Великий комбинатор

(Плутовская повесть)

Аннотация

Великий комбинатор в Белом доме
нояб. 2026;г.

В произведении Джахангира Абдуллаева «Великий комбинатор» описывается абсурдная альтернативная история октября 1959 года, когда из-за одновременной болезни американского президента и вице-президента в Белом доме образуется вакуум власти. Воспользовавшись ситуацией, гениальный аферист Фредди Демара вместе с перепуганным бывшим счетоводом Арчибальдом Пибоди занимает Овальный кабинет под видом секретных правительственных координаторов. Вооружившись энциклопедией «Британника», теплыми носками и железной логикой, самозванец успешно успокаивает оружейных лоббистов Сената с помощью стаканов теплого молока с медом, а затем берется урегулировать Карибский кризис по прямому проводу с Кремлем, предложив Никите Хрущеву тысячу комбайнов и рецепт ванильного пломбира. В финале этой остроумной политической сатиры авантюрист при поддержке влюбленной в него стенографистки Мэри-Энн и собственного отца ловко уходит от преследования инспектора ФБР Барнаби Клегга, доказывая, что для спасения человечества порой нужны не гарвардские дипломы, а уверенная походка и чистые руки.


Глава 1. Сквозняк на Пенсильвания-авеню


В октябре 1959 года Соединенные Штаты Америки переживали редкое, почти антинаучное состояние: у них было всё — два океана, три миллиона хромированных «Кадиллаков» с плавниками, свежий рок-н-ролл из каждого утюга и две с половиной тысячи водородных бомб на случай, если кому-то не понравится этот праздник жизни. Не было только одного — человека, который в ту пятницу мог бы зайти в Овальный кабинет Белого дома и просто нажать на кнопку звонка для вызова секретаря.
Виноват в этом был не коварный Кремль и даже не бородатый Фидель Кастро, который девять месяцев назад спустился с кубинских гор в Гавану и принялся национализировать американские сигары и сахарный тростник. Виновато было обыкновенное осеннее совпадение, перед которым бессильна даже конституция отцов-основателей.
Президент Соединенных Штатов в тот самый четверг лег в закрытый военный госпиталь Уолтер-Рид: официальное коммюнике туманно сообщало о «плановом обследовании носовых пазух», хотя в кулуарах шептались о геморрое, нажитом на полях для гольфа. Вице-президент, которому по закону полагалось немедленно подхватить штурвал державы, накануне вечером неосмотрительно погладил по голове племянника и свалился с самой вульгарной детской свинкой, распухнув так, что не мог выговорить даже «Боже, храни Америку», не говоря уже о ядерном коде. Спикер Палаты представителей застрял в охотничьем домике на Аляске из-за снежного бурана, а государственный секретарь и министр обороны ровно в полдень улетели в Париж мирить французов с их собственным самолюбием.
Над Вашингтоном повис великий бюрократический сквозняк.
Огромная государственная машина продолжала гудеть по инерции: печатались доллары, маршировали морские пехотинцы, сенаторы в Капитолии с жаром спорили о субсидиях на кукурузу, а школьники по всей стране при звуке учебной сирены послушно залезали под парты, закрывая затылки ладонями по инструкции «Пригнись и накройся». Но в самом центре этого грандиозного механизма, в кресле из зеленой кожи под портретом Джорджа Вашингтона, образовалась пустота.
А всякий опытный жулик знает: пустота в природе не терпит не только воздуха, но и отсутствия хозяина.
— Фредди, ради всего святого, посмотри на мои ботинки! — прошептал человек в сером твидовом костюме, похожем на мешок из-под прошлогодней муки. — У меня на левом каблуке отклеилась подметка. Она хлюпает, Фредди! Она хлюпает на весь Вашингтон! Нас расстреляют прямо у ворот, как только я сделаю еще два шага!
— Арчи, прекрати шлепать, как утка на пожаре, и подбери живот, — негромко, с мягкой отеческой укоризной ответил его спутник, не сбавляя размеренного, почти архиерейского шага. — Во-первых, в Америке не расстреливают за отклеившиеся подметки. Во-вторых, ты сейчас не бывший счетовод консервного завода из штата Мэн. Ты — старший референт Межведомственного комитета по чрезвычайной координации. Сделай лицо человека, которому только что доложили о падении курса рубля, и перестань нюхать свои манжеты.
Арчибальд Пибоди судорожно сглотнул ком изжоги и вцепился обеими руками в потертый кожаный портфель, в котором лежали три тома налогового кодекса, пачка содовых таблеток и бутерброд с ветчиной, завернутый в позавчерашнюю газету. У Арчи было лицо хронического должника: водянистые голубые глаза, вечно влажный нос и привычка при виде любого человека в форме втягивать голову в плечи, словно он ждал, что сейчас ему вручат повестку в суд за неуплату алиментов, хотя он никогда не был женат.
Зато его спутник, Фердинанд Уолдо Демара-младший, выглядел так, будто лично написал Билль о правах, а в свободное от этого время благословляет трансатлантические лайнеры перед спуском на воду.
Широкоплечий, плотный, с открытым, по-младенчески ясным лицом, высоким лбом мыслителя и тяжелым, волевым подбородком, Фредди ступал по тротуару Пенсильвания-авеню с той неторопливой, бархатной грацией, которая дается только людям, никогда в жизни не платившим за свой ужин. На нем сидел безупречный темно-синий двубортный костюм, купленный два дня назад в благотворительной лавке Армии спасения за четыре доллара и отглаженный утюгом через мокрую газету до блеска министерского сукна. Под мышкой Фредди держал пухлую синюю папку с золотым тисненым орлом — такие папки продавались в любом канцелярском магазине на углу за семьдесят пять центов, если знать, у какого приказчика спросить.
— Фредди, а если там спросят пропуск? — засипел Арчи, когда впереди, за чугунной оградой и стрижеными газонами, вырос белый портик Западного крыла. — У нас же внутри папки ничего нет! Там же просто три листа промокашки и меню из закусочной «У Джо»!
— Запомни раз и навсегда, мой дорогой Пибоди, — Фредди остановился у самого шлагбаума, поправил серебряную заколку на галстуке и снисходительно похлопал напарника по дрожащему плечу. — Всякая власть на земном шаре боится не террориста с динамитом и не шпиона с микрофильмом в пуговице. Она боится человека с правильной папкой и выражением глубокой озабоченности на лице. Когда человек идет быстро и смотрит сквозь часового так, будто от его шага зависит цена на свиную грудинку в Чикаго, ни один сержант в мире не рискнет спросить у него фамилию. А ну, расправь плечи! Мы идем заполнять вакуум.
Охранник у ворот Западного крыла, молодой морпех с лицом, вырубленным из доброго американского дуба, действительно вытянулся в струнку еще за десять шагов до их приближения. Он посмотрел на массивную фигуру Фредди, на его скорбно-государственный подбородок, на золотого орла на папке — и рука морпеха сама взлетела к козырьку. Фредди ответил ему небрежным, чуть усталым кивком человека, который трое суток не смыкал глаз, спасая западную цивилизацию, и проследовал мимо. Арчи семенил сзади, стараясь наступать на левую ногу так, чтобы злосчастная подметка не издала ни звука, и молился всем святым, которых помнил с воскресной школы.

