Дом напротив. Глава 12
Дом всё ещё был живым. Внутри было тепло и светло, пахло свежей выпечкой, ванилью и жареным луком. Из-за крепких, новеньких дверей квартир слышались приглушенные голоса, смех, звон посуды. Жизнь кипела, густая и настоящая,
Лика схватила его за руку. Её пальцы были ледяными, и сжали его ладонь с неожиданной, отчаянной силой. Она с волнением принялась разглядывать его лицо.
— Что случилось? — спросил он, чувствуя странную, колючую неловкость под её изучающим взглядом.
— Ты пришёл сегодня другой, — мрачно сказала она, отпустив его ладонь.
— Какой другой? — не понял он, хмурясь.
— В тебе сегодня слишком много боли, Матвей. Свежей. Кровоточащей. И это... очень плохо. Очень.
Матвей посмотрел ей прямо в глаза — печальные, бездонные, серые, как осеннее небо перед грозой. Он вспомнил Оксану. Её багровый синяк. Её фанатичную, сломленную веру в своего мучителя. Ком снова подкатил к горлу, тяжёлый и горький.
— Лика, послушай, сейчас это не важно, — ответил он, пытаясь обойти её и ступив на первую ступеньку лестницы. — Я пришёл закончить этот чёртов ритуал. Осталось совсем немного.
— Ты не понимаешь меня, — она вновь удержала его, схватив за руку, и в её голосе зазвенела неподдельная паника. Она была очень серьёзна. — Матвей, я боюсь за тебя. Я вижу твоё состояние. Морок... он чувствует это. Дом может не отпустить тебя, если что-то пойдёт не так.
— Не отпустить? — повторил он, ощущая, как по спине ползёт липкий, холодный страх.
— Понимаешь, когда люди впервые попадают сюда, они находятся в очень подавленном состоянии. В депрессии, с тёмными мыслями. Поэтому Мороку так легко поймать их, обмануть и проникнуть в их души, предложив сладкую иллюзию. Я сама, когда попала сюда, была в подобном состоянии. Мои родители ругались каждый день. Хотели разводиться, кричали так, что дрожали стёкла. А в школе мне нравился один мальчик... он не смотрел на меня, а в тот день я увидела его гуляющим в обнимку с другой девочкой. Мне казалось, что ничего не имеет смысла, что я пустое место, что я никому не нужна. И тогда дом позвал меня...
— Лика, — Матвей крепко сжал её руку. — Мне правда жаль, что это произошло с тобой. И с другими. Это несправедливо. Но я сейчас не могу думать о себе и своей... тоске. Я хочу исправить то, что случилось. Или хотя бы попытаться. Я должен.
Она бросила тревожный взгляд на дверь подъезда, потом снова на него. В её глазах боролись страх и надежда. Затем она медленно кивнула.
— Хорошо. Идём. Но пожалуйста, Матвей... постарайся не впадать в отчаяние. Не поддавайся тёмным мыслям. Пожалуйста, пообещай.
— Хорошо. Я постараюсь, — сказал он неуверенно, хотя внутри всё ещё ныло от утреннего разговора.
Они поднялись в квартиру номер восемь. Зеркало стояло всё там же, окружённое огарками свечей. Лика отошла к стене, обхватив себя за плечи. Матвей, включив фонарь, вновь сел на грязный пол, зажег свечи и начал распутывать узлы. Руки всё ещё болели и саднили, кожа на пальцах была стёрта до крови, но он терпел, стиснув зубы. Распутав узлов десять, он ощутил, как в глазах начинает двоиться. Встал, шатаясь, и, хватаясь за стены, прошёлся по комнате, чтобы размять затёкшие, одеревеневшие ноги. Из разбитого окна дул ледяной, пронизывающий ветер, задувая свечи, и Матвею приходилось зажигать их вновь и вновь.
Лика всё это время наблюдала молча, о чём-то напряжённо размышляя, её взгляд был прикован к дверному проёму.
Вдруг она замерла, склонив голову набок, к чему-то прислушиваясь. Матвей вопросительно посмотрел на неё.
— Они уходят, — тихо сказала она неверящим, дрожащим голосом.
— Кто? — чуть хрипло произнёс Матвей, потирая замёрзшие, негнущиеся пальцы.
— Жители дома. Они... они освобождаются, — прошептала она, и в её глазах заблестели слёзы.
— Как ты это поняла? — он прислушался, но не услышал ничего, кроме завывания ветра в разбитом окне.
