: первые переселенцы оказались осенью на берегу Волхова. Он закрыл глаза и увидел подвиг монахов как наяву,  будто сам был рядом с ними. Северный ветер пронизывал их тела насквозь. Они кутались в припасённые одежды, оседали в пролеске, где казалось, можно было скрыться от холода среди деревьев, как они нашли заброшенный амбар, с трухлявыми брёвнами. Кирса сам замерзал, в полудрёме кутался в ветхое одеяло, так и заснул, но длинная история Антоньева монастыря и его обитателях, продолжалась.

В 1130 году вместо Иоанна, епископом новгородским был назначен Нифонт. Слабое здоровье Иоанна – не первая из причин отставки, следующая причина непонятна: «сидев 20 лет, отвержеся архиепископья; сего не поминают». Более того, дал рекомендацию исключить его имя из повиновений, и как поговаривают, предался ереси. Однако, в псковских поминальных списках, в отличие от списков новгородских, владыка Иоанн упомянут, а всё, потому что Псковичи и епископ благожелательно относились к Всеволоду. После изгнания великого князя боярами из Новгорода, верный ему Иоанн, подал в отставку по причине нежелания противостоять боярству.
 – Признаться, смелый поступок, заслуживающий уважения, – говорил Нифонт в адрес Иоанна, приступая к своей новой службе. Первым делом он ознакомился со всеми церквушками и монастырями в своём владении, заявив о себе как о хозяине и как любой хороший хозяин, собирал   гривну к гривне. В этой связи не долго пришлось подбирался к нетипичному на Новгородской земле Антониеву монастырю. Нифонт знал о Студитах, их уставе, знал об их закрытом образе жизни. Киево-Печерская Лавра начинала своё существование на основе этого устава, но затем отошла и приняла православие по Византийскому образцу.
Братья жили безбедно, как может быть, не подобало монашеству, питались скоромным три раза в неделю. Нифонту донесли, что, дескать, они мало того, что не подчинялись епископу, но и десятину не платили и потому не шли на сближение с местной церковью и даже не пытались. Здесь была добрая доля истины. Но с другой стороны, в последнее время сами, приложив усердие, и разве что из нужды, а она подталкивала, желали присоединиться к объединяющей всех православной пастве. Почти за два десятка лет Антоний никакого религиозного сана так и не получил, хотя заслуживал своими деяниями гораздо большего внимания со стороны церкви. В отличие от безразличного и отчуждённого, то чрезмерно придирчивого ко всему епископа Иоанна, Нифонт, в силу своей властной натуры, давил на Антония, подозревал его в  подчинении  Киеву,  подминал монастырь под своё влияние, чем вызывал у всей братии, мягко говоря, раздражение. Несмотря на безупречную репутацию монастыря, новый епископ считал всю Антониевскую братию чужеродными нехристями, что сближаться с ними всё равно, что мириться с бесами и в этом же году, неизвестно, какая муха его укусила, озадачился будущим монастыря. Он пригрозил Антонию, что от монастыря камня на камне не оставит, если тот не примет православия по Византийскому образцу и откажется от закрытого Студийского устава, и не дожидаясь ответа, сам отправился в монастырь со своей свитой и купелью для крещения. На дворе собралась вся братия приветствовать высокопоставленного гостя. Монахи выстроились в ряд и склонили головы перед епископом. Антоний заметался в своей келье, желая встретить Нифонта достойно. Он велел молодому послушнику Игнатию спрятать заморский зипун, расшитый диковинными узорами руками восточных красавиц, и принести монашеское одеяние. Он быстро по-военному переоделся, и ещё подпоясываясь, уже бегом спускался по ступеням. Встретив епископа, он учтиво поклонился и пригласил к себе на аудиенцию. Нифонт вошёл в просторную келью Антония. Властный и бескомпромиссный епископ чуял запах победы:
 – Что же ты, «римский папа» глаз не кажешь, обзавёлся паствой, монастырским дворцом, а сам-то, в каком звании? В голоштанном аль в иноштанном?
Антоний не желал, но вынужден был настроиться на неприятный разговор с Нифонтом.