Умение входить в закрытые двери без билета не было у Фредди Демары ни приобретенным ремеслом, ни следствием дурного воспитания. Это был фамильный дар, переданный ему по наследству в тот самый холодный ноябрьский вечер 1932 года, когда в городке Лоуренс, штат Массачусетс, окончательно погасли лампочки над входом в кинотеатр «Одеон».
Фердинанд Демара-старший, владелец «Одеона» и некогда первый щеголь округа, встретил Великую депрессию с достоинством римского патриция, которому сообщили, что варвары уже вошли в ворота, но ужин еще не подан. Когда банк описал кинотеатр за долги, а из большого трехэтажного дома на холме пришлось переехать в покосившийся деревянный флигель у самой железной дороги, отец Фредди не проронил ни слезы. На следующее утро он надел свой лучший черный смокинг, повязал шелковый платок, взял в руки трость с серебряным набалдашником и вышел на главную улицу Лоуренса.
— Посмотри на этих людей, Фердинанд, — говорил он одиннадцатилетнему сыну, величественно раскланиваясь с бакалейщиком, которому был должен сорок восемь долларов за макароны и керосин. — Они думают, что если у джентльмена в кармане звенит только один медяк, он должен ходить, опустив нос в землю, как побитый спаниель. Какая провинциальная глупость! Если ты разорен, сынок, надень самый чистый воротничок, возьми самую толстую папку и потребуй у городского головы провести ревизию пожарных гидрантов. Никто не посмеет спросить у тебя сорок восемь долларов, пока ты проверяешь гидранты.
Через неделю, когда морозы ударили всерьез, Фердинанду-старшему пришлось устроиться уборщиком снега в муниципалитет. Но и тут он остался верен себе: он чистил тротуары в лаковых штиблетах и котелке, время от времени опираясь на деревянную лопату с таким видом, словно лично проектирует новую трассу трансконтинентального экспресса. А маленький Фредди, отправляясь в приходскую школу, прятал в портфеле пару старых, но до зеркального блеска начищенных бальных туфель и переобувался в них за углом, чтобы одноклассники ни на секунду не усомнились: перед ними наследник империи, временно инспектирующий систему народного образования.
— Запомни главный закон мироздания, мальчик мой, — напутствовал его отец по вечерам, раскладывая пасьянс на ящике из-под апельсинов. — Никогда не лезь туда, где стоит очередь. В очереди тебя обсчитают, обхамят и заставят предъявить метрику. Ищи пустое кресло. В этом мире полно пустых кресел, на которые все боятся сесть, потому что думают, будто для этого нужен диплом Гарварда. Садись первым — и через пять минут Гарвард сам придет к тебе за советом.
Мать Фредди, набожная и величественная Мэри-Луиза, смотрела на эти уроки со смесью ужаса и тайного восхищения. Она свято верила, что ее сыну уготована великая судьба — не меньше чем кресло кардинала в Бостоне или губернатора штата, — и каждый вечер ставила свечку за то, чтобы Господь послал Фердинанду «хорошую должность с казенным экипажем».
Господь услышал ее молитвы, хотя и понял их по-своему.

