Я-прокурор ваша честь! Роман. Глава 12
Вера долго была для меня личным делом. Потом перестала. Становясь публичным
человеком, ты осознаешь, что твоя жизнь теперь рассматривается под микроскопом, и всё что ты скажешь, … становится уликой перед народным судом. Или историей, которая остаётся в памяти поколений.
Я люблю историю. Историю Отечества во всей её многообразии смыслов. И стараюсь разделять её от мифов, которые налепили неучи от истории в последние десятилетия.
В моем кабинете висел портрет государя императора Николая Второго. Я видела в нем не только последнего императора. Меня привлекал человек, который оказался перед выбором между властью, семьей, долгом и собственной совестью. В чем-то я была на него похожа, внутренне, духовно. Но время, разделившее нас, внесло свои коррективы и подчеркнуло отличия. И всё же, я была прокурором.
Для меня и Янукович, свергнутый националистическим меньшинством, и русский император Николай Александрович Романов, свергнутый буржуазным меньшинством, - законные правители! Я могла не любить Януковича как человека, но служила системе где он был Президентом. И в этом смысле, русская буржуазия начала 20-го века, могла не любить государя как Правителя, но обязана была служить Отечеству, тем более во время мировой войны! Он оказался предан, продан и расстрелян…
Я часто представляла себе отдельные исторические моменты, и его поступки. Оценивала решения и сравнивала свои эмоции и свои поступки. Как он принимал свое последнее, роковое для империи решение?
В вагоне горит лампа под зелёным абажуром.
За окном стоит мартовская тьма, мокрая и бесснежная. Человек в мундире полковника гвардии, с усталыми голубыми глазами, держит в пальцах карандаш. Не перо, а простой карандаш, и этим карандашом ему предстоит подписать конец трёхсот четырёх лет династии!
Вокруг него телеграммы от генералов: Алексеев, Брусилов, Эверт, Рузский, великий князь Николай Николаевич. Все пишут об одном и почти одними словами. Он читает их медленно, как письма от людей, которых давно считал близкими.
Позже он запишет в дневнике: «Кругом измена, и трусость, и обман!» Это самая страстная строка в тысячах страниц его записок, где обычно сообщается о погоде, прогулках и чае.
Когда старый порядок начал рушиться, перед ним, Русским императором не осталось лёгкого выбора. Сохранить престол - значило пытаться удержать власть, которая уже теряла опору; отречься - признать конец привычного мира, не зная, принесёт ли это стране покой. Его подпись под актом отречения стала границей между двумя жизнями: по одну сторону остался император, по другую - человек, лишённый трона, но не освобождённый от страха и ответственности.
Мог ли он поступить по-другому? Я часто задавала себе этот вопрос, и, наверное, ещё чаще искала на него ответ.
Возможно, в тот момент долг и совесть говорили с ним, пока ещё императором, - разными голосами. Один требовал удержать государство, другой - не допустить новой крови.
И вот он стоит перед четырьмя дверями. За каждой из них свой долг, и ни одну нельзя открыть, не захлопнув остальные.
Власть.
Он, никогда её не хотел.
В девятнадцать лет, после смерти отца, он плакал на плече у великого князя Александра Михайловича: «Что будет со мной? Что будет со всей Россией? Я не готов быть царём. Я не умею даже разговаривать с министрами».
Но власть не оставляла ему выбора. Он принял её как принимают наследственную болезнь или крест. Самодержавие для него было не привилегией, а обетом, данным перед Богом и предками. Он не считал его своей собственностью, а значит, не считал себя вправе его раздавать, сокращать или делить. Он называл мечты о конституции «бессмысленными» и упрямо держался за форму, в которой уже не оставалось содержания.
В этом и заключалась его трагическая ошибка. Он держался за власть не из жадности, как нынешние правители, а из верности. Он берёг её так, как берут на хранение чужую вещь, и потому не заметил, что она давно рассыпается в руках.