 – Я не считаю свою паству голоштанной, живём скромно, как и подобает монастырю. Но паства в основном своём составе – киевская да новгородская, в иноштанном составе прибилось несколько человек. Студиты, даже ариаты есть, но веруем в бога нашего по греческому образцу. Опапиться не успели, сбежали, но устав свой сохранили.
 –Не опапились – это хорошо.
 – Да, почему ты меня назвал римским папой?
 – Потому что, если не по византийскому образцу в Бога веруете, то значит, по римскому.
Антоний недовольно посмотрел в сторону.
 – Понятно. Закон исключения третьего.
Нифонт осёкся и где-то в душе даже устыдился. Сам почувствовал неловкость от заданной им темы разговора, но отреагировал на свободолюбивый характер Антония и решил сгладить отношения:
 – Уважаю твои правдивые речи и твой твёрдый характер, ты уже по-настоящему новгородец, хвостом не виляешь.
Они обменялись знаками уважения, говорить стало не о чем. И здесь на этом месте обнаружилось, что Антоний ещё не знал цели приезда. Он решил следовать большой паузе Нифонта, понимая, что в искусстве общения после обмена любезностями, если в данной ситуации можно так сказать, следует оглашение первопричины встречи.
Нифонт встал с лавки, подошёл к окну:
 – Умные, ничего не скажешь. Сохранили всё, что в свою пользу, только одно упустили: на чьей земле устав держите. Ну, Бог с тобой, вижу, как ты беспокоишься о монастыре и своей пастве, сколько народу принимаете на лечение, даже иностранных купцов да послов, похвально. На одни лекарства и другие врачебные принадлежности, поди, много денег уходит?
 – Порядком. В основном ищу и закупаю в иных странах, кроме того, книги, нужные для врачевания.
  – Верю, верю.
Епископ сменил гнев на милость.
 – Игуменом хочешь стать? – спохватился Никон.
 – Давно хочу иметь духовный сан, только когда теперь дослужусь до игумена? Мне интересно знать, владыка, почему ни Никита, ни Иоанн не дали мне сан?
Нифонт хитро прищурился:
 – Делиться надо было, владыкам обидно! Никита, судя по рассказам, тебе прямо намекал.
 – Грех это, епископу взятку давать.
Нифонт ударил себя по бёдрам:
 – Так уж и грех! Даже греческие боги не гнушались.
– А потом война случилась.
– Это в сказках. В жизни всё по-другому.
Антонию стало обидно. На свои деньги обитель построил, «спасибо» никто не сказал и позволил возмутиться:
– Я даже гривны из городской казны не попросил!
Епископ примирительно махнул рукой:
 – Помню. Хватит лаяться.
Он приказал монахам занести в церковь Рождества пресвятой богородицы купель и влить в неё святой воды. Затем приказал Антонию, как только они
войдут в церковь, раздеться до нижнего белья. Епископ добросовестно совершил нал Антонием обряд крещения, облил его святой водой, срезал у него крестообразно на голове по клоку волос и заодно произвёл в дьяконы.
Нифонт от своих деяний и сейчас не просветлел, но сделался чернее тучи:
 –Говоришь, водятся ариаты да студиты? Еретики, в святую Троицу веруете, аль в то, что Бог отец един, и един сотворил Христа?
 – В святую Троицу верим, в матерь божию верим, – раздались неровные голоса.
 – Церковь Рождества Богородицы построили, как же, верим, – вступился Антоний.
Нифонт не унимался:
 –Всех под одно знамя, всех в одну купель православную!
После крещения Антония Нифонт тут же построил всю братию, перекрестил, и наконец-то с облегчением выдохнул, будто бесов изгнал.
Собираясь в обратную дорогу, епископ обратился к Антонию:
 – Через неделю жду у себя в Софии. Получишь сан священника.
Нифонт быстро сделал Антонию карьерную лестницу. Действия осуществлялись в несколько этапов единовременно и последовательно через все уровни церковного посвящения: дьяк, священник, игумен. Антоний отказался принимать новое имя на последнем этапе, так как монастырь уже слыл под его монашеским именем.