— Стойте! Куда вы направляетесь, сэр? Это зона особого допуска!
Голос раздался в полутемном вестибюле Западного крыла, пахнущем свежей типографской краской, дорогим табаком и легкой паникой. Наперерез им шагнул невысокий, аккуратно причесанный человек в очках с роговой оправой и с тремя телефонными трубками, зажатыми между ухом, плечом и подбородком. Это был Артур Пендлтон, заместитель главы аппарата Белого дома — чиновник, который за пятнадцать лет службы научился различать сорок восемь оттенков президентского кашля, но сейчас пребывал на грани нервного истощения.
Арчи Пибоди за спиной Фредди мгновенно оцепенел, и его левая подметка с предательским хлюпаньем прилипла к паркету.
Фредди же даже не моргнул. Он медленно, с достоинством человека, которого оторвали от созерцания вечности, перевел взгляд на очки Пендлтона, затем опустил глаза на его ботинки и тихим, бархатным баритоном произнес:
— Скажите мне, молодой человек, в этом здании хоть кто-нибудь отвечает за вентиляцию в секторе «Б», или мне придется докладывать об этом наверх без соблюдения субординации?
Пендлтон опешил так, что одна из телефонных трубок выскользнула у него из-под плеча и повисла на витом шнуре, раскачиваясь, как маятник.
— Простите, сэр... я... вы из какого ведомства? Сегодня такой день... президент на обследовании, вице-президент... то есть у нас временная реорганизация...
— Я знаю, кто где находится, — мягко перебил его Фредди, слегка приподняв синюю папку с золотым орлом на уровень груди, так что орел хищно сверкнул в свете хрустальной люстры. — Именно поэтому я здесь. Особая группа при Совете национальной координации. Меня прислали закрыть брешь до понедельника. Мой помощник, мистер Пибоди, уже составил предварительную опись. Арчи, покажи человеку папку... Нет, не эту, это шифровки для Пентагона. Оставь при себе.
Арчи судорожно прижал портфель с бутербродом к животу так крепко, словно в нем лежала водородная бомба, и выдавил из себя звук, похожий на предсмертный писк полевой мыши.
Пендлтон с благоговейным ужасом покосился на бутербродный портфель. За последние двое суток в Белом доме царил такой кавардак, а из ЦРУ приходили такие тревожные сводки о подозрительных советских сухогрузах, взявших курс на Гавану, что появление таинственного уполномоченного с суровым, непроницаемым помощником показалось заместителю главы аппарата настоящим чудом.
— Боже мой, — прошептал Пендлтон, поправляя очки дрожащими пальцами. — Наконец-то хоть кто-то прислал нам человека с полномочиями! Прошу вас, сэр... пройдемте в кабинет. Там как раз разрывается прямая линия из Госдепартамента, а у нас даже некому подписать распоряжение о выдаче керосина для генераторов!
— Ведите, — кротко согласился Фредди Демара, пропуская чиновника вперед. — И распорядитесь, чтобы моему референту принесли стакан теплого молока. У мистера Пибоди сегодня с утра разыгралась государственная изжога.
Двери Овального кабинета бесшумно распахнулись, впуская внутрь свежий октябрьский сквозняк и двух человек, у которых на двоих не было ни одного законченного класса средней школы, зато имелось твердое намерение немедленно навести порядок в западном полушарии.

Глава 2. Ночь в атомном бункере и встреча с «Кнопкой»

