Геннадий не согласен

Я вам сейчас расскажу одну историю, от которой мне, в общем-то, ни тепло, ни холодно, а коту — тем более. Но рассказать надо. Потому что молчать — это уже диагноз.

Есть у меня на примете одна гражданка. Ольга зовут. Ей тридцать шесть. Ну, хорошо, тридцать пять, если округлить в ту сторону, где не стыдно. Работает она, друзья, в конторе, где слово «дедлайн» произносят с той же интонацией, с которой врач говорит «надо полежать». До девяти, до десяти, иногда до одиннадцати. Возвращается домой — а дом у нее старый, панельный, с потолками и звукоизоляцией из газеты.

Дома её встречает кот. Зовут Геннадий. Не потому что она так хотела, а потому что когда она его подбирала у метро, он смотрел именно как Геннадий. С укором. С лёгким презрением к человечеству. Кот не её. Она — его. Это сразу надо понять.

И вот, господа. Приходит она в одиннадцать. Ноги гудят. Мозг уже не мозг, а какая-то каша из таблиц и чужих правок. И хочется, знаете, не спать. Не есть. Хочется — встряхнуться. Вытряхнуть из себя весь этот офис, весь этот «давайте синхронизируемся», всю эту корпоративную нежность.

И она достаёт скакалку.

Красная такая. Купила в спортивном магазине по акции, потому что лежала рядом с кассой и смотрела на неё. Двести девяносто рублей. Судьба, как выяснилось, стоит двести девяносто рублей.

И она прыгает. Десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Геннадий сидит на диване и наблюдает с выражением лица, будто она ест с его кормушки. Хвост — тук-тук по подлокотнику. Глаза — две щёлочки презрения. А она прыгает. Тук-тук-тук-тук. Ритмично. С оттяжкой. С, извините, удовольствием.

И пол у неё бетонный, но звонкий, как барабан.

Первый признак катастрофы появился в четверг.

Выходит она утром — мусор вынести, в пижаме, с пакетом, в котором покоятся останки вчерашнего ужина. А на площадке между вторым и третьим — Вера Степановна. Семьдесят два года, бигуди, халат в огурцах. Стоит. Улыбается. Не как обычно — не «здрасьте-здрасьте», а как-то иначе. Мягко. С пониманием. С, я бы сказал, сочувствием.

— Ой, Олечка, — говорит. — Как вы сегодня выглядите. Прямо посветлели.

Она стоит. Пакет капает. Что-то торчит.

— Вера Степановна, я не спала.

— Да-да, конечно, — кивает та. И подмигивает. Подмигивает, господа.

 Семьдесят два года человеку, а она Оле подмигивает. Как заговорщик. Как соучастник.

Сунула ей в руку карамельку. «Барбарис». Заводскую. Ту, что на языке как наждачка.

— Мы все через это проходили, — сказала. И ушла.

Оля стоит. Карамелька в руке. Пакет капает. Геннадий на подоконнике, за стеклом, наблюдает. Молча. Наверное.

На следующей неделе — хуже.

Возвращается в половине одиннадцатого. Уставшая, как лошадь после пахоты. На лестнице — Петрович. Третий этаж. Слесарь. Мужик с руками как лопаты и лицом как кирпич. Кирпич, который почему-то улыбается.

— Ольга, — говорит. И голос такой... бархатный. У Петровича. Бархатный. Как будто он кирпич обмотал бархатом. — Ты это... не стесняйся. Живи. Молодая ещё. А то всё одна да одна, с котом. Кот — это хорошо, но не то.

Она говорит:
— Петрович, я скакалку купила.

Он кивает. Глубоко. Мудро. Как будто она сказала «я купила себе новый смысл жизни», а он, Петрович, этот смысл одобряет.

— Скакалка — это правильно, — говорит. — Спорт. Кровь разгоняет. А то, что снизу слышно — так это нормально. Мы с Валентиной в семьдесят восьмом тоже...