Кирсан волновался. Сегодня, в честь праздника Рождества пресвятой Богородицы он должен представить в церкви свой стихир, конечно, на греческом языке, по канону, но импровизация по древней традиции допускалась. Кирсан особо любил импровизировать, используя красивые пластичные голосовые качества своего голоса.  С раннего утра на хорах уже стояли певцы. Все были облачены в праздничные белые одежды. После богослужения, которое проводил Антоний, хор исполнил стихир, Кирса, как и положено доместику вдохновенно пел, умело варьируя и управляя своим голосом. На кону стояла его карьера. После песнопения, он незаметно мельком посмотрел на Антония, но тот говорил с кем-то из прихожан.
Все чинно выходили из церкви. Кирсан глазами опять искал Антония, сердце колотилось и казалось, это был самый главный его экзамен, распирал интерес: понравилось ли ему? Даст ли такую ответственную должность?
Настоятель сам шёл навстречу, довольно улыбался и удовлетворил его любопытство:
 – Быть тебе доместиком.
Кирсан ответил благодарственным поклоном. Утром следующего дня он проснулся торжественно счастливым: он уже не просто, Кирса, а доместик, руководитель хора и дал себе клятвенное обещание стараться, усердно работать и сделать свой хор достойным самой святой Софии. Кирсан понимал, что песнопениям в христианском мире отводилась важная роль, и что соответствующую ему должность когда-то занимал сам Иоанн Златоуст! От этой внезапно прилетевшей мысли Кирсу пробило ознобом, он подскочил с постели.  Ему хотелось работать в своей новой должности, но в понедельник хора не было. Он сел на постель, с которой только что его поднял творческий энтузиазм и начал аккуратно снимать отмершую кожу мозолей на ладони. Он вспомнил, как на прошлой неделе с иноками выкапывал овощи, отчего, образовались мозоли на шершавых от грязной репы, ладонях. Он улыбнулся, ведь только видел себя сподвижником Иоанна Златоуста, а тут – мотыга в руки.  Вдруг его сознание озарила мысль: «Без духовного сана так и останусь на монастырском поле репу копать. Уж если мне повезло с должностью, надо немедля принять сан, доместик из мирян дальнейшую карьеру не сделает».
Теперь ему хотелось срочно до судорог принять монашество.
– Я ждал, когда ты придёшь ко мне, – оживился Антоний. – Желаешь посвятить свою жизнь Богу?
 – Да, я так решил. Мне уже давно минуло два десять.
 – Уточни, посвятить свою жизнь Богу или науке?
 – Там, где наука, там и Бог.
Антоний смотрел на молодого парня с сожалением:
 – Тебе бы в миру ещё жить и жить. В монастырь уйти никогда не поздно. Если ты поспешил из-за должности доместика, то можно служить и будучи мирянином.  Если ты затеял худое – не из любви к Богу рясу надеть, а корысти ради, то лучше пресеки этот грех. Если, действительно, хочешь науками заниматься, то можно и погодить, пока отец взашей жениться не погонит. Даю тебе ещё время хорошо подумать, как надумаешь, ко мне подойдёшь. Это решение  серьёзное, на всю жизнь.
Кирса был в замешательстве: Антоний быстро распознал его планы и теперь начинающий доместик действительно, оказался в затруднительной ситуации, принимать ли ему монашество или подождать, а то и прожить как Матвей. «Нет, не для того я расстался с Алёной. Она для меня дорогого стоила, а что взамен?  Где то жизненно выгодное  положение, которое успокоило бы моё самолюбие? Написать, о чём давно мечтал, что-то математическое, что ещё не сформировалось, но уже бурлит в моём воображении, желая выплеснуться, ради чего хочется  жизнь свою  посвятить! Перевестись в Новгород, в Софию, дослужиться до священника или иеромонаха, стать экономом или его правой рукой.  Пусть знают и отец и Алёна, кем я стал!»  Он посчитал это достойным и вспомнил, как Алёна мечтала о муже священнике, и  вообразил сейчас себя, нет, не мужем, а священником: Я провожу литургию в Софии, народу – видимо-невидимо,  она смотрит на меня влюблёнными глазами, я тоже украдкой поглядываю, а затем – другая сцена: она пришла ко мне на исповедь. Я стою у аналоя, встречаю рабу божью  и читаю молитву:«Боже, Спасителю нашему, иже пророком Твоим Нафаном покаявшемуся Давиду о своих согрешени их оставление даровавый, и Манассиину в покаяние молитву приемый, Сам и рабу Твою…» и тут она говорит: «Алёну», и вся в слезах, припадает предо мной на колени.  Я приготовился её слушать, но она молчит, долго молчит, потом: «я – говорит, – православие приняла, чтобы на том свете в раю с тобой встретиться». А я ей говорю: «как же в грех-то  в Раю впадать, ты мужняя жена»! А она отвечает: «так на небесах браки заключаются. Ты мой, я твоя». «И в каких грехах ты пришла покаяться?», интересуюсь я, а она тихо отвечает: «в наших» и кротко склоняет голову над аналоем, я покрываю  её краешком епитрахили, и склоняюсь сам.  Так мы оба стоим, щека к щеке и молчим, долго молчим, потом я читаю молитву: «Господь и Бог наш, Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит ти чадо Алёна, да и простит ти чадо Константин и аз недостойный иерей властию Его мне данною прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во Имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь» и снимаю с её головы епитрахиль.