Овальный кабинет оказался гораздо просторнее, чем выглядел на фотографиях в журнале «Лайф», и пах не величием империи, а старой кожей, мастикой для паркета и легкой, почти неуловимой растерянностью.
Фредди Демара подошел к широкому дубовому столу, не спеша обошел его, погладил зеленое сукно ладонью — так опытный плотник проверяет, не прогнется ли доска под тяжестью гроба, — и опустился в президентское кресло. Пружины мягко и покорно вздохнули.
— Неплохо, — вполголоса заметил Фредди, покрутив в пальцах тяжелую чернильницу из оникса. — Спинку бы чуть повыше, а то к вечеру поясницу заломит. Арчи, закрой дверь с той стороны и перестань дышать так, будто ты только что переплыл Потомак под водой.
Арчибальд Пибоди привалился спиной к створке двери, судорожно сжимая в руке стакан теплого молока, который ему действительно принес вышколенный стюард в белой куртке. У Арчи тряслись не только руки, но и левое веко.
— Фредди, — прохрипел он, оглядываясь на портрет Джорджа Вашингтона так, словно первый президент США вот-вот вылезет из рамы и лично наденет на него наручники. — Фредди, мы в Белом доме. Это не контора по продаже удобрений в Портленде и даже не та шхуна, где ты вырезал капитану аппендикс консервным ножом! Здесь в подвале сидят люди из Секретной службы! У них у всех под пиджаками «Кольты» сорок пятого калибра! Давай выпьем молоко, возьмем на память пару промокашек и уйдем, пока этот очкастый Пендлтон не догадался позвонить в Конгресс!
— Успокойся, Пибоди, — Фредди вальяжно откинулся на спинку кресла и закинул ногу на ногу, продемонстрировав носки в крупную, совершенно не протокольную клетку. — Пендлтон никуда не позвонит. Знаешь почему? Потому что в бюрократической системе звонок наверх означает признание собственной беспомощности. Если он спросит у начальства, кто я такой, ему зададут встречный вопрос: «А какого черта вы впустили его в Овальный кабинет и рассказали про советские сухогрузы?» Нет, мой друг, теперь Артур Пендлтон — наш самый верный союзник. Он будет защищать мое инкогнито ценой собственной жизни.
Как будто в подтверждение этих слов дверь без стука приоткрылась, и в щель просунулась взъерошенная голова заместителя главы аппарата.
— Простите за вторжение, сэр, — зашептал Пендлтон, бросая нервный взгляд на бутербродный портфель Арчи. — Я только что распорядился перевести все входящие депеши из Госдепа на ваш аппарат. И еще... простите за деликатный вопрос... где вы изволите остановиться на ночь? В «Уилларде» или в резиденции Блэр-хаус? Я мог бы заказать люкс на имя... э-э... на любое имя, которое вы сочтете целесообразным в интересах государственной безопасности.
Арчи поперхнулся молоком и закашлялся так жалобно, что даже портрет Линкольна на стене, казалось, посмотрел на него с состраданием.
А Фредди даже не моргнул. Он медленно снял невидимую пылинку с лацкана своего четырехдолларового пиджака и произнес с ледяной кротостью:
— Никаких отелей, мистер Пендлтон. Отель — это лишние глаза, коридорные, горничные и телефонные коммутаторы. Пока над Карибским морем сгущаются тучи, я не имею морального права спать на пуховых перинах. Мне известно, что под Восточным крылом у вас заканчивают строительство нового атомного убежища. Там есть две походные койки?
Пендлтон замер, а затем в его глазах зажегся священный восторг.
— Боже правый... — прошептал он. — Круглосуточная вахта на ядерном пульсе! Какой аскетизм, сэр! Конечно, там уже стоят армейские раскладушки, запас галет, бочка фильтрованной воды и прямой телефон с коммутатором! Я сам провожу вас туда после ужина. И ни одна живая душа без моего личного пароля туда не спустится!
— Вот и славно, — кивнул Фредди. — И прикажите принести туда две пары фланелевых пижам. У мистера Пибоди в сырых подвалах обостряется радикулит.

Ровно в девять вечера, когда в коридорах Западного крыла затих стук пишущих машинок и разошлись по домам клерки, Арчи Пибоди впервые в жизни спустился в железобетонное чрево самого охраняемого здания Америки.
Бункер пах свежим цементом, машинным маслом и тушенкой. Вдоль бетонной стены стояли две узкие солдатские койки, застеленные серыми суконными одеялами, а в углу громоздился массивный черный сейф с надписью «Совершенно секретно. Вскрывать только при получении сигнала “Армагеддон”».
Арчи с опаской потрогал сейф пальцем, отдернул руку, как от раскаленной сковороды, и тяжело опустился на край койки.
— Фредди, — тихо сказал он, глядя в бетонный потолок. — Я всю жизнь мечтал накопить три тысячи долларов, купить домик у озера в штате Мэн и разводить там кроликов. Объясни мне, ради Господа, как я оказался в атомном подвале под Белым домом с бутербродом в портфеле?
Фредди, уже успевший скинуть пиджак и с удовольствием разминавший плечи, присел рядом и похлопал напарника по колену.
— Видишь ли, Арчи, кролики — это прекрасно. Но кролики никогда не научат тебя понимать человеческую природу. А природа эта устроена удивительно просто: девяносто девять процентов людей на земле до смерти боятся ответственности, а оставшийся один процент — это те, кто не побоялся взять в руки чистый бланк и поставить на нем размашистую подпись.
— Но у нас же нет никаких бланков! — простонал Арчи. — И я не умею управлять страной! Я всю жизнь считал банки с маринованной сельдью!
— А чем, по-твоему, государственный бюджет отличается от склада с маринованной сельдью? — искренне удивился Фредди. — Только тем, что в бюджете банки крупнее, а рассол дороже. Ложись спать, Пибоди. Завтра нам предстоит подписать тринадцать межведомственных актов, а для этого нужна свежая голова.
— Я не усну, — всхлипнул Арчи, натягивая одеяло до самого подбородка. — Мне кажется, этот сейф тикает.
— Это не сейф, это твои карманные часы в жилетке, — буркнул Фредди, уже проваливаясь в глубокий, безмятежный сон младенца.