Он не договорил. Махнул рукой. Покраснел кирпичом ещё сильнее. И сунул ей конфету. Шоколадную. Из кармана засаленной куртки.

Она взяла. Что было делать.

А дальше, господа хорошие, пошло как эпидемия.

Соседка с пятого — та, что с болонкой и вечно в бигуди, — зажала Ольгу у лифта.

— Олечка, я так рада за вас. Вы прямо расцвели. А то ходили, ходили, как тень. А теперь — стук, стук, стук. До двенадцати. Ритмично.

Она сказала «ритмично» с такой интонацией, что Ольга покраснела. В тридцать шесть лет. У лифта. С переноской в руках.

А потом она добавила:
— Не торопитесь, конечно. Но если что — у меня племянник. Разведённый. С гаражом.

Геннадий, которого Ольга в этот момент несла к ветеринару, из переноски посмотрел на неё так, что болонка заскулила и спряталась за хозяйку.

Кульминация наступила в субботу.

Ольга прыгала. Двадцать пять минут. Рекорд. Пот тек. Геннадий ушёл на кухню, потому что, я думаю, ему было неловко на это смотреть. Тук-тук-тук-тук. Она в старой футболке с надписью «КВН-2009, полуфинал» и в трениках с пузырями на коленях. И тут — стук в дверь.

Открывает. На пороге — делегация. Вера Степановна, Петрович, болонка, мужик с четвёртого этажа, которого она в жизни не видела, и ещё какая-то женщина с тортом.

— Олечка, — говорит Вера Степановна. — Мы тут посовещались. Решили — нельзя вам одной. Это неправильно. Вот, тортик. И...

Она достала из-за спины бутылку. Советское шампанское. То самое, что всегда стоит в серванте — на случай, если придут не те гости.

— За вашу личную жизнь, — сказал Петрович. И поднял палец. — Мы всё слышим. И мы рады. Не стесняйтесь. Стены тонкие, да. Но мы не осуждаем. Мы поддерживаем.

Ольга стояла в футболке «КВН-2009». Потная. Со скакалкой в руке. Красная верёвка болталась как виселица для её достоинства.

— Соседи, — сказала она. — Я прыгаю. На скакалке. Вверх-вниз. Одна. С котом.

Наступила пауза.

Петрович посмотрел на Веру Степановну. Вера Степановна посмотрела на болонку. Болонка посмотрела на торт.

— Конечно, конечно, — сказала Вера Степановна. Мягко. С той же улыбкой. — Скакалка. Понимаем. Мы всё понимаем, Олечка.

И они ушли. С тортом. С шампанским. С пониманием.

Геннадий сидел на подоконнике. Облизывал лапу. Смотрел в окно.

— Геннадий, — сказала Ольга. — Они думают, что у меня роман.

Геннадий зевнул. Показал зубы. Все. До последнего.

— А у меня скакалка, Геннадий. Двести девяносто рублей.

Геннадий моргнул. Медленно. Как человек, который сказал: «Ну и живи с этим».

И вот, господа, она теперь прыгает. Каждый вечер. В одиннадцать. В одиннадцать тридцать. Иногда в двенадцать. Тук-тук-тук. И снизу — тишина. Терпеливая. Уважающая. А утром на площадке — карамелька. И улыбка. И «мы все через это проходили».

Она перестала объяснять. Знаете, иногда легче быть счастливой в чужих глазах, чем одинокой в своих. Скакалка — она ведь тоже, если подумать, партнёр. Верёвка крутится — она прыгает. Она прыгает — верёвка крутится. Ритм. Синхрон. Взаимопонимание.

Чем не личная жизнь?

Геннадий, правда, не согласен. Но Геннадий вообще ни с чем не согласен. Он кот. У него позиция.

А она прыгает. Тук-тук-тук.

И снизу кто-то тихонько стучит по батарее. Не зло. Не ругается.

Ритмично.

В такт.

Мы все через это проходили, друзья. Все. Просто у кого-то скакалка, а у кого-то — нет. Но стучат у всех.


Рецензии