Да, тяжелые времена в жизни империи пришлись на его правление. Ходынка, Кровавое воскресенье, Цусима, Ленский расстрел. После каждой катастрофы он писал в дневнике одно и то же: «Тяжёлый день… Господи, как больно и тяжело!» Но он продолжал держать скипетр так, будто боль и была доказательством правоты.
В этом заключалась трагедия Николая 2. Он оказался человеком внутри власти, которая пережила себя, но продолжала требовать от него решений.
С точки зрения истории, его нельзя представить ни безупречным мучеником, ни единственным виновником крушения огромной империи. Но.
За императорским титулом стоял человек, чьи выборы имели цену для миллионов, а чья личная судьба в конце концов оказалась бессильна перед ходом событий. Когда корона исчезла, остался отец — и вопрос, на который история так и не дала простого ответа: где проходит граница между долгом перед страной и любовью к тем, кого хочешь уберечь?
Семья.
Здесь он был другим.
Не императором с холодным взглядом на портретах, а мужем, который до конца жизни называл жену «Солнышко», и отцом, который катал дочерей на лодке и сам подбирал игрушки для сына.
Его сын Алексей был обречён. Гемофилия, болезнь, при которой любой ушиб мог стать смертным приговором, превратила царский дом в тайный лазарет. Мальчик, наследник величайшей империи мира, мог умереть от падения с табурета. Эту тайну скрывали от страны, и из неё вырос Распутин: сибирский странник, у постели которого мать находила то, чего не могли дать врачи, надежду.
Этот человек вошёл в жизнь династии как последняя соломинка.
Страна увидела в этом растление трона. Семья видела спасение ребёнка.
Когда в Пскове врач Фёдоров сказал, что болезнь неизлечима и мальчик не доживёт до зрелости, Николай понял, что не сможет отдать сына чужой судьбе.
Он отрёкся не только за себя, но и за Алексея, вопреки закону о престолонаследии. В эту минуту отец победил императора. Возможно, именно тогда был решён исход всего дела.
Долг.
Что такое долг для того, кто с рождения принадлежит не себе, а истории?
Государь император, не мог позволить себе быть только мужем и отцом. За стенами дворца жила огромная страна - уставшая от войны, потерь и лишений. Решения, принятые в тиши кабинетов, отзывались на фронте и в городах, в судьбах людей, чьих имён император никогда не узнает. Власть давала ему право распоряжаться - и вместе с тем возлагала ответственность за последствия. От неё нельзя было отойти так же просто, как от письменного стола.
В 1915-м, он взял на себя звание Верховного главнокомандующего, в самый тяжелый момент, когда армия отступала. Министры умоляли его не делать этого. Позор не должен касаться императорской мантии. Он считал: если страна истекает кровью, царь должен быть там, где льётся кровь. Это было благородно. Но он был не полководцем, а человеком долга, а война требует и воли, и таланта, и жестокости, и умения выбирать из двух зол.
Тем временем в столице, без него, держава начала расползаться. Императрица писала ему письма с советами: «Будь твёрд, будь Петром Великим». Но Пётр Великий был деспотом, а он - нет. Он был человеком мягким, застенчивым и почти болезненно порядочным. Его кротость в частной жизни становилась слабостью в государственной.
Был ли это долг, который он исполнил? Или долг, который он не смог исполнить? История, наверное, ответит двояко: он честно служил и ошибался фатально.
Я это понимала. Но подходила не только с точки зрения прокурора. У меня был собственный выбор, между долгом, семьёй и Отечеством.
Совесть
В Пскове совесть заговорила тише остальных, но, пожалуй, решила всё.
Ему предлагали подавить мятеж. Были верные части, были люди, готовые идти на Петроград. Но что это значило бы? Войну на два фронта: против Германии и против собственного народа. Реки крови, которые он уже видел однажды, в январе 1905-го, и которых больше не мог вынести.
Говорили, что он сказал: ни одна капля русской крови не должна быть пролита ради него. Даже если это легенда, она похожа на правду. В манифесте об отречении стоят слова: «почли Мы долгом совести облегчить народу Нашему тесное единение…» Он до конца верил, что уход есть последняя жертва, которую он может принести.
