Кирик Новгородец 1. Костяшкой по бересте

«Пройдёт ещё не одно столетие,
 и благодарные потомки
 будут воспринимать его
 как основоположника русской научной
 хронологии. Знала Русь  своих
 математиков и астрономов,
 но  первый из них – Кирик Новгородец».
Р.А.Симонов.
1. Костяшкой по бересте
 – Кирса! Поди домой! – Звала Настя своего младшего брата, – куда  запропастился-то?
Она вышла на полянку, что раскинулась недалеко за  избой. Было тепло и тихо, меж высокой травы в зарослях кипрея едва заметно виднелась детская фигурка в светлой  льняной рубашечке. 
– Ах, вот ты где, – наконец обрадовалась сестра.
Кирса, шести лет от роду, спрятавшись от мира, сидел на корточках и наблюдал за божьей коровкой. Сестра взяла его за руку, тот встал и, не сопротивляясь, пошёл рядом. Настя молчала. Ругать Кирсу было бесполезно, всё равно убегал незаметно, будто играл с домашними в жмурки. Зачем он так делал, не мог ответить даже самому себе, а когда  спрашивали, по-взрослому пожимал плечами, выпячивал нижнюю губу, изображая недоумение, и молчал.
Солнце ещё стояло на востоке, но уже начинало обжигать спину. Дети торопились спрятаться на своём подворье под большой камышовый  навес в прохладную тень. Там стоял длинный стол, грубо сбитый для всей семьи, на котором всегда можно было найти что-нибудь вкусненькое. На этот раз Кирса увидел в деревянной миске спелые вишни.
 – Дядя Матвей принёс? – Спросил малыш у сестры, и не дождавшись ответа, заметил его, сидящим на ступеньках избы рядом с матерью.
Кирса любил своего дядю, как  ему казалось, даже больше чем родного отца, который добросовестно его воспитывал, ставил в угол, а то мог и кнут из конюшни показать со словами «вот я тебе задам!», а баловаться Кирса любил и хорошо умел. С дядей всё проще: воспитанием он не занимался и по своей природе был добрым.  С непосредственной детской радостью Кирса подбежал к нему, обнял за шею и замер. Приятно было ощущать прикосновение к его крепкому телу, вдыхать его мужской терпкий запах. В такие моменты Кирса представлял, что когда вырастит, будет так же пахнуть мужиком и будет такой же большой и сильный. Матвей встал, взял его на руки:
 – Поди, ужо тяжёлый!
 – Да где там, – отмахнулась мать, – кожа да кости.
Дядя Матвей поставил племянника на землю, опять присел на ступеньку крыльца и обратился к нему как к взрослому:
 – На неделе зайду, книжку принесу из монастыря. Но при мне полистаешь, почитаешь чего, и я заберу её обратно, –он смотрел на малыша в ожидании согласия, но дождавшись только  кивка головы, продолжил: – ты выучил буквы, которым я тебя давеча учил?
Мать привлекла сына к себе, пригладила его светлые волосы и  хвастливо ответила:
 – За раз все буквы выучил, даже складывать в слова начал.
У Матвея от радости засверкали глаза, его старания пошли на пользу.
–Ещё бы счёту  обучить, да знать надобно  греческие буквы, – не унимался добродушный дядя.
 – Осилит,– уверяла мать.
Матвей заботился о Кирсе как о сыне и был для него не только родственником, но ещё  и крёстным отцом. В марте 1110 года после рождения мальчика у Ульяны, её брат Матвей посмотрел святцы и дал крестильное имя Константин. Молодая мать, опасаясь сглаза, назвала его Кирсаном, как притворно, не по-настоящему звала и остальных своих детей. Сокрытие и подмена имени была, поди, в каждой семье, а как же! Того и гляди, ведьма какая наговор на наречённое имя наведёт!
Кирсану или Кирсе, как его называли домашние, посчастливилось родиться в относительно безмятежное, тихое и сытное время, когда в его родном Новгороде княжил Мстислав Владимирович (Геральд.). Родители Мстислава  Владимир Мономах и Гита Уэльская, дочь английского короля, души не чаяли в своём наследнике. Любимый княжий сын воспитывался в христианской вере, в желаниях мирских был кроток, но в любви к отечеству велик сердцем. Отец доверил тринадцатилетнему мальчику княжение в Новгороде.  Быстро взрослея, Мстислав не забывал о своём предназначении, думал о  народе, был справедлив и честен, совершал благочестивые дела для своего народа и  поклялся не покидать новгородского престола. Когда же он стал прекрасным юношей, многие бояре да местные купцы мечтали выдать своих дочерей за него замуж, но скорее, не полюбовный, а политический выбор пал на шведскую принцессу Христину.
Возмужавший Мстислав преображает город: обновляет Детинец, благословляет места строительства церквей, желая сделать город центром духовной жизни. Его простота, душевность и человечность отразились  в летописях: о нём писали как о простом человеке много и с любовью. Кроме христианских добродетелей, молодой князь был порядочен, правосуден, в воинстве храбр, соседям страшен, к подданным милостив, но не забывал быть осмотрительным. Во время его правления не только простолюдины, но все русские князья жили в совершенной тишине, и не смел один другого обидеть. Князь становится для своего народа легендой ещё при жизни. «Сего ради его вси именовали Мстислав Великий. Подати при нем хотя были велики, но всем уравнительны, и для того вси и приносили без тягости».
Рассказывают, что Мстислав чуть не погиб на охоте. Медведь распорол ему живот так, что внутренности вывалились наружу. Когда Мстислава привезли домой, мать Гита принялась молиться за него святому Пантелеймону.  В эту ночь Мстислав увидел во сне юношу, который пообещал его исцелить. Наутро юноша, очень похожий на Святого Пантелеймона, наяву пришёл к больному со снадобьями и вылечил его. Известно, что второй сын Мстислава Изяслав имел крестильное имя Пантелеймон. В благодарность за почти мистическое исцеление молодой князь основал около Новгорода монастырь в честь святого.
Похоже, что после этого случая сам святой Пантелеймон призвал врачевателей из других земель. Ещё в 1106 году, 14 сентября горстка монахов во главе с предприимчивым купцом Антонием приплыли, как гласят разные легенды из Европы, а может откуда-то поближе и  на берегу Волхова, в трёх верстах от Новгорода в сельце Волховское возжелали  обосновать монастырь госпитального типа по уставу Феодора Студита.
 Антоний, став на Новгородскую землю, не медля встретился с епископом Никитой. Говорят, что Никита и Антоний птенцы одного гнезда – Печерского монастыря, основателем которого был преподобный Феодосий. Встреча оказалась весьма сентиментальной с плачем и лобызанием. После чего они заключили духовную грамоту, в которой Антоний уведомил, что не брал имений у князя и у епископа, лишь получал у последнего согласие на выборы в игумены из братии, но против того, чтобы кто-то из братии пытался получить игуменство мздою или насилием. Также в грамоте  речь о том, что на свои деньги купил для монастыря село Волховское у Семёна и Прокопия, Ивановых детей посадничих.
Никита, учуяв такие баснословные деньги, настырно ходил за Антонием, наступал на полы его одеяния, желая переманить в Новгород и там построить вторую Софию или ещё что грандиозное с подворьем для монахов, а оставшиеся деньги использовать на нужды церкви, но тот был не умолим. Наконец, терпение  Антония лопнуло, и он обрушился на своего друга:
 – Бога ради, не нуди. Я буду на том месте стоять, где Бог велел.
После такого раздражённого ответа, Никита стал кротким.
«О зачале монастыря сказывается, что епископ Никита призвал посадничих детей Иоанна и Прокопия, чтобы они отмеряли место для устроения обители, и повелел построить деревянную церковь и келью. «Ко  второму году после прибытия нового монастыря в Новгород, владычный епископ Никита размеряв место церковное, и сотворив молитву, и начав подошву церковную копати своими честными руками, и заложища церковь  каменную и соверши Бог, и подписати чудно, и всяким украшением украсив ея».
Мстислав, конечно, знал о приезжих переселенцах, его самолюбие было задето тем, что решение о строительстве монастыря в пределах  вотчины происходило без княжеского на то дозволения, но узнав, что этим вопросом занимается сам епископ, немного успокоился, но червоточинка на душе залегла. В том же, 1117 году по воле  отца, князя киевского Владимира Мономаха ушёл в Смоленск, оставив княжить своего сына Всеволода. Мстислав не мог ослушаться своего отца, несмотря на то, что клятвенно обещал новгородцам не покидать престол. Это было началом конца привычного   уклада в жизни горожан. В городе набирали силу боярские группировки, мечтающие захватить власть, особенно рьяно выражалась вражда между Людиным и Неревским концами Софийской стороны. Между ними лежало пустопорожнее Загорье кроме двух  небольших скромных улиц, что подчёркивало их удалённость и отчуждённость друг от друга. Также были разделены Словенский и Плотницкий концы Торговой стороны, и  все концы боролись меж собой за посадничество, как за высшую городскую власть, что в целом спровоцировало борьбу за независимость от Киева.
Княжение становилось выборным, князь превратился в номинальную фигуру, реальная же власть сосредоточилась у посадских горожан. Всеволод не влиял на  решение суда, а лишь скреплял его печатью, да и то, пока сам посадский не поставит свою печать и более никакой роли не играл. Этот факт был унизительным для молодого князя, но до тех пор, пока бог не послал конфликт, который быстро перерос в боярскую смуту.
А  произошёл  вот какой случай: в один несчастный день начался падёж свиней и коней. Известная  сплетница Ноздрьча с Неревского конца, когда это коснулось её поросят, тут же закричала:
 – Это Шильц  осрамил весь Людин конец, это он напустил порчу на нашу скотину!
Слух дошёл до  Шильца,  у его ворот собрался люд во главе с сотским  Ставром и далеко не с мирными порывами. В руках у них были палки, камни, а то и топоры. Шильц уже готов к оправданию себя, тем более, что не был причастен к падёжу животных, но на всякий случай вышел за ворота навстречу толпе с вилами.
 – Граждане, сплётки всё это, – закричал он басистым  голосом, – я не кудесник, не ведьмак, порчу наводить не умею, а если бы и умел, то навёл бы на Ноздрьчий язык, чтобы он у неё отсох! Я же исповедую веру христианскую, в церковь хожу!
Он смотрел на толпу и видел, что никто  никак не реагирует на его слова, что сейчас начнётся драка и решил перед своей кончиной пропеть «Отче наш».
Те, которые христиане из толпы подхватили молитву. Ему поверили.
Сотский понял, что это наговор, и обратился к собравшейся толпе:
 – Берите вилы, палки, дубины, идём к усадьбе Ноздрчьи мирно поговорить, но в бой не вступать, вооружаемся для самообороны.
Мужики Людина конца во главе с сотским Ставром шли по Даньславе улице  Неревского конца. Подходя к усадьбе Ноздрчьи, со всех сторон  на сотню полетели камни. Народ, как оказалось,  на улице тоже не дремал, вооружившись, кто чем мог,  начали избивать незваных гостей.  Завязалась большая драка и грабёж, было много покалеченных,  усадьбу Ноздрчьи, разгромили и таким образом отомстили за своё «посрамление». Бойня и её последствия дошли до князя, он призвал тысяцкого утихомирить  два конца, призвать ему зачинщиков и произошедший случай объяснить. Тысяцкий начал было разводить правду, но выходило криво. Надо сказать, что кумовство, торговые сделки, родственные отношения не давали добиться правосудия. Бояре были уверены, что вся эта история уляжется, забудется, но князь доложил о беспорядках в Киев своему деду Владимиру Мономаху, тот немедля приказал боярам явиться в стольный город на целование креста и присягнуть на верность князю, затем   арестовал зачинщиков. Особо рьяных бояр заточили в тюрьму, остальных отпустили. Привели «вся бояре новгородцы я к Кыеву, и заводи я к честному кресту, и пусти их домов, а иные у себя остави; и разгневался на ты, оже ты грабили Даньслава и Ноздрьчю и на сотського на Ставра, и заточи я вся».
В мрачную и студёную зиму Кирса  и его  сёстры наблюдали  из маленького окошка сквозь  бычий пузырь за  караваном обозов с боярами, разодетых в куньи да песцовые шубы, отправляющихся в Киев на целование креста. Видны были лишь силуэты, остальную картину Кирса дорисовывал в своём воображении.
С тех пор, после ареста зачинщиков беспорядков, посадские тоже, перестали быть выборными из местных и на то была своя причина – оказия, случившаяся с боярином Добрыней, занимающим эту высокую должность.  Как-то раз он впал в грех: получил от иноземцев определённую мзду на строительство церкви по западному образцу на месте  православной церкви св. Иоанна Крестителя. За это его жестоко осудили бояре да выборные  новгородцы на вече, Добрыня устыдился.  Возвращаясь домой, а это было 6 декабря, он был сброшен с моста в Волхов. Другие говорят, что сам, де,  упал, но если  хоронили его без почестей, то скорее, сам лишил себя жизни после осознания содеянного – такие ходили сплётки.
После этого случая посадского прислали из самого Киева. Разговоров ходило много, всех не переслушаешь, но подтвердилось одно: Мономах поставил на должность посадского  человека из представителей иногородней знати.
