Кирик Новгородец 2. Царь Ирод и пирог с черникой
После солнечного затмения 11 августа по Новгороду поползли слухи, что это небесное знамение предвещает беду. Говорили, что жрецы предсказывают засуху и голод, и что людям придётся пройти через адские испытания.
В начале лета 1125 года в Новгороде началась небывалая буря с громом и градом, штормовой ветер срывал крыши домов, валил деревья, вода в Волхове быстро прибывала, поднялась и затопила прибрежные постройки, поглощая домашний скот. Только лапчатое хозяйство – гуси да утки, наслаждаясь плаванием на высокой воде, мирно чесали клювом под крыльями. Дома были полностью погружены в воду. День превращался в серый вечер. На дворе стоял крик животных и людей, куры грузно летали над водой и громко кудахтали в поисках хотя бы выступающей из воды кочки. Многие хозяева первым делом успели выгнать свиней, коров и овец из загонов и перегнать на палати. Всюду по мостовым бегали испуганные животные, они казались бешенными и, если бы кто попался им навстречу, был бы сметён и растоптан.
Несмотря на голод и наводнения братия вела привычный образ жизни. По утрам монахи много молились, особенно в эти трудные дни о здравии новгородцев, а потом сами, как и весь народ спасались от наводнения и голода. Мужской монастырь тоже пострадал от стихии. Частично его спасала хоть и низенькая, но крепкая стена из камня, поверх которой был поставлен временный лёгкий деревянный забор. Кирсу и Матвея Бог уберёг, не успели выйти домой, как ураган застиг обоих ещё в стенах монастыря. Особенно всех заботило спасение церкви. Вся братия самоотверженно бросилась спасать свою статную красавицу и только что написанные, ещё сырые фрески.
Весь монастырь гордился тем, что церковь была построена не по княжескому заказу, а на свои денежные ресурсы. По стилю церковь принадлежала к новгородскому типу зодчества, где апсиды вытянуты на всю высоту фасада, но цилиндрическая башня не имела никаких переходов, и потому купол был в размер её диаметра. Эта особенность делает отсылку в сторону европейской архитектуры романского стиля.
Сейчас церкви грозила опасность наводнения. Монахи сыпали глину, песок, землю под двери церкви, чтобы вода не хлынула внутрь. Все, даже больные, коих с усердием лечили и которые могли ходить, пытались чем-то, да пособить и принять в спасении церкви самое непосредственное участие. Мокрую земляную и тяжёлую смесь монахи тащили на носилках и опрокидывали под двери церкви, среди спасающих церковь был и Матвей с племянником. Кирса руками брал принесённую смесь и конопатил мелкие щели. Новгородских, которые не успели уйти домой вовремя, не оставляли мысли о доме. Они переживали о своих родных. Матвей от этого становился чрезмерно быстрым в работе, его глаза бегали, будто искали лазейку, чтобы выскочить из этой ситуации, взлететь орлом и увидеть свой дом. Неизвестность пугает, изматывает, делает человека целеустремлённым и рассеянным одновременно в ущерб собственному здравомыслию. Матвей, подхватив с земли деревянное ведро, пошёл за песком, когда начался крупный с голубиное яйцо град, один из монахов крикнул:
– Матвей, вертай сюда!
За ним хотел было ринуться Кирса, но его остановил другой монашек, дёрнув за рукав. Все прятались в церкви, вбежав через одну не засыпанную ещё дверь. Матвей будто очнулся и заторопился в церковь.
–Видишь? Егда душа вырывается вперёд, разум глохнет, – монашек тяжело вздохнул, вспоминая свою жизнь: – шибко переживает за свою семью.
Матвея немного захватил град и как он не старался закрыться от ледяных ударов, всё же крепко получил по голове. Он присел на пол и заметил, что на него взирает целитель Иоанн в синем плаще с фрески, напротив. Он крепко держал в руках свиток, напоминая больным, что заботиться нужно не только о телесном здоровье, но и о духовном исцелении. Они долго смотрели друг на друга, и у одного из них перестала болеть голова. «Вот так чудеса! Кому скажи – не поверят», подумал выздоровевший Матвей и с восторженным переходящим в экстаз чувством перекрестился.
Вода прибывала на территорию монастыря. Братия ловко сгребала землю внутрь церкви, потом крепкую дверь плотно закрыли и быстро заложили приготовленными заранее мешками с песком. Так все осталась в стенах церкви на сутки, а может и более, пока не стихнет буря. Кирса рассматривал свежие фрески. На центральных приалтарных столбах под сенью Богородицы, изображены по два святых целителя: Иоанн и Кир, Флор и Лавр. Они указывали на причастность монастыря к медицинской практике. Кирса поднял голову выше. Под куполом на торжественно синем фоне в белых одеждах величаво шествовали апостолы. В красивом динамичном ритме расходились складки одежды по ногам, подчёркивая движение, а под самым куполом, сложив два перста, на него взирал сам Всевышний. Кирса обратил внимание на его пронизывающий взгляд и перекрестился. «Я здесь был и не раз, но не обращал внимания на такую красоту, вернее, обращал, но как-то бездумно, видел в них просто, красивые картинки, а поди ж ты! Такое чудо притяжения даже объяснить невозможно!» Так он шёл, озираясь на стены по церкви, пока не зашёл в диаконник, что в алтарной части. Здесь лежали богословские книги и облачение. На стенах Кирса увидел роспись, посвященную св. Иоанну Предтече в композициях «Поднесение главы Предтечи Иродиаде» и «Второе обретение главы Предтечи», а также, «Пир Ирода» и «Первое обретение главы Предтечи». Художники не жалели красок. Живопись была сочной, яркой, лица ветхозаветных героев были изображены более реалистично, чем привычные канонические лики. Отрок замер от увиденных фресок из жизни Ионна Крестителя.
– Ой! – Вскрикнул Кирса, и все обратили внимание, – это чья голова на тарелке?
Пожилой монах пристыдил:
– Ты что, ничего не знаешь о житие Иоанна Крестителя?
Он подошёл к Кирсе и терпеливо начал рассказывать, тыкая пальцем то и дело в сторону фрески:
– Царь Ирод был женат, но влюбился в супругу своего брата Иродиаду, сделал её своей женой, отправив первую к её отцу. У Иродиады была дочь Саломея, как ты понимаешь, племянница царя Ирода. Однажды, Иоанн Креститель сказал Ироду: «Грех иметь чужую жену, если она не овдовела». Иродиаде не понравились такие речи, и она хотела его убить, но власти не имела. Она добилась лишь того, что Иоанна посадили под стражу. И вот, на свой день рождения Ирод пригласил много гостей, и Саломея на нём танцевала так красиво, что Ирод поклялся сделать для неё всё, что она пожелает. Подстрекаемая матерью, Саломея пожелала, чтобы ей на блюде принесли голову Иоанна Крестителя. Пришлось Ироду приказать отрубить голову пророку и принести её на блюде.
Кирса сделал вывод:
– Несчастный слабохарактерный Ирод, а Иродиада – исчадье зла,– и тут же спросил: – А на этой фреске что?