 В воображаемой сцене Кирса  вдруг начал ярко испытывать прежнее жгучее чувство.  Он лежал на боку, скрючившись от холода, мечтал, и улыбка растекалась по его лицу. Нет, нет, уйти оттуда, забыть, но воображаемая сцена у аналоя настойчиво возбуждала его чувства, с ними и заснул.
Рана после расставания с Алёной затягивалась тяжело. Однажды он поймал себя на мысли, что ему нравится эта безответная любовь как самая дорогая память о ней. Да, именно так он сохранял чувство в памяти, оно согревало его как маленький огарочек свечи. С другой стороны, расставание с нею навсегда, диктовало свои  условия и толкало его на единственно правильное решение – уход в монашество. Иногда он с досадой думал, что если бы она посмеялась над ним или  изменила, сделала бы, нет, не в ту минуту, а сейчас его душе великое облегчение. Может, он её уже и забыл бы.
Всё утро он ходил по территории монастыря в раздумьях: «Если откажусь от монашества, Антоний точно подумает, что я преследовал корыстные цели и хотел бы стать монахом из-за места доместика. Нет, принимать  монашество однозначно и раствориться в науке, забыть всё и всех, упиваться чистотой логического мышления и испытывать присутствие Бога». Но тут же  замещает другая мысль: «а что, если жениться на скромной девушке? И тогда получиться жить как Матвей? Конечно, нет!  И  ещё я точно  знаю, что в любой момент  могу серьёзно заболеть и стать – самое страшное, обузой для своей собственной семьи. Нет, я упустил лучшую долю с Алёной. Другая будет лишь подобием. Нет, однозначно, уйти в монастырь». Ещё одна веская причина склоняла его остаться в монастыре,  заключалась в благодарности учителям. Он помнил,  как Антоний и Андрей учили его языкам, разным наукам, и настоятель мягко намекал, что, мол, не за просто так получил знания. Теперь Кирса считал себя обязанным оправдать их труд,  и даже почитал за честь, впрочем, писцом тоже можно быть свободным от пострижения, а там, гляди и математика пригодиться. Нет, в конце концов, я не смогу без науки. Моя жизнь потеряет смысл.  Его кидало в крайности целую  неделю, а за ней  и вторую, но всё  колебался, наконец, решил окончательно облачиться в рясу.
Кирсан отправился попрощаться с семьёй перед тем, как постричься в монахи. Он вышел на двор из странноприимницы. Осеннее солнце  отдавало последнее тепло земле, и он ощущал всем телом это драматическое событие в природе. Серебристая паутина медленно и величаво плыла по воздуху, было светло и уютно как у Христа за пазухой.  Кирсан надел поверх рубахи  тёплую стёганку и отправился домой. Подходя к родным воротам, он почуял запах томлёных в печи ароматных лесных груш. Ульяна их выпекала мастерски,  фрукты были с особым душком. Дети дружно сметали эти груши в одночасье. Теперь семья поуменьшилась, девки вышли замуж, но Фёдор поправил семейное положение: оженился.
Мать выскочила навстречу:
 – Глядите-кось, Кирса! – Она  дотянулась до его шеи и прильнула к его груди. Кирса в ответ обнял Ульяну и тихо сказал:
 – Пришёл попрощаться. На неделе постригусь в монахи.
 – Так что, мы тебя больше не увидим? – Спросил Григорий.