Простому люду было о чём посудачить долгими вечерами в эти беспокойные времена. Спустя несколько недель многих новгородцев выпустили из тюрьмы. Бояре опозорились перед горожанами и, возвращаясь из заключения, пытались быть незаметными, прятали свои носы в пышные воротники своих шуб,  слуги  быстро на санях развозили их  по домам.
  Сотского, как главного зачинщика не отпускали. Новгородцы сочувствовали  удалому Ставру. По городу ходила о нём песня. Говорят, помогла освободить его умная жена, о чём с пышной фантазией сказывали в былине «Ставр Годинович». Кирса сам слышал такую былину от гусляров, что пели на рынке. Ему нравился славный герой, он даже мечтал когда-нибудь увидеть и представлял его на белом коне, облачённым в красный плащ въезжающим в Новгород через главные ворота Детинца, а вдоль улицы – толпы встречающих людей. На деле  всё оказалось гораздо скромнее: когда он возвратился, никто не увидел и не заметил.

К осени Кирса подрос и отправился  учиться в школу, что при Софийском соборе. Классные комнаты были переполнены городскими мальчишками всех возрастов. Были среди них шумные, старались друг перед другом предстать в лучшем виде в их представлениях, но получались кичливые, балаганные петрушки. По звону колокола начинались занятия. Мальчишки преображались,  поправляли свои чубы, приветствовали учителя, грамотного дьячка, пели молитву и потом, этот самый дьячок, предварительно опустив розги в бочонок с водой, дозволял всем присаживаться на лавки.
Вначале Кирсе было скучно. Он знал буквы, слоги, умел читать, с лёгкостью выполнял все задания, а потом грустно смотрел на учителя. «Вот ведь как!», думал дьячок, ощущая себя в неловкой ситуации перед мальцом, «завтра дам ему читать апокриф». Приходило завтра, потом после завтра, грусть и долготерпение так и не сходила с лица Кирсы, до тех пор, пока другие не догнали его в грамоте. Дьячок учил мальчиков по-книжному произносить слова:
 –Говорить надобно не цоло, а чело.
Дети на переменке смеялись:
 –Цоло – цоловать, а чело – человать.
Кирса тоже смеялся и балагурил:
 – Вымой пакило паки, пока за стол не сел (вымой левша руки…).
Особенно школяры любили загадывать друг другу загадки, такие, как задал Кирса:
 – Вот, отгадайте: есть город между небом и землёй. А к нему едет посол без пути, сам немой, везёт грамоту неписаную.
Мальчики, недолго думая тут же начинали нудить:
 – Ну, скажи!
И тогда Кирса становился в позу  князя, поправлял пояс и задирал нос:
 – Между небом и землёй плывёт Ноев ковчег. Немой посол – голубь, посланный узнать, где суша, а неписаная грамота – масличная ветвь – свидетельство близкой земли.
Мальчики повторяли загадку, пытаясь запомнить, чтобы дома задать родным.
Кирса оживился, когда начали изучать греческий алфавит для обозначения чисел. Теперь он мог не палочки чертить, а буквами обозначать и записывать единицы, десятки и даже сотни очень просто. Он легко решал задачки, они ему особо нравились.
 Однажды учитель прочитал шутливую задачку:
 – Два  плотника рядились забор ставить. Первый говорит: «я бы один поставил двор за три года». Другой говорит: «Я бы поставил двор за шесть лет». Оба решили строить сообща. Сколько долго они ставили двор?
Кирса, недолго думая, ответил:
 – Один  год.
 Теперь Кирса ходил в школу с любовью к числам. Задачки были интересными, иные простые на сложение да вычитание, другие были даже с геометрической прогрессией, они-то и доставляли ему большое удовольствие.
Была уже поздняя холодная и тоскливая осень. После занятий лил дождь как из ведра. Мокнуть не хотелось, выбора не было, кроме как бежать в библиотеку, в неё дозволялось заходить и школярам. Он с интересом озирался на книжные корешки, желая выбрать что-нибудь интересное и полистать. На него смотрела толстая с  потёртым корешком книга. «Знать, самая интересная», – подумал Кирса и снял её с полки.  Страница открылась сама, на ней был рисунок ладоней. К его удивлению на суставах пальцев, оказывается, можно было нанести единицы, десятки и сотни, а ещё использовать как календарь! «Сустав. Составные части целого пальца. Составные, суставные.  Испокон веков об этом знали», думал Кирса, присаживаясь на лавку подле стола в библиотеке. Жаль, книг школярам не выдавали, ну, ничего, он с удовольствием  на часик туда забегал.
Отрок легко переходил из класса в класс, вытягивался, взрослел. По воскресеньям  убегал из дому и гулял с соседскими сверстниками по всему Новгороду. Особенно нравилось заглядывать на рынок: здесь пахло речной рыбой и свежей осмоленной свининой, а сразу у входа  кудахтали куры, фыркали лошади, здесь пристраивались лотки с бытовыми мелкими товарами, иные  носили лотки при себе, на них располагались вкусные свежие бублики и пирожки. Зазывалы на свой товар сочиняли остроумные складушки или частушки, было шумно и интересно. Продавалось всё, а народу было – не протолкнуться. Здесь бурлила жизнь, слышалась иностранная речь заморских купцов, расхаживающих в чудных нарядах. У новгородцев одежда иностранцев вызывала бурю эмоций: иные останавливались и, провожая взглядом, внимательно их обсматривали, у иных наряд вызывал улыбку: тюрбан, башмаки с закрученными кверху носами или широкополая  шляпа с чудными перьями заморских птиц,  дети смеялись и убегали подальше, опасаясь гнева. Особенно любил Кирса с товарищами посещать одно место на Людином конце, огромное, как городской рынок, с дощатым полом и крышей. Это необычное строение было похоже на плац или административный центр. Действительно, купцам было удобно: дождь ли, снег под обширным навесом можно продолжить совершать  своё дело. Здесь было место сбора в основном мужской части населения для важных торговых сделок и политических решений. Кирса видел, как богатые русские и иностранные купцы вынимали из своих мешочков деньги, невероятной красоты женские украшения из золота и серебра  с дорогими каменьями. По деревянному полу иногда катились упущенные монеты, и тогда купец с тяжёлым животом  неуклюже бегал за ними, расталкивая народ, а иногда и шныряющая ватага детей проворно и незаметно подбирала то, что выпадало из  рук деловых мужиков с толстыми неуклюжими  пальцами.
В торговом городе не забывают и о Боге. Воздвигаются церкви, соборы, монастыри, на Ильине улице стучат топоры, всюду лежат обтёсанные и только что доставленные брёвна, подводами доставляется камень. Город строился, величаво тянулся в небо. В хорошую погоду Кирсе больше всего нравилось ходить с друзьями на место строительства храмов и церквей смотреть, как возводятся купола и колокольни. Он наблюдал и уже понимал принцип  строительства русского зодчества восьмерик на четверике. «Это ж сколько нужно углов к ряду, чтобы осьмерик  превратился в круг?»  – Думал Кирса, наблюдая за строительством высокой колокольни изнутри. Его восхищали мастеровые, ловко резавшие лемех на купола. Он даже попытался сделать одну деталь, но был осмеян товарищами, да  и сам смеялся, ничего не добившись от долота.
– Тут сноровка нужна, – улыбался  мастер.
Церковное строительство распространяется по всей Руси и этому была причина: не уничтожаемое язычество. Миссионерская деятельность первых христиан оказалась провальной.  Церковь и сама терялась в сложившихся веками верованиях и в новых ещё не оформленных в рамки христианских  обычаев и ритуалов. Библия была в диковинку, но были апокрифы и слухи. Правда, священники пользовались в своих проповедях переведённое на старославянский язык Пятикнижие Моисея, но оно не давало полной картины христианского мира. Непременным атрибутом в богослужении становилось Евангелие апракос (Деяния) – упорядоченные  читаемые на старославянском языке отрывки на каждый день для паствы.  Народ их внимательно слушал,  но не понимал. В церкви били поклоны, а дома где-нибудь под амбаром с непоколебимой верой продолжали поклоняться Перуну как воину Георгию, Сварогу как Вседержителю, а жертвы отправляли Роду и роженицам. Купальский разврат, разгульная Масленица, свальный грех  хоть и воспрещались, но кто на этот запрет обращал внимание, если традициям десятки столетий. Теперь, во время языческих праздников, чтобы не были обнаружены и наказаны участники гульбищ, иногда приходилось надевать маски, выворачивать одежду наизнанку, говорить чужим голосом, чтобы тебя не узнали потом, и не заклеймили позором. Молодёжь это маскарадное представление даже  веселило.
Женщины оставались хранительницами древнейших обрядов, занимались ворожбой и магией, к примеру, на приворот и использовали для этого соль или воду, а если ребёнок захворает, то носили на лечение не в церковь, а волхвам. Женщины справляли девичники, мужчины – братчину, устраивали игрища, пели непотребные песни под гусли, бубны  и дудки, в общем, в Новгороде продолжали жить языческими традициями.
Церковь устанавливала нравственные принципы, свои законы, но чтобы народ не отвернулся от  христианской веры, частично шла на компромиссы. Двоеверие – не самое лучшее время для церкви.
С возрастом Кирса терялся в вере и на всякий случай, угождая то одной, то другой религии, поддавшись ватаге более взрослых парней, посещал  всякие  гуляния, а на следующий день – каялся в церкви.

На исходе тринадцатилетнего возраста, в конце февраля или как его называли, бокогрея Кирса серьёзно заболел, да так, что сладу с болячкой не было. Сёстры по указу матери водили его к разным знахаркам, коих в Новгороде хватало с избытком. Ульяна качала головой, глядя на сына, укутанного в овечий тулуп, и прицокивая языком, говорила:
 –Что ж мне с тобой делать-то? – и, с печалью и  терпением в  надежде на чудо выздоровления, заваривала травы по советам местных кудесников, но Кирса всё худел и кашлял.
Дети в ту пору помирали часто: простудился ребёнок и считай, пропал.  Ульяна поила сына разными чаями и иногда рассказывала, к примеру, такие городские новости:
 – Вот, у Заренки, что на соседней улице тоже малой так чах, чах, да вчерась и помер.
Нет, она не желала зла своему сыну, хотела его выздоровления, но как всегда получалось не очень красиво, будто некое жало выходило из неё, а потом быстро исчезало, как и не было вовсе. Болячка  Кирсы прочь не уходила, а где-то за душой пряталась,  иногда коварно давая о себе знать. Кроме временного улучшения здоровья, изменений в лучшую сторону не было, но понемногу, не торопясь всё же, поправлялся. Он выходил на улицу, гулял с друзьями,  только бы не оставаться дома,  выслушивая  постоянные намёки  о его собственной никчёмности.
– Бог всё уладит, – умиротворённо говорил Матвей, когда навещал сестру,– главное, ежели разумен в грамоте, сам пробьёт себе в жизни  дорогу,  не кузнецом, так писарем станет, и ты, Ульянка,  не смей так разговаривать с сыном.
Ульянка противоречила сама себе:
 –Аль не видишь, не жилец он?! Не ровён час, Господь приберёт, – здесь она пустила слезу, – сохнет на глазах. Люблю я сына и злюсь, что так выходит.
Её грудь заходилась от плача, она уткнулась брату в плечо и дала волю своим эмоциям.
Кирса, несмотря ни на что продолжал  посещать школу, а после занятий заходил в библиотеку, и ему было настолько интересно среди книг, что сидел бы там допоздна. Мальчишки, его однокашники уже начинали подмечать его усердие к учёбе, и как-то зло интересовались:
 –Тебе библиотечные книжки в жизни пригодятся?
 –Нет, – честно  отвечал Кирса на «философский» вопрос. Он хотел ответить, что пригодятся лишь  знания, добытые из этих книг, но решил, что с его здоровьем лучше не умничать.
Кирса уже  и сам начинал осознавать, что он не такой как его товарищи, и соответственно своему незавидному положению сам собой  складывался  характер. Он становился осторожным и осмотрительным, но не опускался до трусости, а если  чувствовал опасность со стороны  друзей, то на помощь приходила  «дипломатическая» изворотливость.
Ответ поставил однокашников в тупик и, заметив удивление на их лицах, Кирса решил посмеяться:
 – Там такие интересные картинки!  Даже есть рисунки красивых девушек, но надо смотреть греческие книжки про их богов и богинь, – и он показал на себе руками, какая у последних  грудь.
После занятий в библиотеку нагрянула толпа школяров, Кирса хитро улыбнулся и предпочёл уйти домой. После этого случая он, не озираясь на мальчишек, спокойно заходил в библиотеку.
Как-то по весне Матвей зашёл навестить сестру. Кирса лежал на лавке у печи  и кашлял. Мать, сидя у его изголовья, махнула рукой брату: мол, толку от сына не будет. Отец отвернулся к окну. Он всегда так делал, чтобы скрыть своё недовольство или плохое настроение. «У всех сыновья – помощники, а у меня…»
Матвей сделал озабоченный вид, борода вздрогнула:
 – Как здоровье, Кирсан? – назревал серьёзный разговор.