–После того как голову принесли и показали Саломее, она закопала её в нечистом месте, но одна богочестивая девушка Иоанна ночью выкопала яму в саду, положила голову в глиняный горшок и похоронила. Видишь, из земли видно золотое блюдо, а на нём голова. На это место пришли строители за глиной, стали копать, нашли место захоронения головы и сделали её святыней. Это действо называется «Обретение головы Иоанна Крестителя». Кирса не понял, почему надо откапывать и носить с собой отрубленную голову, пожал плечами и не задал ему больше ни одного вопроса: ему самому было интересно разгадать смысл этой легенды, но если не догадается, то поговорит об этом как-нибудь с Андреем. Интересно было и ещё именное совпадение: Ирод и Иродиада; Иоанн и Иоанна. Случайно ли?
Буря быстро меняла погоду, то ненадолго затихая, то резко усиливая ураган. Поварню затопило, но сообразительный повар с помощниками успел перенести в церковь кое-какую провизию: хлеб, овощи, воду, масло. Монахи поделились меж собой поровну хлебом и водой, накормили всех, кто был в церкви. Немногословные от усталости мужчины скромно поужинав, заночевали в церкви, расположившись на полу.
Стихия продолжалась более суток. Наконец, наступила тишина. В Новгороде по воде у берега всплывали туши животных и пёстрые холмики кур. Много люда было утоплено. С каждым часом усиливался трупный запах, поднимался пронзительный бабий крик. Сады и огороды оказались под водой, хлебные поля вовсе уничтожены.
В монастыре в церкви сквозь узкие окна церкви просматривало пусть ещё и не солнце, но более яркое, как из чистого серебра небо. Становилось тише, природа постепенно успокаивалась и приходила в себя. После заутреней пробовали робко отворить дверь, вроде бы, вода отступила, но всё равно, затопления были большими настолько, что только спустя три дня Матвей и Кирса отправились домой. Они попросили монастырскую лодку и с разрешения иеромонаха, весёлый молодой монашек, напевая что-то ритмичное, в такт работы с веслами, доставил «пассажиров» на Торговую сторону. Подплывая ближе с высадкой на берег, весёлая песенка исчезла. Новгород предстал непроходимым болотом. Матвей и Кирса вышли из лодки. Ноги вязли в жидкой грязи, пришлось разуться. Кирса приладил обувь к длинной палке и перебросил её через плечо. Всю дорогу от берега Матвей и Кирса шли молча. Каждый думал о своей семье: всё ли уладилось как прежде, или какое горе в дом пришло? Яркое как никогда солнце энергично выпаривало всю влагу, ходоки потели, хотелось испить воды и обмыться.
– Хошь бы свежей воды где увидать, а что как дома есть вода, али все колодцы грязью затопило? А может и избу в грязи по самую крышу затопило, аль без крыши? – Матвей задавал сам себе вопросы, подгоняя сам себя нехорошими мыслями.
Кирса брезгливо наморщил лицо:
– А воздух-то пашистый и вода духатая, тьфу! – И сплюнул в грязь. Мелкие песунки и сранки расплёскивали хвостом остатки воды в грязевых углублениях на берегу реки и задыхались. Кирса такую рыбёшку забрасывал, подальше в реку, шутя, грозил пальцем, приказывая:
– Что б на уху мне выросли!
Наконец, они увидели целёхонькую избу Кирсы, омытую грязной водой под самые подзорены: с причудливых деревянных узоров, что на окнах, свисала грязная трава. Они остановились, оценивая увиденное, молча переглянулись и пошли быстрее. Ульяна встретила гостей слёзными излияниями. Пол в избе был залит грязной жижей, девчата торопливо наводили порядок, всю грязь сгребали мётлами и ветхими мешковинами.
– Все живы? – Спросил Матвей, взяв сестру за плечи.
– Все. Твои тоже в здравии. Может из живности кто утоп, не знаю, но живы все. Мы свою Бурёнку так успели на полати перевести, – Она закрыла лицо ладонями и от переизбытка эмоций разрыдалась ещё сильнее.
Матвей погладил сестру по спине:
–Ну, будет, будет, – и заторопился домой.
Кирса принялся со своей семьёй за работу. Выгребали грязь, мыли бревенчатые стены и полы, проветривали и сушили дом изнутри. Григорий и Кирса лопатой выгребали грязь, мать с дочерьми голиками очищали брёвна избы. Кирса был здоров, и ему хотелось быть полезным. Весь день был в работе: помогал отцу, вытаскивал из грязи оглобли, брёвна, очищал и сушил на солнце. Отец был доволен помощником.
– Ты уже вполне здоровый, и вырос-то скоро до охлупеня головой достанешь, – порадовался Григорий.
– Еремея благодари.
Постепенно трагически яркие впечатления от стихии угасали. Новгородцы наводили порядок. Неприятный запах исчезал, трупы животных вывозили на пустошь и зарывали в приготовленные ямы, а то и сжигали. С исчезновением запаха быстрее исчезали жуткие картины происшедшего. И только величественный Волхов неспешно забывал пережитое. Река с трудом входила в свои берега и эти берега ещё долго не хотели подсыхать, выставляя на всеобщее обозрение остатки былого потопа. Неприятно и брезгливо было подходить к берегу.
Жрецы да кудесники, может, хорошо изучили цикличность природных катаклизмов, а может, действительно владели даром предвидения, но их предсказания сбылись. В 1127-28 годах новгородцев настигло другое несчастье: весенний мороз побил весь урожай. Начался голод, он имел продолжение и в следующем году. Люди питались липовой корой, травами, лесными ягодами, грибами, если хватало на всех. Казалось, Новгород откинуло в первобытный период собирательства. Волхов не успокоился, но не давал умереть от голода: выбрасывал рыбу на берег и её тут же, зайдя по колено как в болото, собирали. Но был и«великий потоп» с жертвами, вода уносила постройки домов, смывала всходы ржи, гибли люди. Трупы лежали на улицах и на Торгу, наполняя город смрадом. Бедствия повторились, но Кирса уже был научен и готов к новым стихиям. Эта беда ушла, притупились эмоции, кажется, и голод не был таким жестоким, потому что купцы уже сообразили, какой товар и сколько скупить в других городах. Некоторые, говорят, даже обогатились на торговле продуктами. Жизнь продолжалась.
Кирсе исполнилось 18 лет. Его всё чаще стали уже называть полным именем и с уважением Кирсан. Он освоился в монастыре и уже серьёзно занимался музыкой, что требовало немало усидчивости, усердия и уединения. Ушли те года, когда он малой и шустрый с взъерошенными волосами бегал с любимым псом между солидными монахами, считал, умножал, делил всё что видел в монастыре и был всегда в кругу внимания. Теперь, со взрослением, Кирса выровнялся ростом с монастырскими братьями. Его всё чаще посещало одиночество: он много читал, размышлял, а то в редких случаях от бессонницы вспоминал легенду о казни Иоанна Предтечи. Он часто мысленно возвращался к этому сюжету и пытался постичь сюжет с постоянным перезахоронением головы святого. Вариантов было много от религиозного и теософского до календарно-религиозного. Любопытно было спросить кого, что он думает да сопоставить свои думки с другими. На следующий день в библиотеке он задал этот вопрос Андрею. Тот по своему обыкновению вытянул под столом свои длинные худые ноги, оттопырил свою редкую бородку в поисках истины, напустив на себя образ мудреца, изрёк:
– Символ распространения учения Иоанна. Конечно, нельзя тревожить кости умерших людей. Где он похоронен никому неизвестно, а вот, его учение, храмы в честь Иоанна Предтечи рассеяны по всем христианским землям – он сделал серьёзное лицо и продолжил – у нас в календаре есть два праздника Иоанна в марте – обретение головы, в сентябре – усекновение головы. Тебе это не о чём не говорит?