 –Увидите, если захотите. Можно приехать на свидание, странноприимница есть для этого, могу и я прийти с разрешения игумена. Я буду доместиком, руководителем церковного хора. Можно приехать в наш монастырь увидеть и послушать мой хор.
Ульяна начала было плакать, но остановилась, осознав сказанное сыном:
 – Так ты у нас в начальники выбился?  О, как оно вышло-то!
Она положила ему руки на грудь и посмотрела в глаза, будто увидела сына в должности так высоко, что представить страшно, затем оглянулась на мужа: они оба возгордились. Отец пожал ему руку, за ним ритуально последовал Фёдор. Кирса в воображении домашних отдалился от них и это в какой-то момент неприятно давило на всю семью, но потом граница между ними была стёрта, и отношения вошли в обычное состояние, но семья всё же, испытала приятный шок.
Покидая свой родимый дом  если не навсегда, то надолго, Кирса обнадёжил:
 – Перед тем, как буду петь на хорах, пришлю письмо.
На следующей неделе братия собралась на постриг Кирсы. Он полз в белой рубахе к алтарю. Этот путь  был для него самым тяжёлым  в жизни. Путь этот лежал  в другой мир с другим измерением уклада жизни, с другой жизненной философией. Он прощался со свободой, но ловил себя на провокационной мысли сейчас же встать и убежать дальше от алтаря на волю, выкрасть Алёну и куда? На этом его мысль оборвалась. «Скорее бы доползти, чтоб никаких соблазнов, чтоб однозначно можно было  о себе сказать: я монах. Я верую и полагаюсь на Всевышнего. Если так сложилась моя жизнь, то ему так угодно, значит, другой жизни мне Господом не уготовано. Вот, ещё одно усилие…». Наконец, оказался, у аналоя, где его ждал Антоний. Кирса встал, выпрямился во весь рост и посмотрел игумену в глаза. В них уже не читалось  ни сентиментального  разочарования, ни рабского смирения, а была уверенность в выборе своего пути. Антоний всё правильно понял и с чистой душой начал читать над Кирсой молитвы, потом крестообразно выстриг по пучку волос и дал ему новое имя Кирик, что в переводе с греческого языка означает «глашатый», и указывает на его должность, потом улыбнулся по-отечески, вроде, как поздравил. В конце пострига  братия помогла ему переодеться в рясу. Этот обряд стал бенефисом для игумена Антония,  он его достойно исполнил и, наверное, тоже, нуждался в поздравлении. К удивлению самому себе, Кирик не испытал какой-то торжественности, душевного обновления, всё было как и прежде, только его облачили в монашескую одежду. «Может потом значимость этого события придёт, осознается, может потом, отойдя на расстояние от этого события, я смогу дать объективную оценку случившемуся», – так он думал, выходя из церкви в окружении братии. Они по-братски похлопывали Кирика по спине и расходились   по своим  делам.
Андрей по указанию Антония выделил новоявленному монаху  небольшую келью в одном здании с библиотекой, как другим писарям и толмачам и теперь молодой монашек мог отдельно заниматься науками,  музыкой, много читать, копировать книги.
Кирик только что стал монахом, но уже не прочь был   крепко встать на карьерную лестницу и продвигаться вперёд. Чем выше должность, тем меньше дрова рубишь. Энергии  и ума хватало. С этих пор Кирик серьёзно начинает  заниматься музыкой. Он продолжает традицию осмогласного пения по византийскому образцу и оттачивает индивидуальную партию каждого певца, затем каждодневные  изнуряющие распевы. Так он довёл пение до совершенства, и его хор приобретал статус лучшего в городе. Сам Нифонт приехал на санях  на Рождество Христово  послушать хоровые распевы, а если, действительно, понравится, переманить доместика к себе в святую Софию.
На этот раз Кирик не забыл и послал весточку родителям через  певчего мирянина. Когда морозным румянцем зарделся восток, Григорий с Фёдором покормили свою лошадку, запрягли и собрались ехать,  Ульяна первая запрыгнула в сани.
 – Куда баба в мужской монастырь? – Возмутился Григорий.
 – Я узнавала: бабам можно, девкам нельзя, чтобы монахов не смущать.
 – Ладно, вот не пустят, будешь сани охранять, задницу морозить.