 – Ничего, всё хорошо. Книжку, какую принёс? – Он смотрел на него в упор большими голубыми глазами, уставшими  от болезни.
– Хочешь пойти со мной в монастырь?
Кирса привстал и насторожился:
 – Не, я ещё молодой, в монахи не собираюсь.
Этот наивный ответ рассмешил всю семью, он понял, что в монахи его не отдадут, потому что  мал, а Матвей продолжил:
 – Там работают молодые люди, как их Антоний называет, «сироты» писцы. Настоятель создал все условия: пергамент, писало, заморские чернила для переписывания книг и многих собрал  толмачей, да все мудрецы!
Кирса загорелся, ему интересны люди грамотные да учёные, которые пишут книжки мудрёные, как бы он хотел с ними поговорить, задать вопросы о небе, о сотворении мира, и вообще, просто, послушать, как излагаются умные речи умными людьми.
 – Дядя, когда мы в монастырь пойдем? Я хочу на мудрецов иноземных посмотреть – он  крепко уцепился Матвею в рукав.
 –Какой скорый! Как выздоровеешь, так и пойдём.
Кирса  быстро встал с лавки, качнулся от слабости и объявил:
 –  Ужо здоровый. 
Матвей театрально поднял руки вверх и торжественно произнёс:
 – Произошло чудо исцеления!
Когда все засмеялись, Кирса не обиделся и тоже заливисто смеялся над собой, но кашель одержал верх. Пришлось опять прилечь на лавку. Матвей перевёл дух и сделал серьёзное выражение лица:
– Прослышал я, в нашем монастыре появился один монашек из местных смышлёный во врачевании, наши травки, поди, лучше приезжих заморских врачей знает. Показать бы тебя ему, может, помог  чем? Наш купец и настоятель Антоний и без того привёз с собой врачей-монахов из далёких стран и ещё собирает под своё крыло учеников  да кудесников из местных, задумал больницу открыть. Может, все вместе как тебе помогут?
Ульяна внимательно слушала и одобрительно кивала головой. Она присела к сыну на лавку у изголовья и нежно, как это делает только мать, провела по его лбу рукой. Григорий наконец-то отвернулся от окна, облегчённо вздохнул и оживился:
 – Добро.  Могу отвезти,  тут недалече,  с распутицей до вечери управимся.
  –Да,  недалече, я скоро прохожу пешком при хорошей погоде и не устаю, а на челночке когда проплываю, и того меньше, – соглашался Матвей. Он быстро подскочил, собираясь уезжать.
Григорий отмахнулся:
 – Да погодь ты! Оглобли в завёртки  ещё ввёртывать надо.
 – Так я помогу.
Через четверть часа во дворе стояла запряжённая молодая кобыла, готовая поразмять свои копыта. Кирса привязал к пояску плетёнку набирашку, взял на скорую руку приготовленную матерью корзинку с едой и повалился в бричку. Матвей с Григорием сели на козлах.  Кобыла отправилась в путь  только после небольшого удара кнутом. Ехали молча до поворота на маленькую улочку, чтобы скосить путь. Матвей, без какой либо мысли, как изваяние смотрел вперёд. У Григория было хорошее настроение, в таких случаях он становился говорлив и любопытен:
 – Кто такой Антоний? Все о нём говорят, никто его не видел.
С вопросом, лицо Матвея оживилось:
 – Приплыл, говорят, из Киева со своими монахами в наше сельцо и строит  свой монастырь по греческому уставу.
 – Откуда разбогател? – Не унимался Григорий.
 – Разное говорят, то ли наследство получил, то ли в какое море нырнул, то ли  в Днепр, да нашёл бочонок с сокровищами. Кто в этом деле тебе правду скажет?– Он сделал серьёзное лицо, помолчал, пожал плечами и добавил: – Странно  всё это. Сейчас, не успели ещё обустроиться, как он организовал переписчиков книг, несколько человек вместе с художниками. Вот, продадут эти книжки князьям каким али в церковь, прибыль будет на строительство обители.
 – А старец-то, поди, в игуменах ходит?
Матвей рассмеялся:
 –Не угадал. Нет никакого церковного сана, разве что, монашек, скорее, купец.
 – Как так? – Удивился Григорий.
 – Может, как обустроит монастырь, станет кем, но на строительство его благословил наш  епископ Никита.
– Так Никита помер ещё где-то в восьмом, али в девятом году, – будто проснувшись, поправил его Григорий.
 – Вот тогда Никита только успел с нашим Антонием купчую совершить на землю, да благословить на церковь. Были они и ранее хорошими друзьями,  говорят, как встретились в Новгороде, долго обнимались и плакали. Наш-то Никита родом из Киева, знать и Антоний оттудова. А новый наш игумен Иоанн, уд Попялый в сторону нашего монастыря и не смотрит!
 – Может, как-нибудь нагрянет, да возведёт Антония в игумены?
Матвей отмахнулся:
 – Не, не из того теста слепленный, его как будто и нету.  Ему ба затворником быть.
 –А сколько Антонию лет-то?
Матвей обратился к Кирсе:
 – Ну-ка, сосчитай, сколько Антонию лет  к легиону семь на шести десяте (1067)?
Недолго подсчитывая, Кирса доложил:
 – Семь на пять десяте (57). Старый ужо.
Григорий нахмурился:
 –Так успеет ли?
Матвей  молча пожал плечами. Григорий не унимался:
 – А вот скажи, Матвей, как можно жить всю жизнь в монастыре  без похоти или что делают?
Матвей наклонился к Григорию, желая что-то сказать, Кирса привстал и приготовил уши, но пролетавшая мимо  чайка в самый интригующий момент  громко закричала, и ему ничего не оставалось, как с обидой послать ей вслед  худые слова:
 – Курва залётная!
Они выехали с Торговой стороны, Кирсе было интересно, какой вид дальше, за городом, где он ещё ни разу не бывал, он привстал в бричке   на колени и увидел луга, покрытые зеленью, будто ковром, стену тёмных елей, а на берегу Волхова    строительные леса:  «Должно быть, приехали».Бричка тряслась о кочки и коряги, обходя разбитые весенней распутицей дороги. Кирсе эта тряска пошла на пользу. Откашливаться стало легче. Они подъехали к широкому ручью, через который Григорий не рискнул переезжать, а кобылка, не будь дурой, сама встала. Дядя с племянником освободили бричку, и пошли пешком. Григорий окликнул сына:
–Лечись  хорошо, домой не торопись. – Он надеялся, что всё же получится из сына помощник в семье.
Кирса в ответ кивнул отцу, заодно согласившись и попрощавшись. Григорий с чувством выполненного долга повернул  обратно в Новгород.
Матвей, подходя к монастырю, предупредил племянника:
– Здесь скверные слова не говорить.
 – Это ж какие такие скверные, а какие нет? – Удивился Кирса.
Матвей перечислил ему определённый  лексический набор, затем строго сказал:
 – Вот чтоб этих слов на твоём языке не было.
Кирса опять, но уже Матвею кивнул головой в знак согласия.
Они   ловко перепрыгнули лужу, что беспечно разлеглась перед воротами в монастырь,  и  Матвей громко постучал колотушкой. Через несколько минут ворота отворил угрюмый монах со словами:
 –Странники, али к кому?
Матвей  присмотрелся и узнал в нём соседа.
 – Могута, так это же я, Матвей.  Я что-то тебя долго не видел, куда пропал?
Могута улыбнулся и услужливо пригласил на двор монастыря.
 – Совершал паломничество на Пещёры. Я теперь не Могута, а Михаил, но  окликаюсь и  на Могуту.
Было видно, что ему нравится его звучное  мирское имя и  что  этим даже гордится.
 Матвей многозначительно   поднял бороду:
 –Вона как! – Затем, вспомнив о своём вопросе, поправился – и  как там, на Пещёрах?
 – Молятся. – Могута пожал плечами, выражая эмоцию «само собой разумеется» и затих. Он не был настроен на долгий разговор.
 Матвей это почувствовал, и ему напротив, хотелось его разговорить. Он перешёл на тему личной жизни и мягким располагающим тоном сказал:
 – Знал бы, что ты уже  здесь, весточку бы от родных передал… мать-то, всё тоскует!
Молодой монах опустил глаза, и дал понять, что мирское его не интересует, но переиграл как плохой актёр и Матвей понял: «лукавит, хочет знать, ну как же!» Могута остановил гостей во дворе и спросил Кирсу:
 –Переночевать? Это туда, – и он указал рукой вглубь двора в сторону странноприимницы.
Матвей отозвал монашка в сторону и шепотом, как будто  Кирса его не услышит, спросил:
 – Нам бы к знахарю мальчонка показать. Не откажет?
 – Не знаю, спросить надо.
Подойдя к  деревянному длинному низкому жилому строению, Могута оставил непрошеных гостей и зашёл внутрь. Через несколько минут он высунулся из двери и рукой подал знак: «заходите».
Кирса несмело шёл по мрачному коридору в окружении Матвея и Могуты, наконец дверь отворилась в тесное и душное помещение. Свет от свечи падал на раскрытую большую и толстую книгу, лежащую на покатой конторке для чтения и письма, если таковое случиться.  Постелью служила широкая лавка, покрытая старой ветошью. Могута оставил Матвея сзади, выдвинул вперёд себя Кирсу и представил местному эскулапу:
 – Вот отрок, нуждается в твоей и в божьей помощи.
Эскулапа звали  Еремей – невысокий мужчина средних лет. Его широкая кость и крепкий подбородок внушали доверие. Он посмотрел внимательно на отрока, взял за худые острые плечи и положил на то, что условно называется постелью.
 – Что у него, говоришь?
Матвей из-за спины  Могуты откашлялся в кулак и доложил:
  – Одышка, когда бегает или что-то делает и кашель.
Еремей подумал, затем зажёг свечу и попросил Кирсу:
 – Дуй на свечку, когда я прикажу – с этими словами он отошёл от него и приказал дуть.
Свеча горела, даже не дрогнула.  Он сделал мелкий шаг ближе к Кирсе, заставил дуть, но свеча не потухла, наконец, подойдя близко, свечу кое-как  удалось потушить.
 – Грудь  слабая. Петь пробовал?
Кирса пожал плечами, будто спросил у самого себя: «хвалить себя или поскромничать?».
Еремей обратился к Матвею:
 – Наслышан я, что ты в нашей церкви поёшь, ну-ка, задай ему песню свободную, чтоб во всю грудь, пусть попробует.
Матвей взял с огромной силой строчку из заутренней.
Кирса мелодию повторил в точности, но не хватило сил громко спеть, а в конце  дал «петуха».
 – Старайся, – не унимался местный  эскулап.
 На крик сбежались братья, но узнав, что ничьей жизни никто не угрожает, посмеиваясь, разошлись.
Еремей велел отроку с завтрашнего дня, и в дальнейшем  немного петь, а так же, не надрываясь рубить дрова, чтобы кровь разогнать и много греться на солнышке.
 – Но вначале вылечу тебя от кашля. Поживёшь с недельку в монастыре. Матвей забрал Кирсу от Еремея и повёл на ночлег в странноприимницу. Здание представляло собой  одноэтажный крепкий деревянный барак с несколькими узкими окнами, из которых виден был тусклый свет лампады.
 – Здесь мы будем ночевать. Это странноприимница.
Внутри здание действительно, напоминало  большую ночлежку. Вдоль стены вряд выстроились  широкие деревянные лавки, раза в два шире тех, на которые садятся. На них положено было сено, обвёрнутое ветошью.
Матвей на правах хозяина распорядился:
 – Сегодня никого, местов много.  Ложись по соседству со мной, вот здесь – и   указал пальцем.
Кирса тут же завалился на лавку, но не мог заснуть.
 – Дядя Матвей, есть хочу, уснуть не могу.
 –А мать тебе ничего не положила? – Он посмотрел в его котомку, она была пуста, всё было съедено ещё по дороге в монастырь. Дядюшка поделился с племянником:
 –На вот, хлеба краюху. Завтра пойдём в поварню. Там как гостей нас накормят.
Утром, выйдя во двор, Кирса огляделся: сквозь высокие деревья просматривались деревянные строения. Он стал отгадывать: «вот это, кажись, банька, а рядом – поди, амбар…» Матвей вёл его к поварне. После скудного монашеского завтрака, Кирса попросил   его показать умных монахов и тот указал в сторону  кучно идущих молодых писцов.  Кирса всматривался в их лица, пытаясь разглядеть переписчиков да  переводчиков с иностранного языка, но ничего особенного в них  не заметил. После трапезы они торопливо уходили, и любопытный малец, боясь упустить их из виду, решил окликнуть самого последнего уходящего  из них:
 – С тобой поговорить можно?
Монах оглянулся и вежливо спросил: – О чём?
Кирса спросил, не подумав, и теперь мысли в голове устроили столпотворение. Наконец всё улеглось:
 – А вот, интересно, что ты переписываешь или как переводишь и можно ли посмотреть?
Монашек улыбнулся:
 – Переписываю Иоанна Златоуста, – потом как-то по-доброму дополнил: – брат, я не имею права приглашать гостей, ты же сам устав знаешь.