– Солнце! Весной обретается, осенью усекается часами во дни, – обрадовался Кирса, – я тоже так думал!
Он не ожидал от Андрея такого простого ответа и решил когда-нибудь постичь символику, впрочем, он знал, что, если какое объяснение быстро запоминается, она есть истина, ибо здесь есть логика.
Матвей захворал и год, а то и больше не появлялся в монастыре, в распевах его заменил Кирса. Он переживал о родных, о здоровье Матвея, и как только удавались свободные деньки, отправлялся домой пешком либо в челноке по воде. Сегодня было тихо, солнечно и парко. Отец сидел на коньке коровника и ремонтировал крышу. Фёдор уже подрос и справно помогал отцу. После пережитых стихий, приход Кирсы никого бы не обрадовал, если бы не гостинцы, которые он принёс в своём мешке: хлеб, рыба, ягоды.
Родные оживились, уставившись на хлеб. Кирса задал наболевший вопрос:
– А что Матвей, выздоровел?
– Да, слава Богу, помаленьку. Сейчас его приглашают на отпевания с дьячком хоть какие-то денежки, да зарабатывает. Одно плохо, рынок оскудел. Хорошо если платят едой скоромной, али хлебом. Девки, чтобы прокормиться в наймички пошли, да где там! Впроголодь всё одно живут. –Она поставила чугунок в печь и перешла на разговор о своём хозяйстве: – мы свою коровушку ветками кормим. Федька наломает в саду, али хоть и в лесу, она бедная, пожуёт, абы не сдохнуть. Худющая, как щепочка. Курочкам то ж травку щиплють, – тут она замолчала и дала ясно понять, что сказала лишнее.
Кирса поймал её на слове и хитро спросил:
– «Щиплють» кто?
Ульянка с довольным видом покривлялась, на губах шевельнулась улыбка:
– Федька со своей зазнобушкой.
Кирса был рад за своего брата, хоть и рано начал в женихи рядиться, но «лиха беда начало», подумал он и решил, что было бы неплохо на правах старшего брата познакомиться с этой девицей, но Федька запротестовал:
–Не, вдруг отобьёшь.
– И в мужской монастырь уведу, – смеялся Кирса.
Весь день он выглядывал Федькину зазнобу, а увидев из окна, не смог оценить его вкус. Он увидел девочку, играющую с его братом в догонялки, и с высоты своего возраста как-то мудро улыбнулся, отошёл от окна, а про себя подумал: «мать размечталась, и я туда же» он вышел на улицу, сел за стол с долотом с липовыми заготовками и занялся баклушами.
Вечером, управляясь по хозяйству, отец, казалось, нарочно близко ходил около Кирсы, будто желая что-то спросить, наконец, собравшись с мыслями, спросил:
– Ты домой совсем возвратишься, али как? – Он помолчал, ожидая ответа, но решил, что его ответ не будет полным, если не уточнить причину возникшего интереса: – тебе ужо ожениться пора, свою семью завести.
Ульянка тут же, услышав, близко подошла, вроде, как подсуетиться по делу. Кирса посмотрел куда-то вдаль, где садилось солнце, и ему же ответил:
– Нет, наверное, нет. Я должен благодарить Антония за обучение. Писарем быть или певчим, а может и то и другое вместе.
– А откупиться?
Кирса улыбнулся:
– Я потратил немало сил, чтобы стать писарем и музыкантом. Мне-то обидно! Ну, возвращусь я домой, стану плотником, бортником или кожемякой, даже если священником бельцом и что? С моим образованием, которое мне дали в монастыре, дай Бог моим учителям здравия на многие лета, можно достичь многого стать, к примеру, учёным, экономом или какие законы в совершенство приводить.
Григорий не поверил и махнул в сторону Кирсы рукой:
–Э-э-э, да ты, кажись сбрехал. Петь, читать да считать научился и туда же, куда и люди.
Кирса с досады громко бросил долото на стол и подскочил с лавки:
– А вот посмотрим!
Отец прикусил язык и понял, что говорит не с мальчиком, а со взрослым мужчиной.
Вечером Кирса навестил Матвея и отправился на поседуху. Ему было веселее в компании подростков и молодых людей, таких же, как он. Парни как-то сами делились на петуньё – подростков, которые любили подраться меж собой и не потому что, защищали какие-то интересы или свою независимость в своей группе, а порисоваться перед девицами, мол, посмотри, каков красавец! В старшую группу входили спокойные молодые люди, но и у них бывали перепалки, и тогда это выливалось в грандиозную бойню на толстых палках и не на жизнь, а на смерть. Они дрались уже не из кичливости, а чаще из принципов, по пьяни или из ревности. У некоторых были подруги, с которыми они тайком проводили ночи. Кирса искал ту, с которой он целовался, но это было давно, до стихии, он не запомнил её лица на столько, что если бы пришлось её встретить днём на Ильине улице или где на рынке, прошёл бы мимо. Да и ладно. Одна из девиц долго поглядывала на него, от чего он поначалу смущался. После выпитой медовухи, стал смелее. Он притянул к себе эту девицу, посадил на колени, обнял и, ощущая в руках упругое девичье тело, обмяк от новых ощущений. Его разум плыл как в тумане, голова склонялась ей на грудь. Девка о чём-то с кем-то говорила, смеялась, дёргала ногами, но он разговоры уже не воспринимал. Она закинула косу на спину и наконец, представилась:
– Я – Алёна. А ты, я знаю, ходишь в монастырь.
–Кирсан, – успел между её болтовнёй вставить своё имя.
– Знаешь, чего я хочу? Я хочу выйти за тебя замуж, стать женой священника, попадьёй. Буду сидеть одной ж… на трёх стулах и пряники жевать.
Кирса рассмеялся.
– Крещёная?
– Нет.
– Тогда, какая же из тебя попадья? Сиди на краешке стула тем же местом, жуй сухарики, да знай, запивай квасом.
Алёна и в правду была смешной. Это его подкупало. Она внимательно посмотрела Кирсану в лицо, будто изучая, и спросила:
– А ты целоваться умеешь?
Он откровенно засмеялся и соврал:
–Не пробовал.
– И я не пробовала, – в ответ соврала она, – давай попробуем.
Далеко за полночь пары разбрелись по овражку и пролеску, Кирса всю ночь целовался с Алёной, и пришёл домой под утро. Он дремал, когда Матвей уже хлопал племянника по плечу и, наслаждаясь своим зычным красивым голосом, говорил:
– Вставай, хватит спать, пойдём на заутреню.
Кирса потянулся и вспомнил поговорку «бедному жениться и ночь коротка», от чего широко улыбнулся и проснулся окончательно.