  – И буду. Хоть с сыночком одним воздухом подышу, –и она зашмыгала носом.
 – Ну, будет тебе, будет.
Поехали втроём. У ворот монастыря уже стояло несколько саней, народ из соседних новгородских краёв стекался к церкви Рождества Богородицы. Григорий, Ульяна и Федька беспрепятственно прошли в церковь  и все трое глазами начали искать хоры и самого Кирсу.Вот он в торжественно белом праздничном облачении. Он старался выпрямиться, чтобы не показывать свою худобу и сутулость. Ульяна, увидев сыночка, обмерла. Ей хотелось бежать к нему и обнять, но Григорий во время  удержал её за рукав и, не смея кричать, зло говорил полузакрытым ртом:
– Обезумела баба. Стои и смотри, пока не выгнали тебя вместе с Кирсой.
Эти слова её вразумили. Она стояла и с нетерпением ждала, когда он запоёт, приложив руку к груди.
Наконец, после долгого богослужения Антония вступил хор. Это было неземное пение. Ульяна была заворожена. Она смотрела на сына, не моргая, и слушала. Григорий тоже наслаждался пением, но жену свою  всё ещё крепко, но уже неосознанно держал за рукав. После службы Кирик окинул взглядом прихожан, увидел родителей, едва  заметно кивнул, улыбнулся и скрылся в дьяконнике. Ульяна больше его не увидела. Всё дорогу домой она молчала, вспоминая и проживая каждое мгновение  в церкви, связанное с её любимым сыном, пыталась запомнить его улыбку и кивок головы на прощание, неземное пение, от которого пронизывает озноб и сердце разрывалось от горя и радости.
 Нифонту тоже понравился хор. Усаживаясь в сани в обратную дорогу, он, то ли в шутку, то ли в серьёз крикнул провожающему его Антонию:
– Отобью я у тебя Кирика. Такой превосходный хор достоин святой Софии.
Антоний в ответ развёл руками, как бы говоря «Ну, что же, жаль, но надо так надо».
Осознавая высокую должность доместика, Кирик старался на своём поприще, украшая каноническое пение  дозволенным разнообразием  голосовых интерпретаций,  приводить в восторг монахов и прихожан на  воскресных литургиях. За преданную службу, а ще больше, за любовь к музыкальному искусству, которое проявлялось в  церковном песнопении, Антоний произвёл доместика  в дьяконы.

Киевлянину по рождению Нифонту досталась бунтарская новгородская паства. Пресечь беспорядки, заставить смириться, епископу приходилось часто. Вот и сейчас горожане подняли мятеж из-за не удачного похода князя Всеволода. Митрополит киевский Михаил IIв наказание наложил церковный запретна Новгород, чем вызвал зло в народе, тень недовольства пала и на  князя Всеволода. Опять за свою паству вступился Нифонт. Он отправил своего посла Исаию в Киев с челобитной к митрополиту, в которой просил благословение преступному  Новгороду. Из уважения к Нифонту, митрополит прибыл лично в город вразумлять строптивый  народ. Не помогло.
Распри между князьями никогда не заканчивались. И кто бы мог предположить, что мир да любовь могут когда-нибудь подтолкнуть к вражде и ненависти. Бог есть, и это доказывает причинно-следственная связь неких событий, которые произойдут когда-то  в будущем, спустя несколько лет и отчёт можно начинать с этого грандиозного события, с этой первопричины: Князю Всеволоду Мстиславовичу после смерти его супруги Христины –шведской принцессы, приглянулась племянница посадского Костянина Микульчича. В 1132 году состоялась пышная свадьба. Брат его Петрила со своей женой Варварой  были счастливы: доченька княжной стала. В честь такого события он заказал у мастера Братилы изготовить сосуд с надписью: «Се сосуд Петров и жены его Варвары». Здесь же мастер изобразил Христа и Богоматерь.