Кирса, хоть и не знал, но сделал умный вид, кивнул головой, а монашек пошёл своей дорогой. Как нельзя, кстати, появился Матвей.
– Дядя, ответь мне на два вопроса: почему нельзя приглашать гостей в келью и почему переписчиков Антоний называет «сиротами»?
Матвея озарила улыбка, будто ответ именно на эти вопросы было его любимым занятием:
 –Гостей нельзя приглашать в келью, чтобы не было разных мирских искушений да еретических разговоров, – он сделал паузу, чтобы ответить на вторую часть вопроса. – Писцы действительно, сироты. Их Антоний собирал, как говориться, по всему свету. Самых умных и способных грамоте обучал.  Сироты его устраивали больше. Студийный устав позволял монахам уходить из обители и вести мирской образ жизни. Сироты никогда не уйдут, потому что, уходить некуда, и если в них вкладывать обучение, то оно окупится.

Каждое утро Еремей заставлял Кирсу пить каплями вымеренный медвежий жир, от которого было неприятное послевкусие, доходящее до приступов тошноты. Употребив это снадобье, «пациент» должен был обойти обитель вокруг, на это уходило примерно точное время, после которого в обязательном порядке по указу Еремея пил горячий и спасительный чай, настоянный на каких-то травах с горьковатым привкусом.
Через неделю пыток медвежьим жиром, Кирса с самого утра сидел на ступеньках монастыря, ожидая Матвея, и ещё кашлял, но слабо и легко. Желая скорого выздоровления самому себе, в него вселялась надежда вернуться в родительский дом здоровым, и жить как все.
Заметив Еремея, дядя подошёл к нему, и они о чём-то заговорили. Кирса видел, как на слова Матвея знахарь отрицательно качал головой, потом дядя стал в воинствующую позу и спросил так громко, что услышал Кирса:
 – Почему нельзя?
И тут Кирса начал прислушиваться. Знахарь говорил:
 –Он ещё не охрянул. Надо бы подлечиться. Пусть поёт, но тихо, помалу, как лекарство. Важно регулировать продолжительность дыхания.
После бычьего напора Матвей сдулся и превратился в вогнутую скобку.
 – Хорошо, будь, по-твоему.
Еремей дал команду Кирсе:
 –Иди на распев.
 Матвей повёл его в церковь Рождества пресвятой Богородицы. Она располагалась там же, при монастыре. Они шли медленно и дядя, боясь, что не успеет, торопливо давал ему последние наставления:
 – Глотку рвать не нужно, а выдыхать тихо и долго. Смотри, как я.
 Он запел тихо и мелодично, то набирая тембр голоса, то ослабляя,
Кирса повторил. Они прошлись вдоль ряда молодых липовых деревьев, и незаметно оказались у дверей церкви.
В дальнем углу подальше от алтаря на распев собралось семь монахов. Они обратили внимание на мальчика и в преддверии послушать красивый голос, подошли поближе. Кирса стал на середину и самозабвенно запел. У него оказались хорошие голос и слух. По требованию доместика он брал на слух любую ноту. Растягивать тропарь приходилось долго и от этого ему становилось плохо: мутнело в глазах, голова кружилась и ноги делались ватными, но он знал, что пение входит в составляющую его лечения и отнёсся к этому стоически. Матвей заметил, что племянник побледнел и обеспокоился, но пение фрагмента из тропаря окончил достойно. Доместик заметил бледный вид отрока и сделал озабоченное лицо.
– Надо больше есть. Бледный. Слух хороший. Петь будет или нет, не знаю, после мутации голоса будет известно.
– Он не охрянул еще после болезни, – заступился за него дядя.
Певчие мальца подбадривали.
«Ну, хоть так», успокаивал себя Матвей. Он отвёл племянника в сторону, стал к монахам восьмым в капеллу, и они запели. Кирса с открытым ртом слушал настоящее осмогласное пение по византийскому образцу на греческом языке, и его душа казалось, поднималась под самый купол, а сердце разрывалось от объёмного красивого пения.
Они вышли из церкви. Кирса был под впечатлением и молчал.
 –Узнал теперь что такое осмогласное пение?
 – Вы так поёте, что в Бога поверить можно.
Матвей был доволен.
 – Ну, а ты чем занимался целую неделю? – Спохватился дядюшка.
 – Учил  тропарь, тот, что ты мне дал.
 – Это я уже понял. Кроме того, что делал, – не унимался Матвей, будто загадывал загадку.
– Дрова в поварню носил, следил, чтобы печь не перегорела, подметал, на Волхов ходили втроём, рыбу ловили. Я пересчитал, сколько больших рыбин и сколько маленьких.
Матвей заинтересовался:
 – Это ты хорошо придумал. И сколько же?
 –Три десять больших рыбин, да два десять мелких, это будет всего пять десять и ещё – четыре рака, – тут же дополнил Кирса.
Матвей в сердцах гордился своим племянником и любил его как сына. Из своих детей – только три дочери, хоть и красавицы, но ему хотелось сына.  Кирса по дороге из церкви несколько раз набирал в грудь воздух, пытаясь что-то сказать, но потом выдувал, наконец, решился:
 – А здесь разрешают только монахам заходить в библиотеку? Мне можно?
 – Пойдём, спросим?
Кирса одобрил идею широкой улыбкой, и они свернули направо.  Их любезно встретил библиотекарь и писарь молодой монашек Андрей. Тощий и длинный он напоминал шест. Кирса обратил внимание на его «любопытный» нос: он был длинным, чуть крючковатым и до того тонким, что  казалось, мог пролезть в любую щель.
 –По какому вопросу?
Матвей поклонился в приветствии и перешёл непосредственно к ответу на вопрос:
– Племянник мой здесь у Еремея лечится, – он взял Кирсу за плечи и выставил перед собой, – позволь ему здесь тихо посидеть, али ещё лучше, ежели времечко появится, книжки какие показать можно? – вкрадчиво спросил Матвей библиотекаря, тот ответил вопросом на вопрос:
– Читать-то умеет?
Кирса гордо ответил, опередив дядю:
 – Окончил школу, что при Софии.
Андрей учтиво кивнул, будто сказал, «хорошо».
Матвей в знак сближения отношений напомнил:
 –Помнишь, я брал у тебя книги? Всё для этого мальца.
Андрей кивнул:  – как  не помнить!
Библиотека была просторной и светлой. Кирса увидел много старых и потрепанных книг, стоящих на полках. Он запрокинул голову и прочитал обтрепанный корешок, писаный  на греческом языке:
–Даже Гомер?! – Кирса сделал круглые глаза и повернулся к Андрею.
  – А тебе, откуда Омира знать? – поинтересовался Андрей.
 – Мне дядя про Ахилла сказывал и что о нём прописано у Гомера.
Матвей, довольно улыбаясь, кивнул головой, и Андрей поспешил ответить на вопрос:
 – Откуда говоришь, Гомер взялся? Расписывал тут стены один грек, а приплыл к нам с этой книжкой, да помер. Так и остался Гомер у нас. Она на греческом языке написана. – Он называл уже древнего поэта  привычным для славянского уха именем.
 – А читать у вас здесь можно прямо сейчас? – Спросил Кирса, торопливо и  жадно читая корешки книг.
 –Можно. Прямо здесь и прямо сейчас, – улыбнулся Андрей. Он был в хорошем настроении.
Матвей ушёл.
Андрей сел за крепкий стол, и неторопливо, готовясь к работе, доставал откуда-то с низу искусно гравированное железное писало. Кирса увидел это чудо и с досадой сказал:
 – А мы всё костяшкой по бересте…
Андрей довольно поправил свои длинные редкие волосы и усмехнулся в усы, будто хвастливо  задал вопрос «Како?!»
Перед ним стояла сама наивность и непосредственность и вдруг захотелось с одной стороны,  затеять розыгрыш, потешится или съязвить над мальцом недоучкой, с другой стороны стать наставником, учителем, демонстрировать  свои знания и восхищаться собой. В любом случае показать своё превосходство.
 Кирса опять направил свой взор на книжные полки, на  затрепанных корешках едва просматривались старославянские, греческие и даже латинские названия книг. Неужели все здесь читают на разных языках? Испугавшись такой учёности, шёпотом спросил:
 – Откуда такие мудрёные книги?
Андрей, вторя ему, шёпотом ответил:
 – Антонию по  наследству от отца досталось.
 – Знать, Антоний шибко грамотный?
Андрей молча кивнул головой.
Кирса с любопытством  смотрел на книги, стараясь представить уровень грамотности Антония, наконец, будто опомнившись, спросил:
 – Книга по музыкальному письму имеется? Как она… знаменная нотация?
 – Эту книгу  ещё никто не спрашивал, ты первый. –   Андрей заинтересовался отроком и, долго выискивая её на книжной полке, спросил: – а что означает твоё имя?
 – Кирсан – «златоцветный» значит, по-гречески, а крестильное имя – Константин, – спохватился отрок.
 – А зачем тебе два имени? –  будто серьёзно спрашивал  Андрей, заведомо зная ответ.
Малец с серьёзностью в глазах, честно отвечал:
 – А  затем, что вдруг ведьма какая наведёт сглаз,  или сделает на меня магический ритуал, и опростоволосится: имя-то  моё крестильное она не знает! Поэтому у каждого человека должно быть  два имени: одно для общения, другое, настоящее, его надо хранить втайне от всяких заговоров.
 –А что ж ты мне своё имя раскрыл, вдруг я ведьмак!
 –Не, ты монах, в церковь ходишь!
Андрей добросердечно улыбался.
 –Тебе  сколько лет-то?
 –Четыре на десяте,  скоро пять на десяте, – ответил тот с гордостью.
Будущее Кирсы Андрея особо не впечатлило.  Он достал тощую книгу без названия, прикрытую самодельной деревянной обложкой, обтянутой  чёрной тканью и протянул:
 – Вот, «научный трактат». Здесь вся изография, все певчие знаменные нотации. Читай, хошь  на лавке ближе к окну, а хошь за столом.
К вечеру в библиотеку заглянул Матвей. Они переглянулись с Андреем, тот взглядом указал вглубь комнаты:
 – Ты ещё здесь?– Матвей подошёл поближе и с интересом спросил: – что читаешь?
 – Научный трактат, – но заметив на лице Андрея усмешку, перекосившую его лицо, быстро исправился: – вот, знаменную нотацию, – и показал Матвею  читаемую  страницу.
По дороге в поварню, Кирса с энтузиазмом рассказывал об особенностях византийского канона в песнопении, что в неё вкладывается софийность и глубокая тайна.
 – Ещё я  изучал византийскую знаменную нотацию и даже выучил несколько знаков, их всего восемь на десяте.
 – Ну, приведи в пример, – заинтересовался Матвей. Кирса начал загибать пальцы:
 – Параклит, крыж, крюк, палка, три статьи от мрачной до светлой, паук…, только как они звучат, не знаю.
 – вначале пишутся слова кондака, а потом киноварью над ними пишут эти знаки, чтоб знать, куда голос тянуть. Я тебе покажу. Например, паук или греческая буква омега,  звучит так: а-а-а… Тут, скорее, музыку запоминать надо. Никакие закорючки не помогут, если слуха нет.
Матвей сунул руку в свой левый рукав, достал оттуда аккуратно сложенный пергамент и  так же, аккуратно развернул:
 – Вот, смотри: над каждым словом – нотационные знаки. А крест или «крыж» означает конец пению.
И он запел, проводя пальцем по тексту. Племянник повторил пение, водя пальцем по тексту с нотацией.
 – А что такое монодия? – Не унимался Кирса.
 – Это когда все поют едино в один голос, – потом процитировал чьи-то мудрёные слова: – «едиными усты и единым сердцем славити и воспевати всечестное имя Отца, Сына и Святого Духа».

Ночью спать не хотелось. Честолюбивого Кирсу задел Андрей со своим «научным трактатом». Что это такое, как выглядит, но спрашивать не хотелось из принципа: сам узнаю.
На следующий день в библиотеке Кирса с самого утра шевелил пергамент на книжных полках: он искал на первых страницах слова «научный трактат», но, оказывается, есть  «богословский трактат», даже нашёлся  «трактат» по музыке! Он полистал страницы, выяснил, что там учёные излагают свои мысли чётко, ясно и по пунктам. Жаль, что на греческом и латинском языках. Он взял с полки потрепанную книжку, посмотрел на обложку. Там было всё засалено пальцами, но  всё же, последнее слово ещё читалось на греческом языке: «…Птолемей».   Наконец, он нашёл, что искал, что его манило к наукам – математике и астрономии: Тетрабиблос. Математический трактат. Клавдий Птолемей. Листая страницы, Кирса засматривал картинки, выполненные художниками с особой любовью и фантазией, и уютно расположившись на лавке, представлял незнакомый ему мир. Солнце пробивалось сквозь слюду на узком окне и старалось осветить затёртые страницы. Выпятив губу, он дивился тому, что Земля круглая и находится в центре Вселенной и для него эта новость оказалась подобно  шоку. Он читал, не отрываясь, вспоминая греческий язык ещё со времён обучения в школе, и не заметил, когда из библиотеки вышел Андрей. Его  возвращение Кирса услышал по скрипу двери и подумал: «сейчас выставит меня». Он положил книгу и тихо спрятался под лавку, накрытую толстой тканью до самого пола.