– Матвей! Ты со мной идёшь? – Он подскочил и что есть силы, обнял своего любимого дядю.
–Да ты меня скоро поднимешь, вона, здоровый какой, – подбадривал его Матвей. Он искренне говорил, даже прослезился.
По дороге в монастырь Кирса был молчалив. Ему запала в душу простая и непосредственная Алёна. Вспоминая её сейчас, в данную минуту, его сердце будто согревалось до жара и хотелось быть с нею рядом так нестерпимо, что ум готов был помрачиться, а дожидаться вечера, казалось, уже не было мочи.
Теперь он часто убегал из обители на свидание с Алёной. Они прятались в лесу от друзей и предательски белых ночей и, несмотря на это были счастливы, пропадая в лесной ложбинке недалеко от раскидистого ясеня. Как посчитал Кирса, дерево находилось девятым по счёту от лужайки с востока. Здесь они свили своё «гнёздышко».Свидание заканчивалось по звёздным приметам, когда хвост большой небесной Лосихи касался приметной самой высокой верхушки ели где-то в пределах северо-запада. Прощались они тоже в приметном месте у дороги, где стоит старая ветвистая ива, и он убегал или уплывал на челночке в монастырь.
После очередного свидания, Кирса подплыл к берегу у монастыря и едва успел причалить, как встретился с Могутой и Добраном. Оба монашка усаживались в струг, значит, дорога не близкая.
– Куда путь держите, – бодро спросил Кирса.
– Тут рядом, в Ладогу и обратно.
Кирсан прыснул смехом, ответ ему понравился.
– Ты с нами? Нам как раз ещё одного гребца не хватает.
Кирса хотел было подумать, путешествовать или нет, но махнул рукой и быстро согласился. Он усаживался в струг и одновременно интересовался:
– А что мы там забыли? Я ещё никогда не был в Ладоге.
Могута, стоя в лодке с веслом в руках, отталкивался от берега.
– Думаешь, почему я редко бываю в монастыре? Люблю путешествовать. Антоний увидел во мне купеческую жилку, и теперь я разъезжаю или хаживаю по всей Руси с кем-нибудь из своих монахов и продаю товар.
– И что на этот раз?
– Пятикнижие Моисеево продать надо, купец заказал.
–А что, там своих переписчиков нет?
– Переписчиков хватает. Всё дело в цене. Наш Антоний продаёт чуть дешевле, поэтому и спрос больше.
Кирса получил исчерпывающий ответ и замолчал. Вся команда из трёх человек уже была на вёслах. Они выплыли почти на середину так, чтобы успеть увернуться от идущего навстречу большого купеческого корабля. Кирса грёб вёслами и наблюдал за красивым розовым рассветом, пока над Волховом не появился плотный туман такого же цвета. Сейчас нужно быть очень внимательным, чтобы не столкнуться с каким челноком или ещё солиднее. Они свернули ближе к берегу, Кирса обеспокоился:
– А ну, как все свернут?
На вопрос отозвался Добран:
– Знать, ополоснёмся. Здесь не глубоко. – У него была какая-то отвратительная кривая улыбка виноватого человека, она играла на его лице и ничего определённого выразить не могла. А так парень ничего, вполне оправдывал своё имя.
Они плыли тихо, будто крадучись.
– А куда ты пропадал надолго? Помнишь, Матвей удивился, когда тебя увидел, ты сказал, что ходил на Пещеры?
Могута вспомнил и лукаво улыбнулся:
– Был я в Печерском монастыре, но надолго уходил в Символон, что в Тавриде поклониться камню.
Кирса широко раскрыл глаза в недоумении:
–Камням вроде бы христиане не поклоняются.
Добран грёб веслами, смотрел на Кирсу исподлобья и тянул улыбку, будто знал все сказы Могуты наперёд:
– Не просто камню, а плавающему камню!
Могута посмотрел на Кирсу с сожалением, мол, таких вещей не знать:
– Преданий о плавании на камне много и связанны они, знамо, с почитанием Земли. А теперь слушай сказ: ещё в прошлом веке во время плавания по морю, греки-торговцы были застигнуты страшной бурей у мыса Фиолента, на месте капища богини-девственницы. Их избавил от неминуемой гибели, явившийся на большом камне недалеко от берега сам святой Георгий. Тонувшие люди поднялись на камень, обнаружили там икону Георгия Победоносца и в благодарность за свое спасение на берегу в Символоне основали Георгиевский монастырь в честь чудесного явления святого.
– Верю. Люди взошли на камень и спаслись. Но камень не может плавать, – настаивал на своём Кирса.
– Я тоже так думаю, но чтобы укрепиться в вере, собрал много сказок о плавающих камнях. Есть сказания об этом чуде и в наших новгородских краях. Крестьяне как-то увидели плывущим по Волхову святого Георгия на камне весь в сиянии. Сияние исчезло, а камень поднесло к деревне. Там построили часовню каменную, в центре её расположили той камень, на котором стоял святой. Туда, говорят, до сих пор ходят люди, камень той исцеляет, ежели подойти к нему с чистым сердцем.
Кирса дивился сказам Могуты и пытался объяснить это явление, но не чудом, а естеством:
– А что, может, есть такая порода каменная, котора легче воды?
Могута улыбнулся и подмигнул:
– Ну-ка вёсла сушить, сейчас кое-что покажу.
Добран и Кирса положили вёсла. Могута, сидя на корме, залез глубоко рукой в свою походную сумку, что-то там, на ощупь перебирал, наконец вытащил небольшой, с ладонь, камень.
– Смотри, – и бросил его в воду.
Кирса не успел испугаться, как камень поплыл рядом с лодкой, словно дряхлая щепка. Он открыл рот от удивления и не мог оторвать взгляд от этого чуда. Могута и Добран потешались. Кирсан был не первым, кому они показывали этот фокус.
– Это что? – от удивления он перешёл почти на крик, и чуть не упав в реку, дотянулся до плавающего камня, взял в руку и ощутил его почти невесомость. Довольный собой Могута князем расселся на корме:
– Слышал про вулканы? Вначале огонь вместе с раскаленными камнями и пеплом вырываются из горы, а потом всё это остывает и получается такой камень. В южных странах там, где вулканы, этого «добра» полно.
Кирса усмехнулся:
– Видел картинки в библиотеке, читал, – потом озадачился и продолжил рассуждать вслух, исследуя камень. – Да, если взять большой кусок, величиной с плот, то можно поверить в чудо, – он топил пальцем камень в воде, но тот постоянно выныривал. – Нет, он неустойчивый, ненадёжный, он легче человека будет, всё равно, что плыть на лебяжьем пуху. Может, есть ещё какой камень тяжелее этого, по весу как бревно.
–Конечно, есть, искать надо. Есть валуны из камня и пемзы, они на вес как брёвна. На таких, верно, святые и плавают.
Добран сделал неоднозначный вывод:
– Да-а, чудеса, да и только!
Могута был рад, что его камень по достоинству оценили, и добавил:
– А теперича потворство такое появилась: как зачинают строить церковь, али просто, избу, так в основу закладывают камень, освящают, значит, будто всё ето изваяние на чудесном Алатыре-камне должно стоять.