— Я чувствую. Пока ты распутывал, что-то надломилось. Паутина рвётся. Идём, сам увидишь!
Она потянула его за руку. Они вышли в подъезд, и Матвей тут же буквально оглох от звуков.
Голоса. Множество голосов. Люди пооткрывали двери на всех этажах. Слышался звук застёжек-молний, стук каблуков, люди паковали сумки, чемоданы, переговаривались деловито и суетливо, словно все одновременно и внезапно собирались в отпуск. Подъезд, ещё минуту назад казавшийся уютным, теперь гудел, как растревоженный улей.
Матвей увидел Антонину Ивановну. Она запирала дверь ключом и напевала что-то едва слышно. Рядом с ней стояла битком набитая огромная дорожная сумка.
— Ох, Матвей! Лика! Здравствуйте, дорогие мои, — выдохнула она, заметив их. — Как хорошо, что вы здесь. Не поможете сумку до выхода донести? Тяжеленная, просто неподъёмная, а у меня поясница стреляет, сил нет, — сказала им женщина с чуть робкой, смущённой улыбкой.
Матвей чуть растерялся и переглянулся с Ликой. Та молча кивнула, её глаза сияли.
— Конечно, поможем, Антонина Ивановна, — мягко улыбнулась Лика.
— Да, конечно, — сказал Матвей, поднимая тяжёлую сумку, которая и впрямь весила не меньше пуда.
Женщина благодарно кивнула, поправив выбившуюся из-под платка прядь седых волос. Они пошли вниз по лестнице, наблюдая эти массовые, сюрреалистичные сборы. Люди выносили коробки, несли свёртки, дети бежали впереди с игрушками.
— Вы едете... домой? — решился спросить Матвей, пока они спускались на первый этаж, лавируя между соседями.
Женщина расплылась в широкой, счастливой улыбке.
— А ты не слышал? Дом расселяют! Все уже в курсе. Аварийная ситуация, несущая стена трещиной пошла, прямо с фундамента. Сказали, дом снесут скоро, а нам всем новые квартиры дали. Вот, перебираемся. Такая радостная весть свалилась! Признаться, нисколько не жалею, что уезжаю. Да и по мужу скучаю, и по сыну...
Она покачала головой, и улыбка внезапно дрогнула, сменившись глубокой, пронзительной грустью.
— Антонина Ивановна... а вы их вспомнили? — спросила Лика очень осторожно, мягко положив руку на её плечо. — Вы же раньше говорили, что живёте одна. Что у вас нет родных...
Женщина удивлённо посмотрела на неё. Её глаза расширились.
— Я... Как же я могла о них забыть? Я не знаю... — пробормотала она, растерянно моргая. — Это очень странно, деточка. Очень. Туман в голове был... Но мне и правда нужно домой! К мужу! Он же после инсульта, ему уход нужен... Как он там один? Как я его бросила?! — В её голосе зазвучала паника. — Я побежала! Всё, спасибо, дальше я сама донесу!
Она с неожиданной силой вырвала сумку из рук Матвея и, не оглядываясь, почти бегом выскочила за дверь подъезда, на улицу.
Матвей поражённо замер, глядя ей вслед.
Лика посмотрела на него, и в её взгляде бушевала целая буря эмоций: облегчение, радость, неверие и надежда.
— Получается, Матвей... получается! — прошептала она, и её голос сорвался. — Она вышла. По-настоящему! Она вспомнила и сумела уйти!
Она порывисто, крепко обняла его за плечи, прижавшись лицом к его куртке. Он машинально прижал её к себе, чувствуя, как дрожит её хрупкое тело.
Затем он мягко отстранился.
— Это радует. Может, ты тоже попробуешь выйти, Лика? Прямо сейчас? Я сам доделаю ритуал, там осталось всего ничего, — сказал он серьёзно, заглядывая ей в глаза.
Лика решительно, упрямо помотала головой.
— Ни за что. Я не уйду без тебя. Не уйду, пока всё не закончится.
— Лика, брось! А вдруг проход снова закроется? Вдруг морок очнётся и закроет ловушку? Я хочу, чтобы ты вернулась домой, к своим, — тихо, но настойчиво сказал он.
- Нет, Матвей, я не пойду, это мое решение. Прими его, пожалуйста, - она печально посмотрела на него, мягко улыбнувшись .
- Лика, мне было бы намного спокойнее знать, что ты выбралась, - сказал он, совсем не зная какие подобрать слова, чтобы достучаться до нее.