 – Кирса, ты здесь?
Не дождавшись ответа, Андрей плотно закрыл дверь и отправился на вечернюю молитву и на ночлег.  На дворе стояли белые ночи. Кирса читал и изучал космос, он напрягал воображение,  представляя всю систему  движения планет, но под утро заснул.
 Андрей тормошил подростка и кричал:
 –Кирса, ты меня вчера обманул, да?  Спрятался?
Отрок встал ещё сонный, но всё же понял, что будет наказан, опустил глаза и надул губы.
Андрей решил его припугнуть:
 –Придётся доложить настоятелю.
Кирса оживился:
 – Нет, пожалуйста, не надо, уж книга больно интересная, дочитать хотелось.
Андрей настаивал на своём. «Длинный посох», обозвал его в сердцах Кирса,  но по его взгляду  понял, что будут большие неприятности и решил бежать. Он подошёл ближе к выходу, не спуская глаз с Андрея, потом резко развернулся и скрылся за дверью. Андрей погнался за ним, другие монахи, увидев такую сцену, подумали, что малец проворовался, и бросились на его поимку. Кирса проскочил через щель в заборе, куда  не смогли проскочить монахи, и побежал к  Волхову в бережняк, в надежде спрятаться в зарослях.  Звучно дыша, он упал в высокую траву под склоном рядом с тропинкой, ведущей к реке и уже, казалось, оторвался от преследования, но безбровая девка с бесцветными лупатыми глазами, испугавшись запыхавшегося  парня, завизжала, бросила лукошко и, растеряв баретки, босиком побежала к лодке, болтавшейся у берега. Вскоре Кирса был пойман двумя монахами.
Его вели по монастырскому двору как преступника. Матвей смотрел на него сердито, и тот подумал, что потерял дорогого родственника навсегда.
Наконец Кирса предстал пред грозные очи Антония. С густой окладистой бородой русого цвета, огромный и крепкий  он сидел за дубовым столом в просторной келье.
 – В чём повинен сей отрок?
Монахи чётко, почти по-военному доложили.
 – Проворовался в библиотеке.
 – Что украл?
Тут же  своё оправдательное слово сказал Кирса:
 – Я не вор, я спрятался под лавку в библиотеке, чтобы дочитать Птолемея, а утром был обнаружен.
Антоний велел пригласить Андрея.
 – Правду говорит малец?
Андрей перевёл дух после бега и честно доложил:
 – Да. Истинно, правду. Он не вор, но жаден до чтения, я об этом и хотел доложить, но он не так понял…
Антоний вышел из-за стола, с любопытством подошёл к отроку, чтобы поближе  его рассмотреть:
 – Чудеса новгородские, – он подобрел. – Где это слыхано, чтобы в таком  малом возрасте так увлекаться науками? И что ты узнал у Птолемея?
 – Что Земля находится в центре мира, имеет форму клубочка, а вокруг шествуют планеты.
– Форма клубочка называется шаром. Все планеты имеют шарообразную форму. – Антоний  на мгновенье задумался: – Так   этот трактат на греческом языке, ты греческий язык знаешь?
Кирса стыдливо опустил глаза:
 – Плохо, но знаю. В школе учили. Пытался что-то читать, а что-то по картинкам догадываться.
 – А Косму Индикоплова читал?
Кирса отрицательно покачал головой. Антоний обратился к Андрею:
– Не гнать из библиотеки, все книги выдавать, пусть читает. Подбери подобие квадривиума, чтобы знания отрока соответствовали высшей европейской образованности. Да, займись-ка с ним изучением греческого языка, а там и латынью займёмся. – Затем обратился к Кирсе: – как твоё настоящее имя?
– Кирсан, а крестильное имя – Константин.
  – Значит так, Константин, лично  буду держать с тебя спрос по наукам.
Антонию было интересно, как отреагирует Кирса на устройство мира по представлению Космы. Учение Индикоплова в это время было непререкаемым и единственно верным, учение же Птолемея воспринималось как еретическое. Для Антония это был главный вопрос: умеет ли мыслить самостоятельно или следует за общим мнением.
В этот же день Кирса сел читать Индикоплова. После знакомства с космической системой Птолемея, учения Космы виделись смешными и наивными, вот, к примеру, ночь наступает оттого, что Солнце заходит за гору, а падающая от неё тень создаёт тёмную часть суток. «Где ж та гора?» недоумевал Кирса, знамо дело, на западе, но там лес. От него падает тень, а горы не видать не близко не далеко. Ему хотелось тешить себя в собственных хвалебных песнях самому себе и в тоже время закрадывалось сомнение, вдруг я сам чего-то не понимаю, и мне только кажется, что я вижу здесь великую глупость, но нет, теперь он рассматривал сундук  Индикоплова и недоумевал, почему творение божье столь не совершенно?

После воскресной литургии, Антоний, увидев мальца, поманил его пальцем. Тот незамедлительно подошёл.
 – Читал Индикоплова? – вкрадчиво спросил настоятель, одновременно к нему  наклоняясь.
 – Читал, – ответил Кирса, и сделал глубокий поклон в знак уважения.
 – И кто из них прав: Птолемей или Индикоплов?
Лицо настоятеля застыло в улыбке, он с любопытством ждал  ответ, но тот  молчал. Предстать перед Антонием еретиком не хотелось. Кирса виновато смотрел мимо него, опасаясь сказать правду, и впервые завидовал немым. Пауза затягивалась, наконец, нашёлся:
 – Отец Антоний, помилуй меня, грешного.
Настоятель рассмеялся, привлёк его к себе и по-отечески обнял. Ответ ему понравился. Он был в хорошем настроении, но сделал замечание:
 – Со словами «помилуй меня, грешного» обращаются к Господу в молитве, а я даже не дьяк.
Кирса счастливо кивнул головой в знак согласия. Антоний продолжил:
 – Это был у тебя первый спрос, и ты его выдержал. И знаешь, в чём он заключался? Настоящий мудрец следует своим убеждениям и не идёт за общепринятым мнением.
Антоний был рад такому школяру в своём монастыре и если даже и был монашествующим купцом, то своей образованностью затмил бы многих богочестивых монахов. Он добродушно улыбнулся:
 – А знаешь что, приходи ко мне как-нибудь  в келью, но в солнечный день, я тебе кое-что покажу, но прежде заприметь, где находится  Коло.
В эту же ночь Кирса быстро нашёл звезду, вокруг которой ведётся звёздный хоровод, да заприметил: от второй сверху ветки справа в северной сторонке.
На следующий день с утра как раз было солнечно. Кирса  тут же помчался к Антонию, но Матвей, буквально, уцепившись за край его рубахи, остановил и объяснил основополагающие пункты этикета:
 – Не беги как оглашенный по первому зову. Уважают людей степенных, а не суетливых. Тебе сказали: «как-нибудь», значит не сегодня.
Наконец, наступило завтра. Матвей возражать не стал. Кирса уже с утра стоял у кельи Антония, не решаясь  войти. На его счастье подошёл инок Игнат, сподручный Антония. Он справился о цели визита и первым вошёл в келью, прикрыв за собой дверь. Через минуту инок опять показался и пригласил Кирсу. Он вошёл, с уважением поклонился, желая здравствовать, Антоний после приветствия начал о чём-то говорить, но Кирса кажется, его уже не слышал. Он смотрел на диковинный  дискообразный заморский предмет, стоящий на столе, отлитый из прочного металла, по краю рельефно окаймлённый римской цифирью с чудно расписанной палкой посередине. Антоний понял, что пора переходить к практической части урока и тоже оглянулся в сторону стола.
– Это устройство называют солнечными часами, а  палка посередине – гномон. Сейчас на улице солнечно, попробуешь их установить на «точное время».
Кирсу озарила улыбка.
– А как прожить во времени, хотя бы час, сколько это?
Антоний посадил  его на скамью:
 – Сегодня проживёшь, только вот, смотри, это римская цифирь, числа   по-нашему, они указывают на часы. Эта цифра один…
Антоний решил дать урок, но не тут-то было, малец сразу понял алгоритм и продолжил, в конце сделал заключение:
 – Сначала счёт как на пальцах, даже пять есть, – и он оттопырил от ладони большой палец.
– Смекалистый, – заметил Антоний.
Они вышли на улицу, Антоний подвёл Кирсу к гладкому валуну, похожему на алтарь и торжественно вручая ему солнечные часы, дал задание:
 – Расположи правильно, чтобы они показывали точное время. Помнишь, я тебе задание давал, распознать, где находится Коло?
 – Да. – Кирса  кивнул и продолжил, указывая пальцем на дерево: – Я их выставлю гномоном точно на вторую ветку сверху.
Кирсе было позволено  установить прибор. Он нашёл небольшой, как дамский реверанс наклон гномона на север. Антон поинтересовался:
 –Сколько часы показывают?
Тень на часах указывала на римскую цифру II:
 – Сейчас два часа. Можно мне прожить до трёх часов во времени? Я хочу знать, сколько – и он расставил руки, показывая, сколько времени уложится в час.
–Конечно, как раз к вечерне управишься, – но тут же у настоятеля возник вопрос, который очень хотелось задать отроку: – по церковным часам сколько сейчас?
 – Восемь часов. А ещё, – не давал покоя мальчишка, – как учёные выстраивают ход времени ночью?
 – Можно по звёздам. Звёзды смещаются за час примерно на три вершка. Купцы в море обычно ориентируются по звёздам, чтобы не заблудиться в море или как говорят, с курса не сбиться. Ещё, кроме нижних звёзд на небе корабельщики смотрят на большие часы: Лосиха за сутки делает круг, а  Коло вроде как на верёвке её вращает вокруг себя. Да и ещё, если нет солнечных часов…
 – Можно палку в землю воткнуть.
 – Это понятно. По секрету скажу: барабан в церквях тоже используют как часы. Свет от солнца проникает сквозь окна. Некоторые монахи приноровились так, что могут указать точно который час.
Понятие «час» пришло на Русь поздно. Народ не знал, что делать с этим промежутком времени, сколько  длится и применяли его как понятие момента настоящего времени, и означало краткий момент: «сейчас», «в одночасье». Оно не имело отношения ко времени дня и ночи, часом комментировали события «час прощания», «смертный час».
Антоний ушёл. Кирса сидел, поглядывал на тень от гномона и проживал, и даже выделил полчаса, потом без четверти и наконец, по завершению часа тень от гномона упёрлась в цифру II. Час окончен. Отрок бережно взял прибор, отнёс Антонию, поблагодарил за урок и был счастлив, оттого, что  понял и прожил ровно час от начала и до конца. Уходя, Кирса мялся на пороге и что-то хотел спросить, но не решался. Антоний понял и смотрел на него с любопытством в  ожидании вопроса, наконец, дождался:
 – Как без таких приборов у нас говорят,  когда заутреня, когда обедня?
Надо сказать, что Антоний оказался способным учителем. Он терпеливо объяснял Кирсе календарные хитрости, интересовался его учёбой, будто перед ним был не малец из Новгорода, а родной сын. Его воспитательные порывы можно было отнести к отцовским инстинктам. Он любил астрономию и всячески пытался донести, объявившемуся любопытному юнцу свои знания, казалось, Антоний долго его ждал и наконец, наступил его педагогический звёздный час.
Сделав рукой воображаемую дугу, он объяснил  одно из основополагающих знаний о нахождении часа:
 – Солнце ходит по своему пути, этот путь условно разделили от рассвета до зенита примерно на 4 части и после от зенита до заката на 4 части.
Они вышли во двор:
 –Вот  сейчас, смотри, который час?
Кирса отгородился ладонью от солнца, прищурился 
 –Так правильно, два, нет, больше двух!
– Если день укорачивается на зиму, часы тоже укорачиваются?  Как они укорачиваются? Вот этого я понять не могу.
Антоний был счастлив со своим учеником и добросовестно отвечал на его вопросы:
 – Когда учёный желает дойти до истины, на его пути появляются сопутствующие вопросы, которые ему нужно решить прежде. В связи с этим великий софист Сократ, которого считали самым умным в Греции, изрёк: «знаю, что ничего не знаю». Почитай Боэция, Достопочтимого, где-то, да найдёшь ключ к разгадке. Учёное занятие – это великий труд.
Кирса поблагодарил Антония ещё раз за урок. Через некоторое время он опять посмотрел на небосклон и поспешил: служба уже начиналась.