– Потом всякие сплётки да сказы являются. – Добавил Кирса.
Он всё ещё лежал, свесившись со струга всем телом, и с любопытством испытывал кусок пемзы в воде. Наконец, наигравшись, вернул диковинный камень хозяину.
Могута посмотрел в небо, и будто опомнившись, твёрдо дал команду:
– Поволили чутка, и будет. Выходим на серёдку, вроде прояснилось.
У Добрана чесался язык, хотелось спросить у Кирсы:
– Ты и вправду, никогда не видел пемзу?
И тот в ответ отрицательно покачал головой.
– Оным камнем вытирают помарку, сделанную писалом на пергаменте. У каждого писца такой камень есть. А ещё у нас на подворье видел под липой камень? Сперва он лежал в трюме корабля, на котором плавал Антоний, так ентот камень, тоже смешанный с пемзой, но чутка тяжеловат для бревна. Его выбрасывали на верёвке, чтоба причалить к берегу. – Добран добивал самолюбие Кирсы, и тот буркнул в ответ:
– Вернусь, попробую поднять.
Могута и Добран довольно улыбались, Кирса обиделся, но скорее на себя и теперь отстранённо любовался прибрежным пейзажем.
– А ещё где ты был, чего интересного видел, – примирительно спросил Кирса.
– В Италии. Там на надгробьях пишут, сколько прожил человек в годах, месяцах, неделях, днях, часах и ещё что-то более мелкие, не запомнил слово.
Почему так писали, не знаю. Разве что, красиво.
Кирса оживился:
– Хоть писали, при каком царе или как у них, императоре?
Могута посмотрел в небо:
– Не припомню, может, писали, а может, нет. Представляешь, палки, палки на всё надгробие. Ето у них числа, ну, вроде как у нас буквы. Есть палки прямые, а есть сикось-накось.
Кирса смехом отреагировал на последние слова Могуты, потом задумался. Первое, что пришло в голову, это какая-то история, связанная с ведением календаря и с середины своей мысли изложил свою догадку:
–Точно, календаря не было, единственная привязка – император, а если и он помер? Оставалось писать, сколько тебе лет, дальше, думаю, писалось по заказу, сколько месяцев, дней и часов. Вот на чём бедные мудрецы обогащались.
– Да, точно, не все надгробия с такими подробностями, – подтвердил Могута.
Кирса вернул к себе уважение, расправил плечи и добавил:
– А считать сколько лет прожили, могли по звёздам или созвездиям: выходит тебе над крышей каждый год, например, Телец, отмечай год жизни.
На середине реки и близ берега шли лодки в оба конца, как если бы ехали телеги по центральной улице в большом городе. Иные на лёгких долблёнках челноках устраивали гонки, другие сталкивались вёслами и затем выстраивались гуськом, но всех завораживали редко проплывающие расписные княжеские корабли. В этом незаурядном случае народ сушил вёсла, чтобы рассмотреть диковинку, и может, увидеть какого князя в богато расшитых одеждах.
Через сутки на холме появилась величественная монументальная крепость. За ней прятался город с выступающими ввысь шатровыми башенками церквей. Кирса восхищался древним городом, который был даже старше Новгорода!
Они шли по улице, Кирса с любопытством, озираясь по сторонам, восторженно говорил, указывал пальцем на архитектурные сходства с Новгородскими церквями и усадьбами.
– А вот срубная часовенка, прямо, как наша, а вот охлупень на избе, как у нас!
Купеческий дом находился уже совсем рядом. Могута свернул в маленький проулок, затем нырнул во двор, оставив товарищей на улице. Ворота скрипнули ещё раз. Вышла девка, похожая на прислугу. Кирса поймал её лукавый взгляд, она подмигнула: «ох, забавная, должно быть девица!» Он вмиг превратился в бодрого красна молодца, хотя ещё минуту назад испытывал чувство усталости, а ещё больше – чувство голода.
Могута не заставил себя долго ждать и появился с тугим кошелем, Кирса тут же вспомнил о пирожках с мясом.
– Пойдём на рынок, купим чего поесть, отплывём в безопасное место, да поспим чуток.
Кирса не был приучен к путешествиям, не мог полностью предаться сну на твёрдой земле, «аще гад проползёт, да зверь какой истерзает», так он думал, закрыв глаза, пока Могута и Добран спали как убитые. Обратный путь показался Кирсе короче. Благополучно вернувшись в свой монастырь, наконец-то, Кирса упал на свою постель в странноприимнице и быстро заснул.
Он был влюблён во все науки сразу. Сейчас ему интересен был Демокрит с его теорией зарождения мира. Кирса впервые узнал об атомах, неделимых частицах материи, из них по утверждению философа, происходила Вселенная. Его интересовали числа и геометрия, астрономия и музыка, философия и риторика, но сейчас, в его юношеском возрасте появился ещё один интерес – Алёна. Её трудно выкинуть из головы, особенно перед сном.
Он всё чаще оправдывал слова отца о тихом семейном счастье, и хоть сейчас был готов идти с Алёной под венец, и казалось, не будет ему счастья без неё, а что наука и карьера без неё? Мне нужна только она. Он закрывал глаза, чтобы увидеть её лицо, улыбку, голос… После того, как она сказала, что любит слушать истории про учёных людей и про их открытия, Кирса с великим вдохновением стал читать много разной литературы в библиотеке, искать что-то интересное, чтобы с его точки зрения ей понравилось и на свидании рассказать. Он видел перед собой главного слушателя – Алёну. Она становилась основной его музой в изучении многих наук греческих на латинских учёных и философов.
На следующей неделе, в день назначенного свидания, начитавшись историй о великих философах, он сбежал на ночь глядя из монастыря и отправился на посиделки. Ближе к полночи он шёл уже вдоль берега реки к лесу, что за городищем. От полной луны янтарём сверкали редкие спокойные волны Волхова. Девушка осторожно пошла к реке и уже почти терялась в зарослях камыша. Она сняла венок со своей головы и, отпуская его на воду, вдохновенно говорила:
–Иван да Марья
На горе купались
Где Иван купался
Там волны колыхались
Где Марья купалась
Там трава расступалась.
Ты плыви венок, плыви, да любимого моего покличь, чтобы сесть с ним рядком, поговорить ладком.
Кирса узнал Алёну и, шутя, крикнул:
–Ну, давай сядем рядком, поговорим ладком!
Алёна испугалась, поскользнулась и чуть не упала в воду.
–Ты, дурак? – крикнула она в ответ.
Кирса смеялся, помогая ей выйти на берег, а она всё ещё ругалась. Они нашли твёрдое и сухое место. Алёна стояла в длинной белой рубахе, которая слегка облегала её стройное молодое тело и Кирса, взирая, терялся, стесняясь своей внезапной похоти, но не выдержал: крепко её обнял.
Она заговорила первой:
– Зачем ты слушал заговор? Плохая примета.
– Не верь в эти бесовские заклинания. Есть Бог, он справит всё как надо.