Утром следующего дня, когда Арчи еще безуспешно пытался заклеить оторвавшуюся подметку канцелярским клеем, найденным в ящике бункерного стола, Фредди отправился в коридоры Западного крыла «инспектировать моральный дух аппарата».
Он шел неторопливо, заложив руки за спину, с той самой отеческой полуулыбкой, которая заставляла встречных секретарш поправлять прически, а офицеров связи — вытягиваться по стойке смирно. И именно на повороте к стенографическому бюро судьба впервые поставила ему подножку.
Навстречу ему, прижимая к груди стопку синих папок, быстрым, летящим шагом шла невысокая темноволосая женщина в строгом твидовом костюме и с карандашом, воткнутым в тугой узел волос на затылке. Засмотревшись в листок с поправками к докладу Минфина, она на полном ходу врезалась в широкую грудь Фредди. Папки веером разлетелись по паркету.
— Ох, простите ради бога, сэр, я совсем не... — начала она звонким, чуть насмешливым голосом, подняла глаза — и осеклась на полуслове.
У Фредди внутри что-то оборвалось и мягко шлепнулось в район лаковых штиблет.
Перед ним стояла Мэри-Энн О’Хара — та самая «Кнопка» из портового городка Бутбей-Харбор в штате Мэн, которой он полтора года назад, выпив лишнего рома после блестяще проведенной операции на шхуне «Святой Иуда», по глупости выложил всю правду о своих липовых дипломах.
Мэри-Энн медленно перевела взгляд с его солидного двубортного пиджака на серебряную заколку для галстука, затем посмотрела в его ясные, невинные глаза и тихо, почти шепотом выдохнула:
— Ну надо же... Доктор Джозеф Сир, корабельный хирург, великий покоритель аппендиксов. Какими судьбами в Западном крыле, Фредди? Ты что, теперь лечишь конгрессменов от жадности?
Фредди мгновенно оглянулся по сторонам. Коридор был пуст, только в самом конце спиной к ним стоял дежурный секретарь у телетайпа. Фредди стремительно наклонился, делая вид, что помогает собирать рассыпанные бумаги, и зашипел сквозь зубы, не меняя благостного выражения лица:
— Тише, ради всего святого, Кнопка! Я здесь на особом задании. Временный координатор при Белом доме. Понимаешь — вакуум власти!
Мэри-Энн присела на корточки рядом с ним, накрыла его руку своей ладонью поверх какого-то секретного циркуляра и посмотрела на него с тем самым смесью нежности и ядовитой иронии, от которой у Фредди всегда начинала кружиться голова.
— Вакуум власти, значит? — хмыкнула она. — А я-то думаю, кто это вчера вечером велел принести в бункер две фланелевые пижамы и стакан молока от «государственной изжоги». Узнаю почерк мастера. И кто же твой новый подельник? Только не говори, что это тот перепуганный коротышка со шлепающим ботинком, который вчера чуть не упал в обморок при виде портрета Эйзенхауэра.
— Арчибальд Пибоди — ценнейший кадр, он знает налоговый кодекс наизусть, — с достоинством возразил Фредди, аккуратно складывая листы в папку. — А ты-то как здесь очутилась, Мэри-Энн? Ты же работала медсестрой в портовом госпитале!
— После того как ты сбежал из Бутбей-Харбора, оставив мне записку на рецептурном бланке и букет вялых гвоздик, мне стало скучно в провинции, — легко ответила она, поднимаясь и принимая из его рук папки. — Я окончила курсы стенографисток в Бостоне, сдала экзамен по скорости письма и три месяца назад перевелась в аппарат Белого дома. Кстати, здесь, в отличие от твоей шарашкиной конторы, проверяют биографию до седьмого колена.
Она шагнула ближе, поправила ему чуть сбившийся узел галстука и добавила уже совсем тихо, так, что запах ее легких цветочных духов на секунду перебил запах вашингтонской бумаги и табака:
— Ладно, господин великий комбинатор. Я не сдам тебя Секретной службе — по крайней мере, до конца недели. Но у меня есть одно условие: сегодня в восемь вечера ты придешь в буфет для персонала и расскажешь мне всё — куда ты пропал после той шхуны и как тебя угораздило залезть в кресло самого президента. И не вздумай врать, Фредди: я слишком хорошо помню, как у тебя дергается левая бровь, когда ты сочиняешь на ходу.
Она подмигнула ему, развернулась на каблуках и исчезла за дверью приемной, оставив Фредди стоять посреди коридора с глупой, совершенно не государственной улыбкой на лице.

