Очередь на луну. пролог. расписание отправлений

На Луну уходят по одному в месяц — в полнолуние.

Это первое правило, и стоит оно первым не по привычке: половина приходящих приходят не подать заявление, а спросить, когда. Спрашивают по-разному. Старики спрашивают вполголоса, как спрашивают у соседей, не вышел ли срок по квартире. Молодые спрашивают громко и злятся, что очередь длиннее их терпения. Один раз спросил мальчик лет девяти — пришёл сам, без взрослых, поставил локти на стойку и спросил: «А там видно Землю?» Мы ответили: видно всегда. Он подумал и сказал: «Тогда я пока подожду». И ушёл. Через двадцать шесть лет он пришёл снова — уже с заявлением, уже с сединой и уже с тем запасом неслышанного, который называют «нечем слушать». Он ушёл в своё полнолуние. Теперь его сын каждое полнолуние стоит во дворе на Загородной и мигает фонариком. Мы это одобряем: смотреть на Луну — не запрещено. Запрещено провожать.
      
Так что начнём с правил. Правил у нас немного — правила не любят длинных списков: список — это уже очередь, а очередь — это не мы.
Первое. Отправление — раз в месяц, в полнолуние. По одному человеку. Пешком.

Уходят из своего двора в полночь и идут пешком; дорога одна и всегда одна и та же — не спрашивайте, какая: вы её узнаете, когда пойдёте, так же, как узнают дом, в котором жили до семи лет, — не по вывескам, а по тому, что ноги знают повороты раньше головы. К рассвету приходят. Никто никогда не возвращался — и не потому, что запрещено. Обратную дорогу не строили: строить её никто не берётся, потому что она кончается там же, где начинается, — в человеке. А человек, который ушёл однажды, уже не тот, кто начинал идти.

Почему пешком — не спрашивайте. У нас на этот вопрос есть только ответ, который выдают в окошке выдачи, а выдача открыта в те же часы, что и приём: по вторникам и средам, с десяти до четырёх, обед с часу до двух — и в обед не приходят, потому что к обеду уже понятно, с чем пришёл, и это знание хуже самой вещи. Скажем так: у тех, кто ездил, спросить не у кого. Их нет.

Второе. Принимаются заявления всех. Возраст, здоровье, достаток и семейное положение значения не имеют. На Луну уходят не больные и не старые — на Луну уходят те, кому больше нечего слушать.

Это не диагноз и не приговор: это состояние. Человек оглох к людям — не по злобе и не по горю: люди просто перестали дозваниваться до него, и тишина между ним и миром сделалась толще стен. Таким людям Луна не обещает покоя. Луна обещает адрес.

Третье. Плата за отправление — не деньги и не вещи. Плата — то, чем вы держитесь за Землю.

Пока за вас держится хоть одна нить — уйти нельзя. Луна принимает только тех, кого на Земле никто не зовёт. Это не жестокость, это бухгалтерия привязанностей: Луна — не санаторий и не изгнание; Луна — адрес, по которому уходят те, чей земной адрес опустел. Если вас зовут — значит, на Земле есть работа, которую не сделает никто, кроме вас, и Луна подождёт. Луна умеет ждать: она в этом деле с самого начала.

Четвёртое. Очередь — пятьдесят два человека. Очередь не терпит пробелов.

Место умершего не отдаётся постороннему и не упраздняется: оно переходит — по семейной заявке, по подписи, по праву руки. Очередь — собственность тех, кто в ней стоит; стоящие берегут её, как берегут последнее общее. Поэтому в очереди не дерутся и не торгуются: торговаться нечем, драться не с кем — очередь единственное место в городе, где все на равных, потому что у всех одна дорога и одинаковые карманы.

В очереди не спрашивают, почему вы здесь. Ответ и так написан у каждого на лице — так, как написан возраст: его видно сразу, если знать, где читать. Читать учатся не сразу. Сначала кажется, что все лица в очереди одинаковые: усталые, вежливые, смотрящие мимо. Потом начинаешь различать: вот человек, который стоит, потому что умерла мать, а он не успел прийти — и теперь его очередь — это опоздание, которое нельзя исправить ничем, кроме терпения. Вот женщина, которая стоит, потому что внуки выросли и разъехались, а квартира, в которой она осталась, стала такой, какой становится квартира, где никто не хлопает дверью. Вот парень двадцати трёх лет, который говорит, что он «не нужен» — и говорит это спокойно, как называют остановку. Очередь не поправляет его. Очередь слушает. Это всё, что она умеет, и это больше, чем умеет большинство.

Пятое. Вызовы — по средам.

Контора называет следующего в очереди. Названного ждут трижды — три полнолуния. Не откликнулся — очередь идёт дальше, а его место сохраняется: очередь замкнута, и когда она доходит до конца, круг начинается заново. Из очереди не вылетают — из неё выходят. Выходят двумя способами: уйдя или снявшись. Сняться — бесплатно. Снять заявку может сам заявитель — или тот, кто встанет на его место: пробел в очереди закрывается человеком. Это дорогое правило, и мы не прячем его цену: вставший на место уходит первым — и уходит тем, кем не успел стать.

Есть и третий путь. Он в пункте девятом, который никто не читает, потому что написан мелко, — а мелкий шрифт это способ правила сказать: меня находят единицы.