  Он помнил о знаках на куполе, о которых рассказывал ему Антоний и, забыв осенить себя крестом перед входом, залетел в церковь. Молиться не хотелось, он поднял голову к куполу в поисках  астрономических пометок, затем провёл взглядом  по барабану, но солнечных зайчиков, обозначающих время, не увидел, потому что внезапно на улице небо затянуло тучами, прогремел гром и начался ливень. «Что ж я Бога не благодарю за урок, за  все открытия, что случились со мной сегодня?» Затем  трепетно и вдохновенно перекрестился, внимая молитвы  с великим благоговением. Он дошёл до такого уровня экстаза, и до такой степени проникся любовью к наукам, что терял, кажется, свой вес, под рёбрами будто поместился весь живот, грудь наполнилась воздухом и исчезла телесная  тяжесть. Руки болтались в невесомости и сами поднимались вверх. Он легко будто на крыльях поднимался к куполу и откровенно, как сумел, заговорил с Богом: «Прости меня, Боже милостивый, я-то по незнанию думал, что учёные – еретики и сам поддался сей прелести, но оказывается, я загадываю загадки, а Ты направляешь мои мысли и  даёшь мне разум на все разгадки, благодарю тебя, Бог мой!  Прости дерзость мою, что придя в твой дом, не поклонился тебе, а осматривал токмо купол в поисках мирских отметин».
После проживания времени ровно в час, Кирса изо всех сил желал ясную ночь, но не тут-то было!  Небо затянуло тучами надолго. Кирса каждый вечер смотрел вверх в поисках хоть одной звезды, но тщетно. Чистого неба пришлось ждать ещё несколько дней. Хотелось прожить ещё час, но уже под звёздами. Он вышел во двор монастыря, нашёл ровную липовую веточку и обломил её, оставив примерно, три вершка, потом  нашёл самую яркую звезду, которая блистала на юге сразу после заката, это был Юпитер. Планета слева упиралась в башню церкви и по ходу должна идти вправо. Любознательный отрок присел на широкий пень, зафиксировал звезду и практически не двигаясь, измерял палочкой на вытянутую руку, сколько ещё осталось до конца часа: звезда отошла от башни на пол-пол вершка,  на полвершка…, пока не отошла почти на целых три вершка. Час завершился, поглощая в небытие  свои последние минуты.
Подходящий к нему  Матвей с удивлением спросил сидящего неподвижно Кирсу:
 – Ты что здесь делаешь?
Юнец грубо ответил:
 –Богу молюсь, – потом увидел, что это Матвей и с нотками извинения подробно объяснил  свое долгое сидение.
Дядюшка выслушал его вдохновенную речь. Он стоял, заложив руки за спину и раскачиваясь с пятки на носок от нечего сказать, что-то всё же изрёк:
 – Так-так, хорошо, что увлечён наукой. Я буду здесь рядом, не возражаешь?
 –А  почему ты за мной везде как тень ходишь? Я это уже давно заметил.
     –Повзрослеешь, поймёшь.
Кирса улыбнулся своей догадке:
 – Боишься, что обабят? Так я вот так, по морде, по морде… – и он показал бой на кулаках с воздухом, потом затих, будто опомнившись и спросил: – А  что, есть здесь и такие,  которые  бабят?
Матвей пожал плечами:
 – Всяко может быть.  Кто тебе докладывать станет, а бережёного Бог бережёт.
Кирса радовался своему астрономическому открытию, спать не хотелось, с рассветом он отправился в церковь смотреть на барабан, Бог дал ясное небо. Теперь он не влетал в двери как тогда, а степенно вошёл на паперть и перекрестился. Утренний свет с востока падал на фреску с изображением Иоанна Крестителя. Началась заутреня.

Наконец-то, Иоанн Попялов, епископ новгородский  поспешил в  этот странный закрытый мужской Антониев монастырь без игумена. Его встретили с почестями, и как полагал Антоний, епископ возложит на него хоть какой сан, но ошибся. Иоанн увидел странноприимницу, где лежали больные люди и ни одной иконки в красном углу.
 – Я так понимаю, что лечите токмо  бесовскими средствами, а надобно и словом божьим. Оно творит чудеса. Аль ты не знаешь, что все болезни –в наказание от Бога, и что надо о здоровье просить у Него, чтобы Он отпустил грехи и избавил от  недуга?
 – Правда твоя, – кланялся Антоний. – Поставим  иконку, сегодня же, но врачебная практика показывает, что болезни приходят сообразно с природой человеческой, его естеством, например, по старости, а иные и даже излечиваются травами.
Иоанн не унимался:
 – А природа и естество откудова, скажи, не от Бога ли?  А не думал ли ты, что человек этот расплачивается за грехи своих предков?
Антоний опустил глаза и кротко повторил свою фразу ещё раз:
 –Твоя правда. Приставим дьячка читать ежедневный тропарь во здравие.
Антоний потоптался немного, не смея спросить, наконец, решился:
 – Владыка,  я построил монастырь, церковь, забочусь о братьях, смею ли я просить, хотя бы о сане священника?
– Скажи мне, по какой причине ты сбежал неведомо откуда, прихватив с собой бочонок с драгоценностями?
Иоанн в конце как-то ехидно улыбнулся, и голова от любопытства медленно склонялась в левую сторону, но вопрос всё равно, прозвучал как приговор. Он напрямую обвинял Антония в преступлении и бегстве с ворованным золотом, – да ещё и со своей шайкой разбойников! – Добавил епископ.
Лицо Антония покрылось красными пятнами.
 –Это не ограбление.
– Значит, краденое украл, – подначивал Иоанн.
 – Да нет же! После  смерти моих родителей я стал единственным наследником имения с деревушкой. Жил – не  тужил. Продолжал купеческое дело отца, помогал, чем мог Печерскому монастырю, был вхож в резиденцию епископа и знаком со многими монахами. Причалил как-то к берегам Среднего моря, да по великой просьбе горстки монахов, преследуемых католиками, пожалел, взял к себе на борт. Они собрали на скоро свой церковный скарб, о котором ты упомянул, и приплыли вот на это место. – Он топнул ногой, указывая то самое «место». – К тому времени мне было уже 37 лет. Продал я тогда своё имение  и решил связать свою жизнь с монашеством. Драгоценности и деньги, оказавшиеся у меня в руках после продажи родового имения, я поклялся использовать на благотворительность. Построил монастырь и церковь.
 – Всё же ты не ответил на мой вопрос. Задам подробнее: когда монахи забирают из своей церкви самое ценное, забирают иконы, но не оклады от них.  Что скажешь?
 – Сплётки всё это, – обиделся Антоний.
Иоанна его оправдания не убедили, и он продолжал допрашивать Антония:
– А сам-то, когда успел постричься в монахи, не купил ли рясу, купеческая твоя душа?
 – Был один священник среди сбежавших на эту благословенную землю.
По лицу Иоанна было видно, что он не верил ни одному слову, сказанному Антонием. Тёмная история с загадкой о драгоценностях, купечестве и сане в его биографии была той закавыкой, которая приводила в смущение епископов и они уклонялись от обряда  посвящения Антония в более высокий религиозный сан. Иоанн искал ещё причину, по которой  можно было по совокупности уничтожить чужака, впрочем, уж куда хуже, но укусить, хоть маленько, всё же, хотелось.
 – А это что? – епископ  указал посохом в сторону камня, – бесовский Алатырь камень? Не будет вам благословения от меня, не будет!
 – Жертвенник, – оправдывался Антоний, но его никто уже не слышал.
Епископ от ненависти размахался посохом, угрожая всем бесам на территории монастыря, и быстро подхватив с попутным ветром свою свиту, унёсся в Новгород. Говорят, по злой иронии он сам будто спутался с бесами, стал еретиком и по этой причине озлобился, заболел, подал прошение об отставке и запретил упоминать своё имя в молитвах.

Кирса прожил в монастыре  ещё около месяца и по заданию Антония всё это время  усердно с помощью Андрея улучшал знания греческого языка, потом изучал латынь, «иначе не изучишь астрономию и числа», любил повторять «учитель», но школяр и сам понимал, что знать языки необходимо. Учение давалось легко, память хорошая, к тому и основа  была на хорошем уровне.
Андрей между делом стимулировал обучение:
 – Выучишь хорошо язык, почитаешь  Платона и Аристотеля, а ещё  Пифагора и Гераклита.
Кирса настроился на его волну:
 – Куда я денусь, ужо стоят  меня ждут, – и указал пальцем в сторону книжной полки:

В понедельник  Матвей решил взять его с собой и навестить родных. С пустыми руками идти не хотелось. Нужен, какой-никакой гостинец. Кирса уже с вечера обо всём позаботился, выпросил в поварни снасти, чтобы  с утра наловить  рыбы на две семьи.
Заря была прохладной. В воду погружаться не хотелось. Кирса долго мялся у берега, топтался по скользкой мокрой глине, но заходить в реку всё же, пришлось.
 – Пройдём вдоль берега, может какая рыбка попадётся, – говорил Матвей, балансируя руками, чтобы не оскользнуться – давай, заходи в воду!
Кирса нашёл в себе мужество и забрался в реку по пояс, Матвей прошёл дальше вглубь.  Тихая утренняя холодная волна на мгновение  перекрыла его   дыхание, когда  погружался в воду почти по плечи.  Они прошли с натянутой снастью до следующего удобного спуска в реку и вытащили на берег неплохой улов.
Кирса, сам дрожа от холодной воды, решил взбодрить Матвея байкой, вычитанной из биографии Пифагора: 
 –Повстречав однажды рыбаков, тащивших из моря сеть, полную рыбы, Пифагор точно им сказал заранее, сколько рыб в их огромном улове; а на вопрос рыбаков, что он им прикажет делать, если так оно и выйдет,  велел   внимательно пересчитать всех рыб и тех, которые окажутся живы, отпустить в море. Самое же удивительное, что все немалое время, пока шел счет, ни одна рыба, вытащенная из воды, не задохнулась.
Матвей задал задачку Кирсе после байки о Пифагоре:
–Может, ты определишь, сколько рыбы мы поймали, а потом пересчитаешь?
 – И разделишь на два, – закончил его мысль Кирса и тут же прикинул – примерно, два десяти крупной рыбы, мелкую пусть Волхов обратно принимает.
Он разделил улов на две кучки по двадцать штук и лишней не оказалось.
 – Да, глаз у тебя точный,  – смеялся Матвей, – гляди и про тебя молва, что про Пифагора пойдёт! А про Пифагора уже сам по-гречески прочитал?
Кирса кивнул головой.
Он  нёс рыбу домой и ощущал себя мужиком, кормильцем и добытчиком. Еремею удалось вылечить его от кашля, он пошёл на поправку, даже как-то грудь выпрямилась, и, казалось, ростом стал выше и телом  крепче.  После разлуки с семьёй, он особенно ярко представлял встречу  с родителями, братом и сёстрами, казалось, увидит всех и бросится в объятия, но увидев всех поближе, понял, что расставание будто поглотило время и возвратило привычные разговоры и взгляды, повседневную работу и уход в себя.
 – Я лукошко рыбы принёс, – спохватился растерянный Кирса.
Ульяна, проходя мимо Кирсы  с вёдрами, окликнула:
 – Милка, Настька,  почистить рыбку надо-то.
Кирса понимал, что сейчас не до него. Работы на дворе много и он крутился не в удел, как нежданный гость. «Поздоровались, обратили на меня внимание и то хорошо», но сделал печальный вывод: «Мне теперь одна дорога – в монастырь». Он тяготился тем, что обременяет родителей и что они, наверное, от него хотели бы избавиться. Лишний рот  большой семье не нужен.
Уха уже дозрела в печи и просилась на стол. Дела домашние быстро уладились и все  большой семьёй собрались за длинным столом, что во дворе. Ульяна села рядом с сыном и заботливо расспросила о здоровье, заметив рдяной румянец на его лице. Кирса вскользь рассказал о методах лечения Еремея, а в конце поделился самым главным для себя открытием:
 – А Земля-то, круглая!
 – Да иди ты! Скажешь тоже, – отмахнулась мать Ульяна, – где же она круглая, когда ровная, – и она провела ладонью горизонтальную линию.
Кирса смеялся.
Ульяна посчитала себя оскорблённой и поменяла тему разговора:
– Ты на побывку, али совсем?
Улыбка с лица спала:
 – На побывку.
В разговор вмешался отец:
 – Могу подбросить,  мне на неделе в тую же сторону надо. Ты лечишься ещё?
 –Я там учусь при библиотеке,  настоятелю потом буду держать экзамен. И ещё я учусь петь всякие тропари и кондаки.
Кирса видел, как сквозь озабоченное лицо отца просматривалась радость, сын устраивал своё будущее и довольно успешно.
Настя дожевала рыбу и спросила:
 – А кем ты будешь, когда закончишь учиться, учёным?
Этот вопрос озадачил Кирсу, но он постарался ответить:
 – Петь в церкви как дядя Матвей или стану писарем, а то ещё какие хроники писать буду…
 – Ишь,  ты! – Встрепенулся отец и довольно подкрутил ус. Он так делал в особо торжественных случаях.
На следующий день Кирса рассказывал сёстрам и младшему брату, сколько всего интересного он узнал из монастырских книг. Он поставил в середину двора ведро:
 – Это наша Земля. Вокруг неё ходят Луна, Солнце, Юпитер… всего семь планет, а самые дальние – звёзды, – он взял за руку младшего брата Федьку и прошёлся с ним вокруг ведра.
– Кирса, а что-то солнце больно хилое, простудилось, что ль в березоле месяце-то? – заметила старшая сестра.
«Зараза», подумал Кирса, и хотел было надуть щёки, но Ульяна за него заступилась:
 – Аль не видишь? Здоровый он!
Кирса принёс ещё два ведра и показал, как получается солнечное  и лунное затмение.