Кирик знал  об этой свадьбе не понаслышке, он был направлен вместе со своим хором в св. Софию, несмотря на то, что здесь были свои певчие. По плану устроителей свадьбы, на церемонии венчания должны были  участвовать два хора. На торжество были приглашены представители княжеского и боярского родов, духовенство, купечество, а так же присутствовала не приглашённая толпа зевак. Кирику не нравились подобные скопления народа, в них была видна лесть тошнотворная, пошлая и даже злая. Все улыбались и завидовали богатству князя, а ещё больше – посадскому  и все ожидали  свадебный пир. Кирик взирал на церемонию, пока в его сознании она не превратилась в карикатуру с шутами. Льстиво улыбающиеся глупые лица со щербатыми ртами  мелькали у него перед глазами. Он  отвернулся и уставился на фреску.  Изображённый на стене Спас, казалось, был с ним солидарен, его орлиный воинствующий взгляд выдавал тоже недовольство.
Вечером, уставший от свадебной церемонии, Кирик спешил в келью, в своё уединение. Эмоции ещё не улеглись и усевшись на своей постели, подобрав ноги и обняв колени, он предался раздумьям:«Может я завидую князю, и от того зло во мне бурлит? Сам-то я на такое не пошёл, тянул с решением жениться, а потом  в монастырь спрятался. А представить, если в центре событий я с Алёной, а вокруг любопытная толпа, заглядывающая чуть ли не в штаны! А  за всем этим, потом, после свадьбы, что? У тебя, лентяй, спрашиваю». После расставания с Алёной и принятия монашества он становился раздражительным и не мог понять от чего, но со временем ловил себя на мысли, что пока не найдёт достойную замену своей не состоявшейся жизни, душа не обретёт покоя. Зло это  бурлило в его молодом теле, раззадоривало и превращало в главную цель. Люди  по своему обычаю  создают семью, заботятся о достатке в доме и это составляет их счастье, но Кирик всё переосмыслил: теперь он считал традиционную жизнь в миру скорее, обузой, ограничивающей его пытливый ум. Кирик на секунду сморщился от ужаса, и лишний раз убедился в своём правильном  жизненном выборе: служить Богу Творцу, любить его творения и пытаться творить самому.  Конечно, он был верующим, но как  видел своего Бога?  Чем больше  Кирик занимался наукой, тем больше укреплялся в вере. Возлюбив  Творца,  монашек требовал  от себя чистого сердца, но не смирения. Бог христианский и бог языческий в сознании ещё Кирсы, а затем уже Кирика, был далеко не однозначным. Грань между двумя божествами была довольно хрупкая, и он лепил в  воображении своего бога: отец, творец, родственник, а ещё этот бог владел  сверхчеловеческими способностями, в общем, единобожие оставило в его душе самое лучшее от творца бога Рода и Творца Вседержителя. Не языческая вера, а христианская религия породили противоречия. Смирение и критическое мышление учёного враждовали в молодом учёном. Смирение упрашивало его оставить науку и вести обычный монашеский образ жизни, мол, надо бы жить как все, а наука от лукавого. Нет, это не смирение, это лень. Он придерживался другой мудрости, где критическое мышление подкреплялось смирением, мол, правильно думаешь, указывает Творец, по верному пути идёшь.
С каждым днём он всё больше осознавал, что уход в монашество – это дорога в один конец.  Теперь, чтобы отгородить себя от жизни в миру, ему оставалось составить целую философию по искоренению в себе всех земных соблазнов, но естеством управлять сложно и перекос в худшую сторону не заставил себя долго ждать. Он стал дотошен в деталях предмета исследования,  в построении мысли,  точен в высказываниях относительно вопросов музыки или науки, а так же в быту, если таковая существовала в монашеской среде. От этого он становился немного занудой. Оставив в другой жизни  весь свой когда-то жизнерадостный оптимизм, он становился замкнутыми где-то пессимистом,  где-то бескомпромиссным почитателем какой либо философской идеи, с которой и толпой не столкнёшь. Теперь и сам стал замечать: характер заметно портился, он даже пробовал анализировать себя со стороны,  но ему становилось ещё страшнее. Не состоявшаяся мирская жизнь где-то в подсознании подтачивала его природный добросердечный нрав и постепенно, малыми мазками лепила  из  него мизантропа диогеновского толка. Подобно древнегреческому философу, взамен  полнокровной жизни он выбрал келью – ту же бочку, где мыслил и откуда иногда злопыхал. Как мог он уходил от вольностей своих человеческих потребностей, земных чувств и по каплям убивал силу своей молодости.


Рецензии