Пункт девятый: Отзывают живые.

Если живой на Земле позовёт стоящего в очереди по имени — из двора, в полнолуние, — заявка снимается без замены. Никаких документов, никаких подписей: зов не оставляет следов, кроме того, что появляется в человеке. Почему этот пункт написан мелко? Потому что большие слова стоят дорого, а этот — дешевле всего на свете и дороже всего: он стоит одного голоса. Тем, кто его нашёл, уже не нужно ничего объяснять.

Шестое. Умирающим дают вызов вне очереди.

Это милосердие конторы — и это же её беда: умирающие откликаются чаще всех, потому что у них меньше всего причин оставаться и меньше всего сил ждать. Контора называет их первыми и зовёт мягко. На это не обижайтесь: Луна — не больница, но для тех, кто лежит и смотрит в потолок, Луна — это потолок, у которого наконец есть окно.

Седьмое. Провожать нельзя.

Если на дороге стоит хоть один человек — дорога закрывается до следующего полнолуния. Провожающих не бывает. Тот, кто любит, стоит дома и не смотрит в окно; тот, кто смотрит в окно, ещё держится — а держащимся уходить рано. Не считайте это жестокостью: это единственное правило, написанное не для уходящих, а для оставшихся, и написано оно единственной доступной оставшимся нежностью: надежду на возврат им давать нельзя. Надежда — не дорога; но дорога чувствует.

Восьмое. Письма.

На Луну пишут через контору — по средам, вместе с вызовами. Доставка — тридцать восемь дней. Тридцать восемь дней — это не расстояние и не скорость: это время, за которое человек успевает передумать, остыть, передумать снова и в конце концов написать правду, — на расстоянии тридцати восьми дней ложь не проживает. Ответы приходят редко — не потому, что на Луне не пишут: на Луне пишут только тем, кто ждёт ответа. Тем, кто ждёт, пишут всегда.

Что на Луне — не спрашивайте.

Не потому, что запретно: потому что не знаем. Контора не выдаёт того, чего не принимала, — а выдаёт только то, что знает. А знает она то же, что знала сто лет назад: там сухо, там тихо и там есть дома с окнами, которые загораются в полнолуние. Кто в этих домах живёт, чем они дышат и отчего их так много по морям — не спрашивайте: на вопросы «как» у нас есть один честный ответ — «как у всех: по-человечески». На вопросы «что они там делают» ответа нет, потому что письмо — это двусторонняя работа, а писать умеют не все. Мы отправили шестьсот сорок три человека за пятьдесят два года — и получили от них ровно столько писем, сколько они успели написать тем, кто ждал. Тем, кто ждал, писали всегда. Тем, кто не ждал, писали, если успевали передумать: на расстоянии тридцати восьми дней успевают и передумать, и написать об этом.

Здание у нас старое — старше вывески, старше правил, старше всех, кто в нём работает. Когда-то это была товарная контора: принимали груз, выдавали груз, расписывались за груз, не зная, что внутри. Ничего не изменилось, кроме наименования. Внутри пахнет бумагой и чернилами; у окна приёма стоят два стула: один — для того, кто подаёт, второй — для того, кто уже не подаёт и не уйдёт. На второй стул никто не садится никогда. Он не для сидения. Он для того, чтобы очередь видела: место есть. Очередь не любит пустых мест больше, чем пробелов: пустое место — это ещё не пробел. Пробел — это место, на котором стояли.

И пример, вместо поучения. Однажды пришёл человек, которому врач дал полгода; он подал заявление и встал в очередь — терпеливо, как стоят за документами, — и его вызвали на третьем полнолунии, раньше срока, потому что умирающим дают вызов вне очереди. На вопрос заведующего — «вы ничего не забыли?» — он ответил: «Всё, что мог, забрал с собой. Остальное и не было моим». Отправление состоялось. Это не поучительная история и не страшная: это пример того, что очередь умеет спешить, когда спешат люди, — и умеет не спешить, когда спешит контора.

Журнал вызовов — наша главная книга. В него пишут по средам: кто назван, кто откликнулся, кто не откликнулся; кто уехал, кто снялся; кто встанет на место снявшегося — а кто отставил ручку и ушёл в очередь дальше ждать. Записи в журнале короткие — короткие не потому, что мало слов: потому что много ожидания, а ожидание не описывают — его ведут. Прочитаете наши главы? — читайте. Это и есть страницы журнала.

И последнее правило, оно же главное: мы не отправляем людей. Мы храним очередь.

Очередь — не наказание и не ожидание конца. Очередь — способ ждать, когда ждать, казалось бы, нечего и не за что: человек, который стоит в очереди на Луну, каждый месяц на полчаса перестаёт быть одиноким, потому что очередь — единственное место в городе, где одиночество ставят в порядок: тут ему присвоен номер, тут его называют по средам, тут о нём знают, что он жив.

Правила переписывают раз в месяц, от руки, на новом листе: бумага выцветает, а правилам нельзя выцветать — правила здесь единственное, что держит. Почерк на всех объявлениях один и тот же: ровный, с нажимом, с двойной петлёй у «л». Если вы спросите, чья это рука, мы не ответим. Не потому, что секрет. Потому что очередь имеет право знать правила наизусть — а чья рука их пишет, знает тот, кто пишет.