- Я останусь, - твердо сказала она. - Я позвала тебя, и уйду только вместе с тобой.
Матвей тяжело вздохнул, отходя в сторону, чтобы пропустить молодую семью с детьми, которые выносили на улицу чемоданы.
За ними, медленно, держась за перила, шла Валентина Сергеевна. Её лицо, ещё недавно благодушное и спокойное, теперь мрачнело с каждой пройденной ступенькой. Словно с её глаз снимали туман, впуская в душу весь ужас реальности.
— Здравствуй, Матвей, — кивнула она ему, остановившись на площадке. Голос её был хриплым. — А ты что, не собираешься?
— Я пока задержусь ненадолго, Валентина Сергеевна, — сказал он, стараясь не смотреть на её дрожащие руки.
— Только ненадолго. Говорят, здесь небезопасно. Стена...
— Я слышал. Трещина. Да, — кивнул он, надеясь поскорее закончить разговор и вернуться на пятый этаж. Происходящее жутко действовало ему на нервы, напоминая сюрреалистичный, вязкий кошмар.
— А я ведь мужа своего вспомнила... покойного, — внезапно сказала она, глядя куда-то сквозь него пустыми, потерянными глазами. — И дочь. Видела её в окне... И я совсем не понимаю, Матвей, как я оказалась здесь. С памятью что-то случилось. Это ведь дочь меня здесь поселила, да? После похорон?
Она посмотрела на него с такой детской растерянностью и мольбой о помощи, с такой надеждой, словно он мог прояснить ей устройство этого сломанного мира.
Он сглотнул ком в горле и пожал плечами.
— Я не знаю, правда. Простите... мне нужно идти.
Он, совсем растеряв все слова, пошёл вверх по лестнице, почти бегом, подальше от этого печального, пронзительного взгляда.
Лика пошла за ним, на прощание крепко обняв потерянную женщину и что-то тихо, успокаивающе шепнув той на ухо.
Они вернулись в восьмую квартиру. Матвей прислонился к холодной стене, пытаясь отдышаться и унять бешеный стук сердца.
— Ты чего? — Лика подошла и осторожно сжала его руку. — Всё же хорошо. Они свободны. Они уходят. И это сделал ты, Матвей. Ты их спас.
— Не знаю... Наверное, это хорошо. Но почему-то мне на это тяжело смотреть, — признался он, глядя на потухшие свечи.
Лика понимающе кивнула, её серые глаза стали совсем тёмными.
— Ты думаешь, что возвращение вернёт им их боль? Возможно, это так. Больно будет. Очень. Но знаешь, Матвей... лучше жить на воле и испытывать боль, горевать и плакать, чем оставаться в этой клетке и терять самих себя. Боль — это доказательство того, что ты живой.
Матвей посмотрел на неё. Её глаза были очень серьёзны.
— Ты права, — тихо согласился он.
Они какое-то время молча смотрели друг на друга, находя в этом молчании опору. Затем она перевела взгляд на кучу скомканных верёвок.
— Осталось уже немного, — тихо сказала она.
Матвей кивнул и вернулся к узлам. Распутывал их теперь легче — они поддавались всё охотнее, словно сами помогали ему, ослабевая с каждым вытащенным из петли концом. Он полностью погрузился в дело, выбросив из головы все мысли. Сосредоточившись только на веревках, на узлах, на своих пальцах.
Распутав последний, сотый узел, он с силой дёрнул верёвку. Она распалась на две части. Матвей шумно выдохнул, словно вместе с этой верёвкой снял тяжёлые, ржавые оковы не только с дома и жильцов, но и с собственной груди.
Разминая уставшие, дрожащие пальцы, он посмотрел на символы, нарисованные краской на зеркале. Затем полез в карман за телефоном, где был сохранён скриншот с заклинанием, которое нужно было прочесть задом наперёд.
Вытащив гаджет, он нажал на кнопку. Чёрный экран. Он нажал ещё раз. Бесполезно. Телефон не реагировал.
Он хлопнул себя по лбу.
— Какой я идиот!
Лика подошла к нему, насторожившись, её тень метнулась по стене.
— В чём дело? — спросила девушка.
— Телефон разрядился. В ноль. Хотя утром заряд был полный, сто процентов. Не знаю, почему так, может, на холоде сдох... Или я опять провёл здесь несколько дней.. — сказал он досадливо, глядя на бесполезный гаджет. - А я кретин даже не выучил слова наизусть и не догадался распечатать их на бумаге.
