Игра в четыре руки Глава 9 Осколки старой жизни

Глава 9. Осколки старой жизни

Дорога была заполнена беженцами. Кто-то решил переждать войну в соседних селах, другие надеялись уехать из страны. На одном из поворотов путь перегородила поваленная телега. Гастингс соскочил с фуры, проверил: ловушка это или нет. К счастью, препятствие оказалось случайным – крестьянин бросил телегу в спешке. Ее оттащили на обочину. Чуть дальше они встретили отряд бельгийских солдат – уставших, измождённых, но всё ещё готовых держать оборону. Солдаты уважительно уступили дорогу.
Когда, наконец, показалась дымящаяся труба станции, все вздохнули с облегчением. На запасном пути уже стоял вагон, подготовленный городскими властями для эвакуации университетского персонала Льежа в Англию.
– Мадам Русакова, разрешите я вам помогу.
Пуаро подал ей руку – сдержанно, но задержал чуть дольше, чем обычно, помог сойти с фуры и занести вещи в вокзал.
– Мы прибыли вовремя. Осталось десять минут.
Она смотрела прямо, не моргая. В глазах было сочетание отчаянной решимости и хрупкая надежда, которую он видел у немногих.
– Спасибо, что вы включили меня в список. Говорят, вы спасли многих.
– Я просто делаю то, что должен, – ответил он тихо.
– Если бы вы знали, как страшно – быть совсем одной в чужой стране. Даже если уже выучила язык, всё равно остаёшься чужой.
Он не ответил сразу. Только посмотрел на неё внимательно. Потом коротко кивнул:
– Пока вы рядом со мной, мадам, вы не одна.
Платформа была окутана серым дымом – от локомотива и от пожара на окраинах. Люди толпились, держа чемоданы, дети плакали, кто-то молится.
Она молчала, пока поезд не скрипнул тормозами у перрона. Пуаро подхватил её вещи.
– Осколки старой жизни, – тихо сказала она. – Возможно, пригодятся в новой.
Они поднялись в вагон.
Поезд тронулся в темноту, словно на ощупь, двигаясь на запад на фоне далёкого грохота орудий и завывание сирены, оповещающей о налёте. Так началась их история – с поезда, который вёз их прочь от войны, от прошлого, в неизвестность.
Люди в вагоне молчали. Город остался позади, вскоре он будет охвачен огнём.. Где-то между Хассельтом и Мехеленом была остановка – солдаты в синих мундирах с винтовками обошли вагоны, проверяя документы.
Грохот колёс гулко отдавался в груди. Сквозь стекло проносились огни редких станций. Тусклый свет лампы отбрасывал мягкие тени на лицо женщины в вуали. Внутри пахло гарью и кипятком. В купе она сняла перчатки – тонкие, как паутина.
– Вас долго не было.
Она держала в руках маленькую кожаную сумочку с золотой пряжкой. Пуаро заметил: пальцы её дрожали, но взгляд оставался твёрдым.
– Я должен был обойти весь вагон, мадам. Кажется, все устроились. Простите за любопытство, но вы бежите не от одной лишь войны?
– Вы наблюдательны, месье Пуаро. Я оставила Россию после... семейной трагедии. Теперь же бегу, кажется, от самой себя.
Она повернула голову к окну, и на мгновение он увидел, как на внутренней стороне её перчатки — тёмное пятно от чернил, словно кто-то недавно спешно писал.
– У вас остались родные в России? – мягко спросил Пуаро.
– Брат. Он офицер. Но я не знаю, где он теперь. Мы давно не общались. Когда делится наследство, месье, люди иногда становятся совсем не теми, кем были. Даже самые близкие.
Поезд гремел на стыках, как будто время само торопилось убежать от войны. Сквозь щели в окне тянуло холодом, углём и старым деревом. Пуаро аккуратно снял перчатки и сложил их в карман. Она молчала, глядя в окно, будто в темноте можно было увидеть ту Россию, которую она оставила.
– Вы много думаете, мадам? – спросил Пуаро.
– Я русская, – усмехнулась она. – Это у нас семейное. Отец говорил: «Русский человек думает не для пользы, а для красоты».
Пуаро приподнял бровь.
– Ах, красота! В этом мы с вами схожи. Я, например, не могу работать, если ботинки не начищены до блеска.
Она улыбнулась – впервые по-настоящему. И тут он заметил: без вуали её лицо не просто красиво – оно живое, с глубокими глазами, умной ироничной линией губ, и чуть грустной складкой у виска.
– Вы – странный человек, мсье Пуаро. Вы вроде бы полицейский, а говорите о ботинках. И при этом… я почему-то вам верю.
– Потому что я, смею надеяться, джентльмен.
– Но вы детектив? Настоящий? Как в романах?
– Иногда хуже, – скромно ответил он. – В романах герои чаще стреляют, чем чистят обувь. А я – наоборот.
Она рассмеялась – звонко, неожиданно. И сама испугалась этого смеха, прикрыв рот ладонью.
– Простите… Я… давно не смеялась.
– Тогда я уже считаю наше знакомство успешным.
Он достал из кармана бутерброд, аккуратно завернутый в чистую салфетку.
– Вы позволите? Сыр и хлеб. По-бельгийски.
– Как… по-домашнему, – тихо сказала она, принимая половинку.
Они ели молча, и поезд стучал, будто под такт их новому, пока ещё хрупкому знакомству. Он смотрел на неё, изучая. Женщина с тайной. Женщина, что носит фамильные бриллианты в саквояже, но ест хлеб, как нищенка.
А она смотрела на него – аккуратного, чопорного, с идеальной складкой на брюках, с умными глазами и непонятной добротой в голосе. И думала, что, может быть, он – тот редкий человек, рядом с которым можно быть не только графиней… но просто женщиной.