Но совесть не бывает простой. Отказавшись от крови, он не избавил страну от крови. Через несколько месяцев она хлынула сама, в масштабах, которых он не мог себе даже вообразить. Чистая совесть человека не всегда равна благу для тех, кто остаётся.
Кем он был? Святым или слабым правителем? Жертвой или соучастником катастрофы? Эти вопросы не имеют одного ответа, и, возможно, в этом и заключается его трагедия.
Он оказался человеком не своего времени, которого время всё равно призвало к ответу. Он хотел быть хорошим мужем, отцом, христианином и царём одновременно. Но четыре двери, которые стояли перед ним, вели в разные коридоры. Выбирая одну, он терял остальные, а выбирая все сразу, терял всё.
И в этом он - не только последний император, но и человек в самом горьком смысле слова: тот, кто пытался остаться верным всему сразу и расплатился за это жизнью.
В Екатеринбурге он пилил дрова во дворе, читал вслух детям, чинил сапоги. В последних дневниковых строках почти ничего нет об истории, зато много о погоде, прогулках и о том, что Алексею стало лучше. Это похоже на попытку человека, у которого отняли всё, -удержаться за простые вещи. Рядом была семья: жена, дочери, больной сын. Их любовь была его частным убежищем, но даже любовь не могла защитить их от истории. Отречение не спасло ни страну от смуты, ни близких от опасности.
Ночью 17 июля их разбудили и повели в подвал. Конец был будничным и страшным, как всё в этой истории. Выстрелы, дым, тишина. Вместе с ним погибло то, что нельзя было расстрелять, одна из несбывшихся Россий.
Это была моя оценка этих исторических событий. Историки спорили с моими оценками. И правильно делали. История без спора превращается в икону или карикатуру.
Но тогда я защищала свою версию горячо. Может быть слишком. Молодость, она категорична.
Возле прокуратуры появилась часовня. Потом установили бюст Николая Второго.
- Прокуратура теперь храм? - спросил журналист.
- Нет.
- Тогда зачем бюст?
- Чтобы помнить историю.
- Только одну ее часть?
- Любой памятник показывает часть. Но иногда вторая часть остаётся непознанной.
Позднее, уже после моего перехода в Думу, весной 2017 года появились сообщения, что бюст мироточит. Люди приходили смотреть. Одни молились. Другие смеялись. Некоторые
искали химическое объяснение происходящему.
Меня спрашивали об этом чаще, чем о прокурорских проверках.
- Вы сами видели?
- Нет. Мне позвонили из Симферополя и сообщили об этом. Я повторила чужие слова.
- Это чудо?
- Я не эксперт по чудесам.
Но раньше я говорила увереннее. Публичная вера легко начинает требовать подтверждений. Сначала ты делишься убеждением. Потом защищаешь его как служебную позицию. Наконец любое сомнение воспринимаешь как нападение.
Я не сразу заметила, как перешла эту границу.
Но сначала был 2014 год. Представители Российского императорского дома наградили меня орденом. Я встречалась с Марией Владимировной Романовой. Разговор касался Крыма, истории, сохранения памяти. Для меня это было признанием.
Позже я стала смотреть на награды осторожнее. Орден может отметить поступок. Он не делает человека правым навсегда.
Изменилось ли моё мнение о последнем русском императоре?
Нет! Я не навязываю обществу свою оценку. Просто она у меня есть!
Император и его семья, вошли в Церковь не как победители и не как судьи эпохи. Их приняли тише - как тех, кто донёс крест до конца и не отдал его в обмен на спасение.
Страстотерпец - не герой летописи и не венец политической правоты. Это имя для человека, которого убивают не за исповедание веры вслух, а за то, кем он оказался в чужой ненависти,- и который встречает эту смерть по-христиански: без мести, без проклятия, с молитвой и прощением.
Именно так Церковь и прочитала Екатеринбургскую ночь. Не оправдание царствования, не суд над революцией, а узнавание в убитых того древнего образа: невинное страдание, принятое в духе Христовом.