— Ну, ничего страшного, — сказала Лика нарочито спокойно, хотя чуть дрогнувший голос выдавал её нарастающий страх. — Зарядишь и вернёшься опять...
— А здесь есть зарядки? Может, сумею тут найти и зарядить? — спросил он с призрачной надеждой, оглядывая голые стены.
— У меня нет. Но может, у соседей поспрашивать? — предложила она.
Они пошли к выходу. Но, выйдя на лестничную площадку, Матвей замер, и кровь застыла в его жилах.
Все двери, где ранее жили люди, где пахло выпечкой и звучали голоса, теперь вновь стали обшарпанными, старыми, прогнившими. Где-то они висели на одной петле, где-то отсутствовали вовсе, зияя чёрными провалами. Квартиры были вновь заброшены. Без мебели. Без света. Без людей. Он заглянул в несколько — пыль, мусор, паутина. Он понял, что зарядное устройство найти здесь нереально. Во всём этом мёртвом доме из жилых, тёплых квартир осталась лишь квартира Лики на пятом этаже — последняя иллюзия жизни.
Он тяжело вздохнул.
— Ладно. Я тогда домой сбегаю. Заряжу и сразу назад. Минут двадцать, не больше, — сказал он Лике, поворачиваясь к ней.
Она неуверенно кивнула, чуть улыбнувшись краешком губ.
Они спустились на первый этаж и дошли до тяжёлой двери, ведущей на улицу. Матвей замер, глядя на девушку.
— Лика, идём со мной. Я не оставлю тебя здесь одну. Если хочешь, потом вернёмся вместе, — сказал он, берясь за ручку.
— Матвей... я выйду, если ты выйдешь. Я выйду сразу за тобой. Договорились? — сказала она, и в её голосе прозвучала глухая печаль.
— Хорошо, — вздохнул Матвей. — Как скажешь.
Он повернул ручку. Дверь со скрипом, неохотно открылась, впуская клубы холодного воздуха. Он шагнул через порог...
И вновь оказался внутри. В тёмном подъезде. Рядом с Ликой. Дверь перед ними была захлопнута.
Девушка тут же залилась слезами, повисла на его шее, пряча лицо в воротник его куртки.
— Нет! — кричала она глухо, так, словно мир вокруг рухнул и похоронил их под обломками. — Это я виновата! Я!
Он успокаивающе гладил её по спине, чувствуя, как она мелко дрожит и цепляется за его одежду.
— Ничего страшного, Лика. Не плачь. Подумаешь, ерунда. Ты просто сама сбегай ко мне домой, заряди телефон. Там входная дверь открыта. Зарядка на тумбочке.
Она отпрянула, сквозь слёзы посмотрела на него, вытирая щёки рукавом платья.
— Ведь и правда... я схожу сама. Я мигом. Сейчас, - в ее глазах вновь загорелась надежда.
Он отдал ей телефон. Девушка крепко сжала его в ладони, подошла к двери, потянула ручку на себя, сделала шаг вперёд...
Матвей замер, затаив дыхание. Сердце замерло в груди.
Через секунду Лика снова стояла рядом. На том же самом месте. Растерянная, бледная и испуганная. Дверь была закрыта.
— Мне не выйти, — прошептала она, и слёзы вновь полились из её глаз. — Я не могу переступить порог.
— Но в чём причина?! Почему так происходит?! — воскликнул Матвей с ужасом, дёргая дверь. Та больше не поддавалась, словно была приварена к косяку.
— Кажется, я знаю, — мрачно сказала она, оглядываясь в непроглядную темноту подъезда. — И ты, и я... мы слишком погрязли в воспоминаниях. В переживаниях. В боли. Нас легче удержать здесь, чем остальных.
— Зачем ему это делать? Я же пытаюсь освободить его! — недоуменно, срывающимся голосом сказал Матвей. — В смысле, вернуть его назад, в его мир!
— Затем, что я не хочу возвращаться, — вдруг раздался голос. Совсем рядом. Спокойный, чуть хриплый, насмешливый.
На лестничной клетке первого этажа возник силуэт. Тот самый парень в растянутом, грязном свитере. Растрепанный. Бледный, с глубокими, чёрными кругами под глазами. Он лениво спускался вниз, ступая бесшумно, как кот.
Матвей шокированно смотрел на него. Лика замерла, вжавшись в стену, в её широко раскрытых глазах читался первобытный, животный ужас.