Той же ночью, сидя на краю армейской койки в бетонном бункере, пока Арчи Пибоди мерно всхрапывал во сне, прижимая к груди казенную фланелевую пижаму, Фредди долго смотрел в потолок и вспоминал ту весну 1958 года в штате Мэн, с которой всё и началось.
Тогда он только что сбежал из траппистского монастыря в Кентукки — не потому, что разлюбил Бога, а потому, что настоятель заставлял его три года подряд чистить картошку и запрещал читать книги по психологии, утверждая, что «вся психология — от лукавого, а истина — в молчании». Молчание никогда не входило в число добродетелей Фредди. Прихватив из монастырской ризницы старый саквояж, а из канцелярии — три чистых бланка с красивой готической печатью, он добрался автостопом до побережья Мэна, где за два дня превратился в «доктора Джозефа Сира, хирурга-добровольца Королевского канадского флота».
Когда на рыболовецкой шхуне «Святой Иуда» в разгар шторма у старого капитана Малкольма случился острый приступ аппендицита, а ближайший порт был в десяти часах хода, именно Фредди заперся в каюте с карманным справочником по военно-полевой хирургии, вызубрил схему разреза за пятнадцать минут, вколол капитану тройную дозу новокаина и за сорок минут блестяще удалил воспаленный отросток. Ассистировала ему тогда молоденькая практикантка из портового медпункта — Мэри-Энн О’Хара. Она держала зеркало над столом, смотрела, как этот грузный, с виду неуклюжий человек с лицом добродушного пастора ювелирно накладывает швы, и влюбилась в него прежде, чем капитан пришел в себя.
А через неделю в том же городке Фредди наткнулся на Арчибальда Пибоди. Бедного счетовода местный владелец консервного завода собирался посадить в тюрьму за недостачу в триста сорок долларов — недостачу, которую устроил сам хозяин, проигравшись в покер в Бостоне. Фредди явился на завод в форме «ревизора Федеральной налоговой инспекции», за полчаса нашел в бухгалтерских книгах хозяина такую путаницу, что тот сам на коленях умолял Арчи забрать заявление и выплатил ему выходное пособие за два года вперед. С того дня Арчи таскался за Фредди, как тень — дрожал, плакал, проклинал его авантюры, но оторваться уже не мог.
— Фредди... — сонно пробормотал Арчи с соседней койки, не открывая глаз. — Ты не спишь? Я сейчас во сне видел, будто к нам пришел инспектор из налоговой и спросил, на каком основании мы спим на казенных матрасах...
— Спи, Пибоди, — мягко сказал Фредди, гася настольную лампу. — Завтра утром нас ждет Сенат Соединенных Штатов. А сенаторы, в отличие от налоговых инспекторов, гораздо больше боятся собственного желудка, чем конституции.


Глава 3. Кукурузный бюджет и глухонемой контрразведчик


В субботу утром Вашингтон проснулся в дурном настроении. Газеты вышли с тревожными шапками о том, что бородатый Фидель Кастро в Гаване произнес очередную четырехчасовую речь и национализировал еще три американских сахарных завода, а в Белом доме тем временем царила таинственная тишина: президент по-прежнему находился в госпитале Уолтер-Рид, вице-президент лежал в постели с компрессом на щеках, а по коридорам Западного крыла неспешной походкой архиерея расхаживал незнакомый мужчина с лицом добродушного пастора и синей папкой под мышкой.
Ровно в девять утра Артур Пендлтон, похудевший за сутки на три фунта, вбежал в Овальный кабинет и положил на стол перед Фредди календарь, обведенный красным карандашом.
— Сэр, — выдохнул заместитель главы аппарата, поправляя съехавшие на кончик носа очки. — Врачи из Уолтер-Рид только что звонили. Пазухи президента... то есть его общее состояние стабилизируется. Они обещают выписать его ровно через десять дней, в следующий вторник! Но до этого вторника мы должны провести через Сенат чрезвычайный бюджет. Иначе в понедельник утром у нас встанут почта, береговая охрана и столовая в Пентагоне!
Фредди неторопливо перелистнул настольный календарь, прикидывая в уме: десять дней. Десять дней до того момента, как настоящий хозяин этого зеленого кожаного кресла вернется в Вашингтон и спросит, кто это сидит за его столом.
— Десять дней — это целая вечность, мистер Пендлтон, — спокойно заметил Фредди. — Господь сотворил мир за шесть, а на седьмой уже отдыхал. Что мешает Сенату принять бюджет сегодня до обеда?
— Сенатор Брэдфорд Клей, сэр! — простонал Пендлтон так, словно произнес имя самого дьявола. — Председатель бюджетного комитета! Он владеет половиной табачных плантаций в Вирджинии и тремя заводами по производству авиационных бомб в Техасе. Клей заблокировал бюджет и требует вычеркнуть из него все субсидии фермерам Среднего Запада на кукурузу, перебросив эти четыреста миллионов на срочную закупку напалма для Карибского бассейна! А сенатор от Айовы, старый упрямец Миллер, поклялся лечь костьми на пороге Капитолия, но не отдать ни одного кукурузного початка! Они сцепились насмерть!
— Кукуруза и напалм, — задумчиво повторил Фредди, поглаживая волевой подбородок. — Прекрасное сочетание для воскресного пикника, но скверное для государственного бюджета. Пригласите обоих ко мне через полчаса. Скажите, что их вызывает специальный уполномоченный по чрезвычайной координации. И распорядитесь, чтобы в кабинет принесли два больших стакана теплого молока с цветочным медом и градусник.
Пендлтон моргнул, открыл рот, но вспомнил о вчерашней панике и молча кивнул.
— Будет исполнено, сэр. А... простите... зачем градусник?
— В большой политике, мой дорогой Артур, температуру нужно мерить не у государства, а у тех, кто в нем кричит громче всех, — афористично ответил Фредди. — И позовите ко мне мистера Пибоди. Он нам сейчас понадобится в качестве тяжелой артиллерии.