Успокаивая её, он и сам подумывал о происках дьявола и что эта не самая лучшая примета в их отношениях. «Почему я оказался здесь в эту минуту и помешал закончить заговор? Что меня побудило крикнуть, посмеяться, мне бы тихо отойти, а потом объявиться, нет же!», – так он думал, согревая Алёну в объятиях. Он успокаивал её и тихо на ушко говорил:
– Я никогда не отвернусь от тебя.
– А если отвернёшься, приворожу: обмоюсь и тую же воду тебе попить дам, – в её голосе слышались нотки детского каприза.
– А что, и выпью, и губы твоим подолом вытру.
Он прижался своей щекой к её щеке и так долго молча стояли.
Огорчение, связанное с нарушением магического ритуала, растаяло в нежности. Алёна успокоилась. Они пошли ближе к костру уже на почтенном расстоянии друг от друга. Там девки да парни по очереди рассказывали страшные байки про покойников и ведьм, и запугали друг друга до того, что эмоциональные девушки стали бояться уже самих себя. Они вскрикивали при малейшем движении падающей от них тени и заражали своим страхом остальных. Все притихли. Кирсе подвернулся удачный случай рассказать о философе.
– Вот, от меня байка. Древнегреческий мудрец Демокрит утверждал, что религия строится на страхе. Поэтому день и ночь проводил за городом в могиле и там много читал, писал и сочинял. Молодые люди решили напугать его. Они нарядились в белые одежды и предстали перед ним как призраки, пришедшие из Аида, и заглядывали к нему в могилу: кряхтели, шипели, выли, но Демокрит сказал: «Перестаньте делать из себя шутов».
Все молчали. Смелый из парней, не поддавшийся на оцепенение от страха, предложил:
– А кто хочет побояться на погосте, пойдём! Там, говорят, над могилой одной богатой вдовицы выходит дух белый как банный пар.
Собралась ватага. Кирса на прощание просил:
–Увидите в разрытой могиле Демокрита, передайте от меня поклон.
Стало весело и от этого не страшно. Кирса и Алёна остались вдвоём до глубокой ночи.
Они были близки уже больше года, встречались тайно, но если они не показывали на вид свои отношения, то никто и не настаивал. И так все всё понимали.
Через неделю он сидел в ложбинке под ясенем, ожидая её, вдруг, со спины он ощутил ласковое прикосновение. Нежные девичьи руки теплым ручейком обошли плечи и задержались на его груди. Он замер, закрыл глаза от переполняемой его чувственной неги, и умиротворённо откинув голову назад, прошептал:
– Пришла? Я тебя ждал.
В ответ услышал шёпот Алёны:
– Яне пришла, прилетела.
Они уютно расположились на ласковой траве и не расставались до зорьки.
– Мне бы успеть на заутреню, – тихо говорил Кирса.
–Ты станешь монахом?
Он пожал плечами:
–Всё зависит от тебя.
Следующий год в Новгороде в продолжение предыдущему тоже выдался голодным. Кое-как к следующему году, горожане научились бороться с мором. Купцы уже знали, какой товар скупать в других городах, чтобы обеспечить едой Новгород. Смертность пошла на спад. Голод не так жестоко прошёлся по обители, Антоний умел говорить с купцами, но провизии хватало только на то, чтобы не умереть от голода. Монахам приходилось кормить странников и даже выводить из голодной смерти. Кирса продолжал размеренную монастырскую жизнь, но от недоедания малость ослаб и опять Еремей достал откуда-то ненавистный Кирсе медвежий жир.
– Завтра пойдём в поле, покажу какую траву тебе надобно пить.
Кирса кивнул и на следующий день, прихватив берендейку, отправился с Еремеем за лечебной травой в поле.
– Вот смотри, ятрышник пятнистый, он от живота хорош, а это белоголовник, его ещё клевером называют, а вот поляна пурпурного цвета, это…
–Кипрей! – Обрадовался Кирса – я ещё ромашку знаю, которая полезна и про лопух мне ведомо, да ещё про чистотел знаю.
Еремей улыбался, услышав начальные знания ученика. Он с любовью относился к лечебной траве, видел в ней человеческие черты и кажется, извинялся, когда отрывал её от корня.
– Вот травка от кашля. Глазки-то у неё голубенькие, сама-то невестушка стройненькая, а пахнет то, пахнет! – Потом становился перед ней на колени и бережно срезал.
Кирса задался вопросом:
– Скажи, мне ещё долго лечиться?
Еремей, склонённый над очередной травой, выпрямил спину:
– Сейчас ты здоровый, хоть и чутка приболел. Тебя спасает молодецкая сила, но к старости болячка может вернуться, так что, поддерживать здоровье надо постоянно. А ну-ка свистни что есть мочи!
Кирса вложил пальцы в рот и свистнул так, что птицы с деревьев вспорхнули, глухо хлопая крыльями, и подняли гомон.
Еремей оценил:
– Не плохо! А теперь спой, покажи свой голос.
Кирса раскинул руки и исполнил вокализ чистым голосом во всю мощь, Еремей закрыл глаза увидел образ набегающей огромной речной волны. Опомнившись после вокализа, старик снял шапку:
–Вот это голос!
Кирса хотел было самодовольно улыбнуться, но вовремя вспомнил, кому обязан таким голосом:
– Тебе спасибо на особинку! – И поклонился своему эскулапу в ноги.
По дороге в монастырь, Еремей давал советы:
– Держи грудь и горло в тепле, пей отвар постоянно и постоянно держи при себе медвежий или барсучий жир.
– А если постригусь в монахи и будет пост?
– Тогда могу предсказать, отчего и когда преставишься.– Еремей махнул рукой: – Не боись! Больным как путешественникам да детям малым есть послабления.
Кирса был доволен прогулкой. Еремея он полюбил всё равно как Матвея и почитал его как настоящего друга или даже, как отца. Скоро они принесли в обитель лечебную траву и тщательно разложили сушиться на крышу. Лицо Кирсы выдавало удовольствие от общения с настоящим врачевателем, он стал уважать Еремея пуще прежнего, и сильно захотел поучиться у него распознанию лечебных трав, но это желание оказалось не долгим как эмоция.
На неделе повар послал Кирсу, как самого молодого и шустрого, в лес по грибы и по ягоды. К вечеру в поварне оказалось целое лукошко черники и лукошко опят.
За монастырским ужином Кирсе достался кусочек пирога с черникой.
– Ешь, поди, весь оцарапался в лесу, как ягоды собирал, – улыбался ему добродушный повар.
Кирса взял пирог, завернул в холщёвую тряпицу и спрятал за пазухой. Под тусклой убывающей луной, не заметно, как всегда, пролез через забор и отправился на посиделки. Сегодня он решил сделать Алёне предложение, разломить пирог на двоих, а утром привести её в свой дом как жену. Он решился и шёл на встречу быстро, почти бегом, он не видел её уже две недели, а сегодня – день свидания. В дороге он рассуждал: «Согласен жить как Матвей, и что ж, что буду петь в церкви, зачем мне становиться священником или игуменом, но жить без неё? Какой смысл обретёт тогда моя жизнь?» Он бежал, спотыкаясь о кочки, придерживая за пазухой пирог. Ему грезилось счастливое будущее, и оно вот-вот появится, как только он добежит до места свидания.