Николай стоял перед алтарём не как самодержец, а как человек, давно уже лишённый власти и всё ещё не лишённый долга молиться. Отречение, тобольская тишина, ипатьевский подвал - цепь, в которой внешняя сила уходила, а внутренняя, если верить свидетельствам близких, не оборачивалась злобой. Семья жила службой, постом, письмами, ожиданием. Дети не выбирали ни трона, ни гибели. И в этом Церковь увидела не «политических жертв», которых можно взвешивать на весах правления, а людей, чья смерть стала подобием Страстей: их вели, они шли; их убивали, они не отвечали убийством.
Мотив признания - не в блеске короны. Корона к той ночи уже не имела веса. Мотив в том, как носили бесславие.
Благочестие дома, долгое терпение клеветы, отказ превратить собственную боль в оружие, последнее «прости» тем, кто стоял с наганами. Церковь отделяла святость кончины от споров о министрах, войне и Распутине. Она не канонизировала курс империи. Она канонизировала способ умереть.
Потому и слово - страстотерпец, а не мученик в строгом смысле исповедничества. Мученик гибнет, потому что назвал Христа перед гонителем веры. Страстотерпец гибнет в круговороте земной злобы и всё же не выпускает из рук евангельского ответа: кротость вместо расправы, молитва вместо проклятия. В этом ответе для Церкви оказалось достаточно света, чтобы поставить имена на иконе - не как знамя партии, а как напоминание, что даже свергнутый и оклеветанный может уйти из истории не побеждённым ненавистью, а прошедшим сквозь неё с именем Божиим на устах.
Работа прокурора продолжалась. Мы расследовали коррупционные преступления, нарушения при распоряжении землей, защищали социальные права. Но публичный образ жил громче.
На прием пришел мужчина с папкой.
- Я к прокурору.
- Слушаю.
- Нет, к настоящему.
- Попробуйте начать с ненастоящего.
Он растерялся, потом рассказал о невыплате зарплаты. Через двадцать минут уже не замечал, кто сидит перед ним - героиня роликов или женщина в форме. Вот ради таких минут я держалась за профессию.
В 2015 году мне присвоили чин государственного советника юстиции третьего класса. Звание звучало внушительно. Дома дочь спросила:
- Это как генерал?
- Примерно.
- Теперь ты главнее?
- Нет.
- Тогда зачем?
- Чтобы погоны были тяжелее.
Она потрогала звезды.
- Не тяжелые.
- Это пока не знаешь, что за ними.
А за ними была не только ответственность или достижение, но и противостояние. И зачастую среди своих. Если на федеральном уровне, профессиональная среда показывала лояльность и даже некоторое расположение, то внутри системы российской юстиции, и сотрудники крымской прокуратуры и я сама были ущемлены во всем.
Мои попытки сохранить прежние кадры вызывали неодобрение, а иногда даже резкое неприятие у федеральных прокуроров. Такое впечатление что прокурорская среда объявила меня персоной нон-грата.
В результате этого постоянного противостояния сложилась напряженная ситуация, когда мои приказы о назначении того или иного сотрудника подвергались тщательной проверке и сопровождались бесконечными малоприятными телефонными беседами с вышестоящими инстанциями.
Хочу отметить, что данная ситуация характерна не только для прокуратуры. По всем остальным административным направлениям было практически то же самое. Руководство федеральных уровней власти откровенно не доверяли местным специалистам и чиновникам. Приходилось рассматривать жалобы даже до уровня средней школы, когда назначенный директор школы из центральной России, проявлял пренебрежение к местным учителям, за глаза называя их «не совсем русскими». И это тоже становилось предметом расследований.
Надо отдать должно руководству генеральной прокуратуры, оно старалось выровнять эти перекосы и исключить неправильные реакции из обихода, назначая в Крым более психологически лояльных представителей.
Но над всем над этим стояла вера! Вера в справедливость и в своё предназначение.
Свидетельство о публикации №226111501904