Через десять минут Арчибальд Пибоди стоял посреди Овального кабинета с таким видом, будто его только что приговорили к повешению через четвертование, причем веревку велели купить за собственный счет.
— Фредди, я не буду притворяться глухонемым! — зашипел Арчи, озираясь на портреты отцов-основателей. — Я не умею молчать, когда мне страшно! У меня при виде сенаторов начинается нервная икота! А если этот табачный магнат Клей спросит у меня, где я служил в разведке?!
— А ты ему ничего не ответишь, потому что ты — глухонемой полковник сверхсекретного отдела контрразведки, контуженный при испытаниях водородной бомбы на атолле Бикини, — невозмутимо пояснил Фредди, поправляя на напарнике криво завязанный галстук. — Твоя задача — сидеть в углу у камина с блокнотом, записывать туда любое слово, которое они скажут, и смотреть на них так, будто ты уже знаешь, в каком банке они прячут неучтенные акции.
— Но что я буду писать в блокноте?! Я же не умею стенографировать! — в отчаянии прошептал Арчи.
— Пиши рецепт маринованных огурцов своей тетушки из Портленда, — отрезал Фредди. — Главное — подчеркивай каждое третье слово двумя жирными чертами и время от времени печально качай головой. Сенаторы от этого сходят с ума.
Ровно в десять ноль-ноль двери кабинета распахнулись, и в комнату ввалились два человека, воплощавших собой всю мощь американского парламентаризма.
Первым шел сенатор Брэдфорд Клей — грузный, багроволицый мужчина в белом полотняном костюме плантатора, с толстой гаванской сигарой в зубах и маленькими, колючими глазками ростовщика. За ним семенил сенатор от Айовы Генри Миллер — сухонький, желчный старичок с лицом печеного яблока и значком «Король кукурузы» на лацкане.
— Послушайте, мистер... как вас там... — с порога загремел сенатор Клей, не вынимая сигары изо рта. — Мне плевать, кто прислал вас из этой чертовой координационной конторы! Я не дам ни цента на эту чертову кукурузу, пока бородатые коммунисты в Гаване грозят нам кулаком! Америке нужны бомбы, а не каша!
— А я не дам вам сжечь бюджет страны ради ваших техасских заводов, Клей! — взвизгнул сенатор Миллер, тряся сухим кулачком. — Вы хотите нажиться на панике!
Фредди не сказал ни слова. Он медленно поднялся из-за стола, скорбно сложил руки на животе, как сельский пастор над гробом безвременно усопшего прихожанина, и посмотрел на сенаторов с такой безграничной, всепрощающей жалостью, что оба политика невольно осеклись.
— Господа, — тихим, бархатным голосом произнес Фредди, — прежде чем мы начнем делить деньги налогоплательщиков, я попрошу вас обоих выпить по стакану теплого молока с медом. Это распоряжение Главного медицинского управления Белого дома.
— Что за черт?! — рявкнул Клей. — Я пью только бурбон! Какое еще молоко?!
— Сенатор, — мягко перебил его Фредди, наклоняясь через стол и понижая голос до заговорщического шепота, — в воздухе Вашингтона сейчас гуляет опаснейший вирус. Вице-президент уже слег. Симптомы начинаются с беспричинной раздражительности, покраснения лица и желания спорить о кукурузе. Вы взгляните на себя в зеркало, сенатор Клей — у вас же лицо цвета спелого помидора! А вы, сенатор Миллер, побледнели так, словно у вас уже начался озноб!
Оба сенатора испуганно переглянулись. Сенатор Клей машинально пощупал свой багровый затылок, а Миллер нервно сглотнул и потрогал лоб.
— А кто это там в углу? — подозрительно прищурился Клей, кивая на застывшего у камина Арчи Пибоди. — Почему он на меня так смотрит и что-то строчит в блокнот?
В этот самый миг у Арчи от дикого ужаса случился спазм диафрагмы, и он издал странный, сдавленный звук: «Ик-хр-р-р!» — после чего судорожно втянул голову в плечи и двумя жирными линиями подчеркнул в блокноте фразу: «На три фунта огурцов взять две головки чеснока и пучок укропа».
Фредди печально вздохнул и приложил палец к губам.
— Тише, господа. Это полковник Пибоди. Особый отдел контрразведки. Он потерял речь во время испытаний на атолле Бикини, но зато научился читать по губам и сверять каждое сказанное слово с налоговыми декларациями за последние десять лет. Он здесь по личному поручению... скажем так, самого верха.
В Овальном кабинете повисла гробовая тишина. Слышно было только, как тикают каминные часы и как скрипит карандаш Арчи, выводящего в блокноте: «Залить крутым кипятком и закатать крышкой».
Сенатор Клей побледнел так стремительно, что его лицо за три секунды сравнялось цветом с его белым костюмом. Вспомнив о трех неучтенных счетах в панамском банке и о прошлогодней сделке с поставками списанных парашютов в Пентагон, табачный магнат судорожно схватил со стола стакан с теплым молоком и залпом выпил его до дна, оставив над губой белые молочные усы.
Сенатор Миллер, у которого тоже имелся небольшой грешок с продажей государственных удобрений собственному зятю, последовал его примеру с такой скоростью, словно молоко было эликсиром бессмертия.
— Превосходно, — кротко улыбнулся Фредди, пододвигая к ним два экземпляра бюджетного законопроекта и золотую авторучку. — А теперь, пока молоко не остыло, мы сделаем так: двести миллионов пойдут на кукурузу для штата Айова, а двести миллионов — на укрепление береговой обороны в Вирджинии. И ни единого слова о напалме, чтобы не расстраивать полковника Пибоди. Он очень болезненно реагирует на слово «взрывчатка».
Ручки заскрипели по бумаге быстрее, чем карандаш Арчи. Через четыре минуты бюджет Соединенных Штатов Америки был подписан единогласно, а два столпа американского Сената выскочили из Овального кабинета так резво, словно за ними гнался сам директор ФБР.