Но Ульяна запротестовала:
 –А вёдра-то мне нужней!
Она забрала все наглядные пособия и ушла на скотный двор, прихватив Милку с Настей. Урок по астрономии был окончен. Григорий внимательно наблюдал, как сын демонстрировал космос. После этого представления, отец уже не знал, стыдится или гордиться сыном. Он серьёзно на него смотрел и думал: «может и правда, учёным станет и не будет, так как мы, с утра до вечера спину гнуть». Мать Ульяна тоже, ходила грустная: её сын уйдёт в монастырь и не будет у него ни жены, ни потомства.
Потом спросила:
 – Кир, ты как Матвей будешь, аль монахом станешь?
Вступился отец:
– Ну, откуда он знает? Мал ещё.
Сын равнодушно ответил:
 – Знаю. В монашество принимают через шесть лет жизни при монастыре. Исполниться два десять лет, подумаю, – и, сняв со стены гусли, начал что-то подбирать, бормоча мелодию себе под нос. Он сам научился играть на инструменте, незаметно, когда болел, когда за окном была непогодь или скука, когда приходили праздники, и работать считалось большим грехом, как, впрочем, и играть на народных инструментах, но его это не удерживало. А ещё любил подыгрывать на гуляниях, когда пелись скоморошьи куплеты, сам любил петь, к счастью, голос был хороший. Но самый любимый жанр – частушки. Они были откровенными, пелись от мала до велика, и никого это не смущало.
 Пробыв дома несколько дней, почувствовал, что скучает по библиотеке и по братии. Он замкнулся в себе и ждал день, в который Матвей  зайдёт во двор  и заберёт его в монастырь. Ульяна с сожалением наблюдала за сыном, его судьба, похоже, была предрешена. Она села рядом, обняла и зарыдала и  на распев озвучила свои мысли:
 – Вот, уйдёшь в монастырь, станешь монахом и не познаешь ни семьи, ни жены, ни детей. Ну, как же так, – она  всхлипывала и вытирала лицо краем фартука. Кирса гладил её по плечу и уговаривал:
 –Какая  судьба уготована, такую и проживу.
 – Ты как-то по-умному говоришь! – с лёгким приятным удивлением восхитилась Ульяна и вернулась к своей мысли: – Я тебя, когда ты был  младенцем, от простудной болезни лечила, по каким только знахаркам не носила! Выносила, вылечила и опять болячка прицепилась, – она зарыдала, – вот  был бы ты здоровее…
Тут она осеклась, но ещё старалась проявить любовь к сыну, он встал с лавки, и  по- взрослому рассудил:
– Знаю, вы с тятей насильно меня забрали бы из обители. Повезло вам с монастырём-то.
Она сидела, опустив голову, и теребила край фартука.
 –А что я могу?
 – Уже ничего. – Он примирительно гладил её по спине. Ульяна чувствовала, что к ней прикоснулись чужие руки, в них не было тёплой сыновней любви, но была чёрствая обида. Она не знала, как сгладить вину за свою оговорку.
Кирсе весь день пришлось ловить её виноватый взгляд, и ему самому было неловко. Он вышел за ворота, будто глотнул свежего воздуха. Гнали скот с пастбища, Кирса встретил свою Бурёнку, широко отворив  ворота, крикнул  матери мягким тоном:
 –Встречай!
Он остался за воротами, потому что ему навстречу  шли два  друга, с ними  не виделся ещё с Рождества. Ожидая, когда друзья подойдут, он решил перед ними  не умничать по поводу устройства Вселенной, чтобы не получить по шее. Все трое отправились на посиделки, но перед этим, Кирса забежал незаметно в дом и взял дедовы гусли. Друзья повели его на огромное поваленное бревно, на нём уже сидела молодёжь, места хватило всем. К вечеру подходили ещё и ещё, рассаживались на земле, девки садились на коленки своим парням. Кто-то принёс медовуху. Было шумно, весело и развратно. Старшие ребята принесли бубны, Кирса, все знали, хорошо пел и играл на гуслях, мог на слух подобрать любую мелодию. Подобно скоморохам все пели частушки иногда неприличные.
У попа-то рукава-то – батюшки!
Ширина-то, долина-то – матушки!
Из поповых рукавов выйдет семеро штанов,
Ой, поп попадью переделал на бадью,
Барыня ты моя, сударыня ты моя!
Утром  по  дороге в монастырь, сидя в бричке, Матвей пытался  разговорить  племянника, но  тот молчал и вспоминал ночные посиделки. Хотелось ещё потискать девку. До монастыря, как показалось Кирсе, добрались быстро. Григорий повернул свой конный транспорт обратно, дальше Кирса не уследил.
Во дворе монастыря  дорожки Матвея и Кирсы разошлись. Попрощавшись до вечерни, Матвей отправился на распев, Кирса направился в библиотеку. Он стоял перед старыми потрёпанными книгами и  искал ту, в которой  читал  «Знаменную нотацию». Не терпелось вернуться к этой книге и найти ключ к пониманию загадочных крючков и линий, и как они сопоставляются с протяженностью и высотой голоса в песнопении, и существует ли в музыке  числовые доли? Для эксперимента решил потянуть случайную  ноту, а потом разделить её на два. В библиотеке. Не нарушая тишины,  опуская кадык, он  потянул мелодию про себя: «А-а-а…», а дальше что? Длина звука во времени растворилась. Как её удержать? Для этого нужно как-то  её зафиксировать во времени или в движении? Он решил музыку отстучать поочерёдно двумя пальцами по столу, но так, чтобы  услышать только самому себе: «ба» «ры-ня» «ты» «мо-я»…мелодия  складывается из пауз разной длины  и  ещё сильного и слабого удара.
Он читал: «Гармоническая музыка рождается тогда, когда звуки и расстояния между ними образуют некие соотношения, воспроизводящие музыку «мировую» и «человеческую»; в таком случае музыкальное творение, в силу своего естественного сродства человеческой душе, доставляет ей радость». Кирса не любил подобную размазню и заглянул в трактат Евклида о совершенной системе деления струны звукоряду, нашёл варианты древних нотных записей. Его злило невозможность всё это услышать.
– Как всё это распознать на слух! – Выругался и перекрестился Кирса почти одновременно и отложил трактат.
Голова кружилась от избытка прочитанной информации. Он вышел из библиотеки на улицу. Тепло и ласково его обнимало яркое майское солнце. Он сел за сараем рядом с дворовым, почти бесцветной бежевой масти псом, тот активно завилял хвостом и кажется, заулыбался. Кирса гладил его по спине и разговаривал:
 – А скажи мне, Бобик, что общего между пением и числами? Не знаешь. А я тебе скажу: деление целого числа на доли, нет, не верно, деление целой длины звука на доли – вот тебе и мелодия на слух. Эх, где мои гусли!
Бобик произнёс непонятную короткую гортанную речь, потом виновато со скулящим свистом закончил, лёг на землю, положив голову на лапы. Кирса смотрел в сторону Волхова сквозь редкозубый забор, там слегка покачивался камыш. Вдруг подскочил, свистнул Бобику и скорым шагом направился к реке. Пёс важно бежал впереди, изредка оглядываясь на своего хозяина. Наконец они остановились у заросшего берега. Кирса отломил старый камыш, пустой в середине и после недолгих стараний сделал простую дудочку с двумя отверстиями сверху. Он дунул в неё и получился длинный шипящий звук, обозначив его как целое, нажал поочерёдно на два отверстия.
 – Ну, вот же! – вслух вырвалось на радостях.
Он начал в такт ходить по кругу, дробить в несложном танце исходящее из дудочки шипение и притопывать в такт ногами.  Бобик внимательно, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, смотрел концерт. Потом «артист» спрятал дудочку в камышах. Приносить в монастырь бесовский музыкальный инструмент строго воспрещалось, и Кирса об этом знал. Заигравшись на берегу, он посмотрел на солнце и понял, что, если не поторопиться, можно не успеть с работой и получить по шее от повара и быстрым шагом заторопился в обитель.  В его обязанности входила уборка монастырского двора и главное – обеспечить поварню дровами, потом надо было успеть ещё и на вечерню. Кирса с метлой в руках сиял от счастья и пританцовывал. Он пел, притопывая ногами, и теперь доли стали подвластны его разуму и как их записывать на бумаге. Вечером, прогуливаясь на свежем воздухе, Кирса поделился с Матвеем своим открытием. Дядя улыбался и кивал головой, потом добавил:
 – Ещё есть ориентир на руку доместика, когда он в воздухе рисует длинную линию, это целая, а потом, «сечь» на доли.
Кирса встал, выпрямил спину, вспомнил единственный заученный тропарь и, уподобившись доместику, начал петь и самому себе дирижировать.
 – А ещё я узнал, что есть гласы основные и вторичные, квартой ниже. Как это звучит? И что такое кварта?
 –  Я не знаю, что ты там начитался и что такое кварта, но я сейчас, покажу основной глас, а ты пойдёшь вторичным, ниже. – Он протяжно запел,– теперь ты.
Кирса угадал нижний глас.
Довольный Матвей нахваливал племянника:
 – Способный, быстро схватываешь! Но если мы будем петь вместе каждый свою кварту, то это уже не монодия, а многоголосье.
Они шли молча, окунувшись в приятное общение, чувствующие друг друга без слов, но вдруг размеренный прогулочный шаг расстроил Матвей. Его остановила мысль:
–На этой неделе Троица. Так что, либо завтра на короткую побывку, либо через неделю, – потом, будто опомнившись, – да, вот ещё, тебя Еремей искал, поди к нему.
Кирса разгрёб пальцами свои светлые, будто из соломы прямые волосы, стриженые под горшок   и таким образом «причесанный» отправился к своему врачевателю.
 – Здравия тебе, Еремей! – Прозвенел чистым голосом Кирса.
 – И тебе не хворать. Как себя чувствуешь?
 – Бог милует.
Еремей долго молчал, вытирая руки о подол.
 – Да говори уже, – не выдержал Кирса.
Еремей пальцем поманил его вглубь кельи, мол, подальше от лишних ушей. Заглянул за дверь, тяжело вздохнул, перекрестился и почти шёпотом заговорил:
 – Хошь верь, хошь нет, но, чтобы вылечиться от хвори, нужно всем телом окунуться в росу на русалочьей неделе, а потом, через полгода, окунуться в воду на Крещение. Конечно, мы все глубоко веруем во Христа нашего, так что, сам смотри.
 – И что, не мыться полгода?
Еремей рассмеялся:
 – Конечно, мыться нужно, просто, соблюсти эти ритуалы, не пропустить.
Кирса сиял от счастья. Он любил Троицу, но больше ему нравилось народное название – Зелёные Святки. Это был и церковный и языческий молодёжный праздник с хороводами, игрищами, другими забавами.
На следующее утро, когда ещё не успела толком спрятаться луна,  Матвей и Кирса отправились на побывку домой, на этот раз старый монашек уже успел вытащить из печи первую выпечку. Он поманил Кирсу и тайком передал поминальные сдобные булочки. Он часто поминал свою покойную жену и, похоже, до сих пор продолжал её любить.
Кирса был уже рядом с домом, когда Бурёнка  женственной походкой выходила за ворота, люди уже  выгоняли своих коров на пастбище. В воздухе стоял запах молока и помёта. Складно матерясь, пастух звучно хлестал кнутом о землю,  собирая стадо.
В избе уже все давно проснулись, была обычная утренняя суета. Дымилась летняя печь на дворе, готовая принять горшки  из ловких рук Ульяны.
 –Кирса  идёт! – Крикнула Милка.
У входа в свои родные ворота, он перекрестился.
 – Надолго, аль как? – Спросила мать, опрокидывая ведро в колодец.
 –Интересно, матушка? Надолго не задержусь. – Обиделся Кирса.
Мать поджала губы и виновато посмотрела исподлобья. Здороваться уже было поздно. Она не умела сдерживать свой язык.  Это был большой её недостаток, благодаря которому у неё отношения с соседями шли
наперекосяк. Взамен приветствия, она молча подошла к сыну и крепко его обняла. Кирса принял её  извинения и в ответ тоже её обнял.
Григорий разрядил ситуацию:
 – Ты вместо своих глупых расспросов крынку молока бы сыну налила.
Ульяна спохватилась. Кирса выложил на стол ржаные лепёшки. Как раз, пригодились.
 –Наш хлебопёк свою жену поминает.
Все чинно перекрестились и разломили лепёшки на всех к молоку.
Настя ещё годом раньше вышла замуж и оказалась на Славянском конце, а теперь пришла пора выдавать замуж Милку. Готовились к венчанию в чистый четверг. Сестра была счастлива: над её головой будут нести корону, она будет самой красивой, в новом платье, Ульяна по такому случаю нащемила ей складочки вокруг юбки. Мать часто заливалась слезами по любому поводу, а тут, провожая дочь замуж, шмыгала носом, – сам  Бог велел.
 – А вот как муж  бить тебя будет, – плакала она, обнимая Милу.
 – Я тебя больно бил? – Вмешался Григорий.
 – Нет, вообще, не бил, – она перестала плакать,  замолчала, утёрлась передником, потом спохватилась: – Ну,  я же баба боевая, ответила бы, а она что?