На гулянии было много молодёжи, но Алёна не появлялась. Он отправился к ясеню и увидел женский силуэт: «Она», подумал Кирса, сердце облилось жаром, он быстрым шагом пробрался к заветному месту, но увидел незнакомую девушку:
– Ты кто? Давно сидишь?
–Твоё какое дело? – потом посмотрела на собеседника, признала в нём Кирсу и шёпотом добавила: – не будет её ни сегодня, никогда. Её замуж выдали.
Его дыхание, кажется, остановилось, но он сделал вид, что ему всё равно и попробовал пошутить:
– За священника?
– Не, за рыбака. Мать, чтобы не умереть с голоду, сразу, как подвернулся жених, согласились выдать замуж. Хоть рыбка прокормит.
– Венчанные или сыры резали?
–Не, сыра не было, резали рыбу.
– А ты кто будешь?
– Я – сестра Алёны, она попросила тебе передать письмо. Плачет она, всё о тебе горюет, а давеча муж отправился на Ильмень рыбачить, живёт у нас, в примаки пошёл. Мужиков-то у нас нет! Он хоть и добрый ей достался, да не любый. – Она протянула Кирсе бересту и расплакалась, жалея сестру.
Ему страсть как любопытно стало прочитать письмо, но было темно. Он задыхался от новости, отчаянно хотелось видеть её, но решил не терять лицо и достойно держаться.
– Пусть будет счастлива. Пирог с черникой хочешь?
–А что тебе дать взамен? – спросила девочка.
Кирса её осадил:
– Мала ещё взамен давать.
Он оставил ей пирог и ушёл. Показывать равнодушие к новости об Алёне не было сил. В странноприимнице горела лампадка. Кирса вынул из пазухи бересту от Алёны и прочитал: «Приходи завтра на наше место». Эта записка его взбодрила, чувство ревности притупились. Он себя успокаивал тем, что браки без венчания получались не крепкими и даже со свободными отношениями. Муж и жена могли разойтись из-за измены мужа или из-за больших его долгов, да мало ли, из-за чего угодно. Так успокаивал себя Кирса. Но, предчувствуя своё монашеское будущее, не позволял себе глубоко влюбиться в Алёну, чтобы потом не страдать, был уверен, что умеет управлять своими чувствами, и обманулся: чувства оказались глубокими.
Он старался заснуть и вспоминал историю, как Ирод был влюблён в замужнюю свояченицу Иродиаду, а Иоанн Креститель указал ему на этот грех. Сейчас Кирса стал бы на сторону Ирода. «Если это не прелюбодеяние, а любовь, то почему грех? Любовь есть Бог, и потому, любовь не признаёт, нет, не знает дьявольских законов, потому что она безумно божественна. Какие бесчеловечные законы издаёт вера! Любовь, закон и вера что общего? Это может объединить только человек, у которого нет ни чувства, ни сочувствия. Любил ли когда Иоанн прежде, упрекая Ирода в прелюбодеянии? Разве может любовь подвергаться суду, становиться позором?» Осознавая, что бесовские помыслы начинают его одолевать, быстро оставил постель, лёг на жесткий земляной пол и читал молитвы да утра, почти выкрикивая от душевной боли отдельные фразы.
Весь следующий день казался ему самым продолжительным. Медленно тянулось время до вечера. Он ждал свидания. Учение Платона не задавалось. Перед глазами стояла Алёна.
Неспешный разговор со странником в странноприимнице о том, о сём, скрадывало время. После вечерни, наконец-то, Кирса отправился на свидание. На душе было тревожно и волнительно, иногда даже ноги подкашивались, но как мужчина он старался не подавать жалкого вида. Так он решил и пошёл уверенной походкой.
Она шла навстречу тихо и неспешно, как-то крадучись и боязливо, а подойдя, руки сами пытались подняться, чтобы положить ему на грудь, но она их опустила и виновато сказала:
– Я не хотела.
Он смотрел на неё в упор, пытаясь увидеть и прочитать её самые сокровенные мысли и чувства: что сейчас отражается в её бездонных синих глазах? «Голубка, моя бедная голубка», думал он, приближая её к себе, она расслабилась, стала доверчивой и тихо сказала:
– Я в твоих объятиях как у себя дома: вроде, всего хватает.
Кирсу обожгли эти слова, он ещё ближе привлёк её к себе. Сейчас он был жаден до любви и необыкновенно пылок.
Перед расставанием Алёна попросила:
– Спой на прощание что-нибудь.
Кирса взял её за тонкую девичью талию, привлёк к себе и, запел тихо и плавно, как течение Волха:
Сговорился я сам с Чёрным лесом глухим,
Обженился я сам на широкой реке.
Доброй волей пошёл, своей волей гулял,
Сам я волю нашёл, сам её потерял.
– А в конце не так. В песне поётся « Я сам долю нашёл, сам её я и взял…»
– Не так, потому что, по-моему.
Они молчали, увидев в песне зловещее пророчество, которое уже сбылось.
Наконец, Алёна подняла голову:
– А знаешь, за что я тебя полюбила? – И не дожидаясь ответа, продолжала: – влюбилась в твой голос. Ты только слово скажешь, а у меня сердце так и заходится, что готова в твою грудь залесть и дышать, дышать с тобой одним сердцем.
В ответ признаваться в любви уже замужней женщине было поздно, и как-то не по-божески. Он гладил её каштановые густые волосы, пытаясь её успокоить но, не выдержав такого наката чувств, судорожно вздохнул и, кажется, пустил скупую мужскую слезу.
– Когда ещё увидимся? – Спросила Алёна.
–Может, как-нибудь и увидимся, но так близко уже никогда.
Алёна, испугавшись слова «никогда», разревелась. Кирса её утешал, и к своему ужасу вдруг сам начал осознавать, что у них теперь начнётся у каждого своя жизнь. Он стоял на границе прошлого и будущего, сейчас повернётся и пойдёт в сторону монастыря и войдёт в новую ещё не ведомую жизнь, а пока он прощался этой бурно прожитой юностью. Ему не хотелось уходить, он жадно всматривался в лицо Алёны, стараясь запомнить, и, как и прежде по обычаю нежно целовал её губы.
Лёжа на жёсткой монастырской постели, он испытывал стыд от того, что встречался с замужней женщиной и одновременно понимал, что она ещё оставалась ближе ему, чем её мужу, но от мысли, что скоро всё станет наоборот, сердце обливалось горячей жестокой ревностью. Ему было тяжело, и он решил посмотреть на эту ситуацию с другой стороны, откуда легче воспринимать эту сердечную скорбь. «Тешил свое самолюбие. Приятно, что она меня любит», нашёлся Кирса. Он тяжело вздохнул. Эта идея быстро переросла в самообман и ему это не понравилась:«Ну, вот и всё. Бог распорядился. Всё идёт к лучшему. Чтобы я ей дал?» Внезапно родившаяся удачная мысль наконец-то становилось основным успокаивающим аргументом, почти мантрой и сочетанием слов, которые сам себе говорил и сам же отказывался их понимать. «Кто я такой? Тощий, сутулый, ленивый с плохим здоровьем, какое у меня может быть семейное будущее?» Он не представлял себя главой большой семьи, и казалось, уже радовался уготованной судьбе. Он окончательно решил стать монахом, и заниматься науками. «А чего я ожидал? Что за больного бессеребренника выдадут такую красавицу? Ну не дурень? Бог отвёл, а я страдаю, а главное, как вовремя Господь вмешался, не дал благословения на создание семьи! Знать, так надо. Да, есть Бог и я в него верую».
