Золото Амударьи

   Осенью 1713 года в новой, еще пахнущей сырой сосной и невской тиной столице империи — Санкт-Петербурге — стояли промозглые туманы. В Летнем дворце, в небольшой токарне, где пахло стружкой и табачным дымом, царь Петр Алексеевич склонился над чертежной доской. Ему было сорок один. С каким легким и молодо-кичливым сердцем начинал Петр шведскую войну и как состарился, он за пятнадцать лет непрерывных потрясений!

   Сердце его могло лопнуть от позора еще под Нарвой, но он сберег его, сбежав как мальчишка. Оно могло разорваться от радости за полтавское сражение, но это еще не конец войны... Могло его сердце трусливо разорваться от турецкого плена на Пруте, когда он умолял парламентера Шафирова: "Соглашайся на все, кроме плена, но защитили царское сердце откупом - взятка визирю спасла Его Величество от позора. И царь снова окунулся в пучину европейского дележа земель и городов, где каждый маломальский герцог или курфюрст, ища выгоды своим владеньям, раздувался до королевских величин и вовлекал в круговерть интриг все новых и новых участников.

   Для Петра, помимо отечественного дела, это была война за право восседать на русском престоле. Невероятно, но это вытекает из положений, в которых оказалась русская государственность до Петра. Любая тяжкая смута в государстве может аукнуться и через полвека и через век. И здесь вполне уместно упоминание о трагедии, и иронии истории, он был полон лихорадочной энергии, а в голове его роились замыслы один смелее другого. Северная война еще гремела, но взор его уже устремлялся на Восток — к сказочным богатствам Индии.

   Именно в эти дни к царю привели необычного гостя с далеких берегов Каспия — туркменского старшину Ходжу-Нефеса. Человек этот, смуглый, с пронзительным взглядом степного волка и сединой в черной бороде, держался перед грозным русским царем с достоинством, которое сразу подкупило Петра.

   — Государь великий, — говорил Ходжа-Нефес через толмача, кланяясь не в пояс, но с почтением.
   
   — В землях наших, по реке Амударье, песок не простой. Мыть его станешь — золото само в руки идет. Давно бы мы с твоими людьми торговали, да хивинский хан, опасаясь вашей силы, плотиною реку перегородил и пустил ее в Аральское море, а старое русло к Каспию высохло. Убери ту плотину — и пойдет Амударья прямо к твоему морю, и откроется тебе водный путь в самую Индию!

   Петр выпрямился во весь свой огромный рост, прищурил левый глаз, и ус его дернулся в нервном тике. Слово «Индия» действовало на него как порох на искру.

   — Слыхал я про песочное золото и от сибирского губернатора князя Гагарина, — глухо произнес царь, шагая по скрипучим половицам. — Но то в Еркети, за Сибирью. А ты говоришь — от Каспия водой дойти можно? Не лжешь ли, басурман? За ложь у нас разговор короткий.

   — Голову кладу, белый царь, — твердо ответил туркмен. — Пошли людей верных, сам проведу.

   Идея овладела Петром. Но кому доверить дело столь тонкое, где нужны не только пушки, но и знание восточных нравов, языков и хитростей? Выбор пал на молодого гвардейца Преображенского полка — капитана-поручика князя Александра Бековича-Черкасского.

   До крещения звали его Девлет-Гирей-мурза. Был он сыном кабардинского владетельного князя, в юности вывезенным в Москву и воспитанным в доме царского дядьки, князя Бориса Голицына. Высокий, статный, с тонкими чертами горца и европейской выучкой, полученной в Голландии, куда Петр посылал его учиться навигации, Бекович казался идеальным посланцем. Он знал татарский и персидский, понимал душу Востока и был беззаветно предан царю, который крестил его и выдал замуж за него княжну Марфу Голицыну.


Рецензии