 – И как бы ты мне ответила? – Задиристо спросил Григорий.
Кирса с улыбкой наблюдал за семейной сценой и поймал себя на изречении Соломона:
 – Суета сует...
Все замолчали и посмотрели на  Кирсу. Ульяна высказалась, как могла:
 – Ну, ты прямо как этот, – она, как бы вспоминая автора изречения, интенсивно тёрла пальцы, все кивнули с умным видом.  Ответ удовлетворил всех.
Кирса ждал, когда  встретится с друзьями на том поваленном бревне, где когда-то присмотрел девушку и страстно хотел увидеть, но плохо в темноте запомнил её лицо, кажется, попадись она где-нибудь на улице, прошёл бы и не заметил. Утром Федька выследил, как его брат тайком выходит за ворота.
 – Я в монастырь. – Кирса обернулся  и взмахнул рукой.
 На бревне уже собиралась дружная компания, было особенно весело, начиналась Русалочья неделя. Девок не было, они за городищем наряжали берёзку, задабривали землю, укладывали жертвенные блюда на землю под березки. В основном это была яичница – символ солнца. Парни, испив медовухи, пошли вслед за ними. Они гудели, трещали, играли на примитивных музыкальных инструментах, выкрикивали непристойные частушки. Народ смеялся, кто подбадривал, кто второпях крестился.
Чинно задуманный обряд девушек был  разгромлен шумной ватагой парней, и всё свелось к попойке с закуской, которая была принесена в качестве жертвоприношения. Девушки возмущались, но после выпитой медовухи подобрели, раскраснелись и устроили пляски. Кирса тоже был слегка во хмелю и от этого с большим интересом заглядывался на девушек, даже с одной целовался!
Парни  отбивали ритм на бубнах и ложках, все хором пели, подставляя имена рядом сидящих друзей и подруг:
Дуня моя Дуня
Милая Авдотья.
Как у нашей Дуни
Что было скотины:
Кобыла Ненила,
Жеребец Гаврила
Корова Алёна
Бык был Ерёма…
Все громко смеялись, указывая друг на друга пальцем.
Кирса  помнил слова Еремея о том, что надо купаться в росах. На рассвете густой туман покрывал повойню, будто банным паром. Как хорошо на бегу, снимая с себя одежду, раствориться в тумане и упасть в лоно матери Земли. Он перекатывался по мокрой мягкой траве, ощущая себя самым счастливым на земле. 
Незаметно, русалочья неделя скоро закончилась. Соблюдая рекомендации Еремея, он добросовестно семь дней омывался в росах. 

После заутренней Кирса сел на ступенях библиотеки, достал из своей сумы  немного хлеба, пару яиц и квас, приготовленные сердобольными девчатами на гульках. Мутная кисловатая жидкость слегка покачивалась на дне деревянного сосуда, пить её не хотелось, но пришлось. После завтрака он зашёл в библиотеку.
 Андрей его встретил озабоченно, как будто долго ждал:
 – Вот,  подобрал тебе книги для учения. Здесь всё: арифметика, геометрия, астрономия и музыка, – и показал на библиотечном столе книги.
 – Спаси тебя Бог, – отблагодарил  Кирса  и с увлечением начал листать.
Это были переведённые на старославянский язык труды Боэция и Герберта, известного в последствие в качестве папы римского Сильвестра II. Кирса постигал труды Боэция. Учёный жил в конце 5 – начале 6 века, был неоплатоником и перевёл «Начало» Евклида. Последние годы жизни провёл в тюрьме, был казнён. Кирса читал его краткую биографию и сокрушался:
 – Ну как же так! Светлую голову и казнить! Будто в мире каждый второй от Бога!  Неужели счёт на пальцах и суставах придумал Боэций?
Кирса самостоятельно осилил Евклидову геометрию с её аксиомами и треугольниками, но больше всего увлёкся счёту на пальцах. Он открыл страницу с изображением ладони  исписанную знаками и в восторге
прервал библиотечную тишину:
 – Я эту книгу видел в Софийской библиотеке, но не обратил внимания, насколько она ценна. Мал ещё был и неразумен.
 – Сейчас взрослый, – иронизировал Андрей и тут же спрятался за книгой.
После «разговора с Богом», там, в церкви, когда вознесся душой, Кирса почувствовал как будто защиту и уверенность в познании наук, будто кто незримый помогал ему в учении, но он знал, это была маленькая тайна у него  с Богом. Кирса смело сел осваивать   математику, оперируя сложными большими числами. Он  давно понимал, что число конечным не бывает, к нему всегда можно прибавить хотя бы, единичку, и  таким образом, число становится  бесконечным. С другой стороны, сколько бы число не дробилось, оно не исчезнет, но тоже будет дробиться до бесконечности? Этот вопрос тоже интересовал ученика.
Андрей следил за тем, как Кирса внимательно читает математику и с улыбкой умудренного опытом человека, ждал, когда он попросит бересту и писало.
 – Можно просить у тебя бересту и писало? – Спросил Кирса.
Андрей растянул в улыбке свои узкие губы и щёлкнул пальцами.
 – Можно. Но я хочу предложить тебе абак.
Он достал, как будто из-под себя,  два маленьких мешочка с вишнёвыми и сливовыми косточками. Затем протянул ему дощечку для писания по воску (церу) и  железное писало – с одной стороны заострение, а с другой – лопаточку. Исходные числа, с которыми нужно было произвести вычисления, он заносил писалом на восковую поверхность церы.  Андрей на столе положил ровную палочку в качестве перегородки, разбивая  стол на две колонки.
 – Это  будет счётное поле.
В первой колонке он в ряд выставлял вишнёвые косточки, за перегородкой – сливовые, всего – девять косточек на одной линии.  Объяснения Андрея были понятны и наглядны. Он привёл несколько примеров счёта, Кирса сделал аналогичный счёт, тем более, что его обучали ещё в школе при св. Софии. Он скрыл этот факт, и когда продемонстрировал своё умение, Андрей восхитился:
– Да ты и в правду умный!
Кирсе удалось себя потешить и показать себя Андрею с лучшей стороны. Обман удался. Андрей тоже  гордился собой, как наставником. Теперь, добравшись до абака,  способный ученик воротил большими числами, совершал вычисления и не портил бересту.
– Это похоже, как  счёт на пальцах.
Кирса продолжал тешить самолюбие Андрея от того, что якобы с его помощью  нашёл исходный толчок к изобретению абака у древних математиков. «Наставник» уже почивал на лаврах. Ученик воодушевился и решил, что ложной лестью  заслуженно посчитал возможным отвлечь Андрея от основной работы и немного пообщаться.
 –Андрей, ты веришь в то, что числа бесконечные?
 –Да, как Вселенная, но лучше язык держать за зубами.
Кирса удивился:
 – Почему?
 – Потому что по Писанию предсказан конец Света, то есть, Вселенная, творение Божие конечно. – Он посмотрел на него снисходительно: – Ну, куда нам смертным с Ним тягаться, – и Андрей ткнул пальцем в небо.
 –  Если Антоний на экзамене задаст этот вопрос, что сказать?
 – А как ты выкрутился с Птолемеем, так и с бесконечными числами что придумаешь.

На улице стоял август, 11 число 1124 года. Солнце светило своим привычным светом, но вдруг всё вокруг средь бела дня начало темнеть. Монастырские куры бежали в свой курятник, петухи перепутали день с хмурым утром и закукарекали, всё пришло в движение. Случилось невероятное событие: день превращался в ночь.
 – Солнечное затмение! – Кричали на дворе монахи, крестились и пытались смотреть на светило, но ослеплённые, тут же отворачивались. Кирса схватил старую чёрную ветошь, висевшую на гвозде в библиотеке, и побежал в церковь, забравшись на башню по узкой  деревянной лестнице, напоминающую наскоро сбитые строительные леса. Смотреть на солнце сквозь ткань, хоть и слепило, но по-божески, хорошо видно, как Луна перекрывает Солнце, как пробивается протуберанец. Он смотрел на астрономическое явление с жадностью исследователя от начала до конца, когда уже солнце полностью освободилось из лунного плена. Затем, он перекинул ветошь через плечо и спокойно спустился с вниз. На душе был настоящий праздник. Он уже представлял систему мира по Птолемею. «Если Луна так быстро прошла, перекрыв собой Солнце, они идут с разной скоростью, иначе могло бы затмение длиться целую вечность? А может, Луна идёт в другую сторону и случайно пересекается с Солнцем?» и тут же возникает другой вопрос: «как получается лунное затмение, если она Солнцем не может быть перекрыта вследствие расположения орбит?  Остаётся Земля».
Во дворе Кирса поравнялся с идущим впереди Могутой (Михаилом). Он обратил внимание на падающую тень от дерева и сказал:
 – Тень указывает на 10 часов или почти 10.
Кирка удивился:
 – Как ты научился определять время?
 – Станешь паломником, походишь с моё, научишься.
Могута самодовольно улыбался и, продолжая удивлять Кирсу, сделал заключение:
 – Значит, затмение началось где-то в 9 часов.
Он посмотрел в глаза Кирсе в ожидании удивления и восхищения, но тот спросил:
 – А что, затмение происходило около часа?
 – Да, где-то так.
Кирса завидовал:
 – Мне бы так чувствовать время.
Глаза Могуты выражали насмешку, а губы напоминали рыбий рот, искривляясь не вверх, как по обыкновению, а вниз, к бороде.
Дальше тропинки Могуты и Кирсы разошлись. Напоследок Кирса крикнул:
 – Пойдёшь куда, меня возьмёшь? – Но услышал неприятный ответ:
 – Я сам схожу, а ты мал ещё.
 «Бирюк», подумал Кирса и поспешил в библиотеку. Там с порога радостно крикнул:
 –Андрей, ты это видел? – И выставил ладонь, как на египетской фреске в сторону окна.
Он кивнул головой.
 – Обычно после солнечного затмения ровно через две недели в полнолуние происходит лунное затмение. Особенно завораживает воображение, когда видишь частичное затмение. Луна перекрывается тенью от Земли.
Кирса с удивлением и с широко открытыми глазами присел на лавку и приготовился слушать, тем более, что он услышал подтверждение собственной догадки, но Андрей уже всё сказал.
В Новгородских летописях солнечное затмение было зафиксировано за 1124 годом: «В тоже лето быть знамение в солнце августа 11 день, в 9 час дни, перед вечернею, поча убывати солнца, бывшу ему яко месяц мал, и мало не смерчеся, пополудне погибе все. О велик страх и тьма бысть! И звёзды быша и месяц; паки нача прибывати в борзе, и наполнился, и ради быша по граду». (9 часов церковного дня соответствуют 15 часам по московскому времени, в 10 часов начинается вечерня, что соответствует 16 часам по московскому времени).
О затмении кроме новгородских записей, оставили свои заметки Ипатьевский, Лаврентьевский, Никоновский монастыри.

Две недели пролетели быстро. Кирса с нетерпением, забравшись на башню, наблюдал за полной Луной. Он ждал её затмения, оно не торопилась. Наконец-то на монастырском подворье становилось людно. Монахам было интересно смотреть на ожидаемое затмение Луны. И вот, ночная красавица начала входить в тень Земли. Кирсе хотелось встать и помахать рукой, и чтобы его тень была видна там, на далёкой планете. Он, конечно, понимал, что не будет виден на Луне, но сама округлая тень его Земли, на которой он живёт, двигаясь, падала на Луну всё больше и больше. В этот момент Кирса чувствовал себя частью космоса, частью Вселенной.
«Какая огромная наша Земля, если тень от неё видна на другой планете! И почему не Луна шествовала по небесной сфере, а тень Земли?» Но зная, что Луна движется, тут же, вспоминал солнечное затмение.  «Всё в космосе приходит в движение, – сделал заключение Кирса. Его не покидал шок от увиденного частичного лунного затмения, он не спал, как ему показалось, всю ночь.
На следующий день Андрей придвинул ученику книгу:
 – Вот, почитай Беду Достопочтимого, изучай лунные и солнечные циклы, да обрати внимание как мудрецы подсчитывают пасхалии.
Кирса взял книгу и хотел найти ответ на свой вопрос о затмении Луны, но нашёл трактат о подсчёте пасхалий. Он знал, что главную роль играет требование, чтобы Пасха начиналась в первое воскресенье после полнолуния, приходящегося на день весеннего равноденствия или ближайший вслед за этим день. Но у Беды он нашёл нечто новое и красивое:«…а Луна, взойдя вечером с противоположной стороны (относительно восхода солнца) в самой полной фазе появилась среди сверкающих звёзд в середине запада и заняла четвёртый градус Весов».Это был главный знак начала Пасхалий или весеннего равноденствия. Еще Кирса узнал, что первый день мира был создан 18 марта, через четыре дня, то есть, 22 марта появилась Луна. Каждый месяц она это доказывает: исчезает и появляется через четыре дня.
Начитавшись  Беду и торопясь на вечерню, Кирса второпях бормотал:
 – До осеннего равноденствия ещё, почитай, два месяца. Не забыть бы, посмотреть на закат.


Рецензии