— Мне это ни к чему, — продолжил парень, останавливаясь на несколько ступенек выше и опираясь о перила. — Вы пытаетесь загнать меня назад. В темноту. В пустоту. Туда, откуда я вырвался с таким трудом. Благодаря кучке малолетних глупцов, решивших поиграть в колдунов на пятом этаже.
— Значит, ты Морок, — сумел выдавить Матвей, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Воздух вокруг парня дрожал, искажался, словно над раскалённым асфальтом.
— Он самый, — кивнул парень, чуть улыбнувшись. Но глаза его оставались ледяными, мёртвыми, бездонными колодцами, в которых не было ничего человеческого. — А ты, Матвей, мне знатно насолил...
— Я хотел помочь... людям, которых ты запер, — ответил Матвей, инстинктивно сжимая руку Лики, застывшей рядом как изваяние. Она была бела как полотно и часто, прерывисто дышала.
Морок невесело, сухо усмехнулся.
— Ты им помог, да уж. Помог. И теперь они вернутся в свои дома. И вновь погрязнут в своей тоске, в своих проблемах. Кто-то сопьётся от горя. Кто-то окажется в психиатрической лечебнице, не выдержав реальности. А кое-кто, вспомнив всё, спрыгнет с крыши... Это и есть твоя великая помощь, спаситель?
— Откуда тебе знать?! — рявкнул Матвей, чувствуя, как внутри закипает ярость, вытесняя страх. — Лично я верю, что эти люди наладят свою жизнь! Вернувшись к родным! Освободившись из твоей блаженной, гнилой паутины!
Морок посмотрел на него со снисходительным сочувствием, что взбесило Матвея ещё сильнее.
— Я вижу то, что будет с ними. Я знаю намного больше вас, простых, слепых смертных. Не забывай, что я бог. Будущее для меня — не закрытая книга, как для вас. Я могу туда заглянуть, Матвей. И я вижу их слёзы. Я вижу их конец.
— Ты возомнил, что можешь решать за других?! Это их жизнь, урод! Их право — ошибаться и страдать!
Матвей шагнул вперёд, отпустив руку Лики и сжав кулаки, готовые врезать прямо в эту бледную, ухмыляющуюся рожу.
Но он уперся в невидимую преграду. Словно натолкнулся на толстое, пуленепробиваемое стекло. Он ударил кулаком по ней, затем ногой. Но преграда даже не дрогнула.
Морок вновь усмехнулся, сложил руки на груди. И посмотрел на Матвея с едва уловимой жалостью и одновременно с превосходством. Как на что-то мелкое, ничтожное. Как на муху без крыльев, которой сам же эти крылья и оторвал.
— И что же ты не остановил меня раньше? — сквозь зубы процедил Матвей, разминая ушибленную кисть. — Когда я распутывал узлы? Когда рисовал символы? Проглядел, всемогущий бог? Заснул на посту?
Морок внезапно перестал усмехаться. Его лицо исказилось тенью древней, нечеловеческой злости. В подъезде резко похолодало, изо рта пошёл пар.
— В моей власти не всё. Есть старые законы. Ритуал... Но знаешь что? То, что ты выпустил эти души... это не большая потеря. Они и так уже были почти пусты. Я соберу новые. Более плотные. Погрязшие в тоске и безысходности. Со временем, дом снова наполнится. Поверь, мне хватит еды...
Морок сделал паузу, и его мёртвые ледяные глаза впились в Матвея.
— Одной твоей всепоглощающей, чёрной печали, Матвей, мне хватит месяцев на семь. Так ты ею переполнен. Ты пришёл сюда с такой раной в душе, что я чувствую её вкус на языке. Ты никуда отсюда не уйдёшь. Ты останешься здесь. И будешь смотреть в окно на свой мир, который ты скоро забудешь.
Матвей хотел сказать ему что-то ещё. Что-то резкое, грубое, злое. Крикнуть, что он не сдастся.
Но вдруг Морок просто исчез. Фигура парня в свитере растворилась во тьме, рассыпалась серым пеплом. Невидимая преграда исчезла. Матвей судорожно оглядывался по сторонам. Но Морока нигде не было.
Осталась только Лика, так и стоявшая у стены и смотревшая на Матвея с ужасом, и только звенящая, давящая тишина вокруг. И осознание того, что дверь на улицу заперта. Что телефон мёртв. Что они вдвоём в ловушке.
Свидетельство о публикации №226111502021