Утром он посмотрел на себя в тусклое медное зеркало, что болталось на крючке в странноприимнице, оттуда на него взирало вымученное за ночь лицо. Он омылся холодной дождевой водой из кадки, что стояла под крышей гостиного дома, и отправился на аудиенцию к Антонию.
– Правильное решение, – поддержал его настоятель, – Я думал, что ты со своим трезвым умом не очень-то рьяно примешь монашеское послушание в обители. С другой стороны, если захочешь заняться науками в миру, – он сморщился и покачал головой, – такого не бывает. Всё равно, либо семья, либо наука. Учёные живут в монастырях. Ты как смотришь на занятия наукой?
– Хочу заниматься математикой и астрономией, чтобы учёные читали не только европейские книги, а чтоб и наши учёные и наши книги были в почёте.
У Антония вырвалось:
– Ох, ты куда хватил! Молодец!
Затем он хитро посмотрел на довольного похвалой Кирсана и спросил:
– Тебе не скучно находиться в кругу своих необразованных друзей там, на гульках, – и он указал в сторону Новгорода.
Кирсан удивился, откуда знает, но ответил:
– Отличие между мной и моими друзьями в том, что они не читали Боэция и Платона. Позволь спросить, а откуда известно, где я вечерами бываю?
– Лазутчики есть везде. А то, что ты не возносишься перед друзьями, похвально.
Кирсан уже собирался уходить, но «настоятель», как его уже давно называли монахи, окликнул его:
–Признаёшь ли ты конец Света как по Писанию?
Кирсан боялся ответить решительно «нет», признав в себе ярого противника богословской теории о конце Света и начал с защиты своей философии.
– Если Бог создал мир, то есть, зачал, то значит, и конец возможен. Но с другой стороны, Бог создал миры совершенными, шарообразными, и ходят они по кругу без начала и конца. Кто будет спорить, что мир не совершенен? Повторяющиеся циклы в природе – свидетельства божьего порядка.
Антоний не отступая, тут же спросил:
– А число, бесконечно ли число?
–Всё выражается и познаётся числом. Мир создан по образу чисел, и сам есть число.
– Пифагора, значит, начитался, – сделал заключение Антоний.
Кирсан решил удивить настоятеля своей начитанностью:
–Согласно Пифагору число бесконечно, а значит и бесконечен, и вездесущ Бог наш,– и немного помолчав, потёр по привычке пальцы, будто выискивая оттуда суть вопроса, затем перефразировал только что сказанное: – Бог есть число, он же есть и бесконечность, а она циклична и шарообразна.
– И…, боишься сказать, что бог шарообразен?
Антоний провоцировал Кирсу на ответы еретического содержания, и тот был готов держать ответ с научной точки зрения, не забывая и о Боге.
–Это согласно Пифагору, я же придерживаюсь Евангельского сказа: Бог создал человека по своему образу и подобию.
Антоний остался доволен ответом:
– Да, верх греховности обсуждать внешность Бога. Мы далеко зашли. Не будем грешить,– он немного помолчал, перекрестился, тихо нашёптывая короткую молитву.
Кирса тоже по-своему был рад, что удачно вышел из этой щекотливой темы, совместно с Антонием крестился и тоже молился шёпотом.
Ему не выгодно было перечить настоятелю, тем более, что мечтал о должности доместика и потому обдумывал плавный переход и на эту тему. Наконец, нужная фраза сама собой в мыслях оформилась, и он несмело и вкрадчиво её озвучил:
– Музыка вечна и божественна, она тоже есть число, её циклические формы раскрываются во времени, и посвящаются Ему, – и он направил палец вверх.
–Музыка! – Спохватился Антоний, – чей здесь промысел, божественный или человеческий?
– Её исполняет смертный, когда нутром по вдохновению услышит напев от Бога.
Антоний глубоко вздохнул с каким-то великим благодушием и обратился к Кирсе:
–Красиво ты сказал. А знаешь, что, разучи стихир к Рождеству Пресвятой Богородицы для нашей церкви, да собери хор. Если получится, займёшь должность доместика. Наш-то, ты знаешь, сбежал в другую церковь в Новгород.
Кирсан приложил руку к груди и поклонился:
– С божьей помощью постараюсь.
– Греческий язык хорошо освоил?
Тот кивнул головой:
– Да. Будет стихир на греческом языке.
Всё больше он осознавал, что его место здесь, в монастыре и был уверен, что только так спокойно в уединении можно заниматься музыкой и науками. «Да, завтра попрощаюсь с семьёй и навсегда уйду в монастырь». Так думал каждую ночь, лёжа в постели, но проснувшись, домой не топился. Засиживаться над книгами в библиотеке было некогда, он искал красивые голоса для хора, и если находил, то приходилось проверять обладателей этих голосов на слух. Хоровое пение постепенно налаживалось, обретало свой стиль, свою неповторимую манеру исполнения.
Кирсан сладко спал. Под утро Матвей по своему обыкновению опять его растолкал:
– Я пойду.
Они шли молча. Матвей стал в челнок, переправился на другой берег и, не обернувшись, пошёл в сторону погоста.
–А я? – удивился Кирсан, и проснулся.
«С Матвеем худо, надо пойти, узнать», подумал и после заутренней быстро отправился домой. Сон не выходил из головы, дрожали ноги. Он предчувствовал что-то нехорошее. При подходе к своему дому, Кирса в нерешительности остановился и, перекрестившись, зашёл во двор. Увидев Ульяну, он задал ей первый вопрос:
– А что Матвей, выздоровел?
Ульяна села на лавку, съёжилась, будто не хотела отвечать:
– После наводнения чинил что-то у себя на дворе, жена стала звать его на обед, а он не окликается. Пошли за ним девки, а он лежит и не дышит. Вчерась похоронили.
У Кирсы к горлу подкатил ком.
– Могилку хоть, покажешь?
– Как же! Покажу.
Он обнял Ульяну и так они долго стояли, поминая Матвея. Наконец, Кирса заговорил:
– Я за упокой молитву почитаю.
Он приготовил стол в виде алтаря, расставил свечи, поставил иконку, перекрестился и запел. Семья молилась вместе с ним, Ульяна стала на колени и рыдала, пропуская целые слова из молитвы. Ей вправду, было жаль брата, она его любила, как и Кирсан. После молитвы он тяжело вздохнул, вышел из дома и уединился, не желая никому показывать своё горе. Ему казалось, что он лишился самой главной опоры в своей жизни.
Со временем постепенно скорбь о смерти Матвея начала немного ослабевать. Кирса занимался своим хором, и ему становилось легче пережить горечь утраты, когда он мысленно посвящал пение своему любимому дядьке и крёстному отцу Матвею.
Свидетельство о публикации №226111501837
Юрий Николаевич Горбачев 2 15.11.2026 19:11 Заявить о нарушении