Едва за сенаторами захлопнулась дверь, Арчи Пибоди выронил блокнот, сполз со стула на ковер и, схватившись за сердце, прохрипел:
— Фредди... я умру... Я только что напугал председателя бюджетного комитета рецептом соленых огурцов! Если он узнает, что я счетовод с консервного завода, меня посадят на электрический стул дважды!
— Не посадят, Пибоди, — Фредди с удовольствием потянулся в кресле и отхлебнул оставшееся в графине молоко. — Сегодня вечером мы с тобой великие государственные деятели.
Не успел он договорить, как дверь распахнулась, и в кабинет буквально влетел Артур Пендлтон, прижимая к груди только что подписанный сенаторами законопроект. Глаза заместителя главы аппарата сияли так, словно он только что увидел второе пришествие.
— Сэр! Невероятно! Сенатор Клей выбежал из приемной, бормоча что-то про панамские счета и целебную силу меда, а старик Миллер расцеловал швейцара! В коридоре уже дежурит Джек «Пулемет» Макгуайр из «Вашингтон Пост» — он пронюхал, что бюджет принят, и требует интервью с таинственным спасителем нации! Я могу впустить его через двадцать минут?
Фредди на секунду замер — слава всегда была тем самым капканом, в который он попадался в прошлых жизнях, — но тут же взял себя в руки и царственно кивнул:
— Впускайте, Артур. Только предупредите фотографа, что мой помощник, полковник Пибоди, — лицо сверхсекретное, и снимать его разрешается строго со спины. В наши дни, Арчи, — добавил он, когда за Пендлтоном закрылась дверь, — человек, которого фотографируют со спины, пользуется в Америке большим уважением, чем сам Господь Бог.


Глава 4. Легенда о великом комбинаторе


Джек «Пулемет» Макгуайр, политический обозреватель «Вашингтон Пост», получил свое прозвище не за меткую стрельбу на фронтах Второй мировой, а за то, что печатал на машинке «Ундервуд» со скоростью сто двадцать слов в минуту и мог за один присест разнести в пух и прах любого министра, не вынимая изо рта потухшей сигары.
Он вошел в Овальный кабинет так, словно накануне выиграл Белый дом в покер у отцов-основателей: в мятом габардиновом плаще, со шляпой, сдвинутой на самый затылок, и блокнотом, в котором уже было заготовлено три ядовитых эпитета на случай, если таинственный «координатор» окажется очередным занудой из Гарварда.
За его спиной, пригнувшись, как охотничий пес перед стойкой, семенил юркий фотограф с громоздкой камерой «Спид График» и магниевой вспышкой на длинной ручке.
— Так-так, — прохрипел Макгуайр, оглядывая кабинет прищуренными глазами старого ворона. — Значит, это вы тот самый человек-невидимка, который за пятнадцать минут заставил Брэдфорда Клея выпить стакан молока и подписать бюджет? Сэр, мне сорок восемь лет, двадцать пять из них я трусь у дверей Капитолия, и я своими глазами видел, как Клей закусывал виски гвоздями. Чем вы его припугнули? Водородной бомбой? Списками сенатора Маккарти? Или у вас в сейфе лежат фотографии, где он целуется с Фиделем Кастро?
Фредди Демара неторопливо поднялся навстречу журналисту, мягко пожал ему руку — так, как сельский священник жмет руку заблудшей овце, решившей наконец пожертвовать на ремонт колокольни, — и указал на кресло напротив стола.
— Присаживайтесь, мистер Макгуайр. Сигару можете не гасить, я привык к дыму еще со времен... — Фредди на долю секунды осекся, чуть не сболтнув про котельную траппистского монастыря в Кентукки, но мгновенно выправил курс: — ...еще со времен службы в специальных подразделениях. А что касается сенатора Клея, то никакой тайны здесь нет. Я применил к нему принцип сбалансированного вакуума.
Макгуайр замер с карандашом над блокнотом.
— Чего-чего? Сбалансированного чего?
— Вакуума, мой дорогой друг, — проникновенно произнес Фредди, скрестив пальцы на животе и глядя в потолок так, словно читал там невидимые скрижали. — Видите ли, в современной политике, как и в сельском хозяйстве, все беды происходят оттого, что люди пытаются заполнить пустоту криком. А пустоту нужно заполнять смыслом и теплым молоком. Когда человек кричит о напалме, ему на самом деле не хватает душевного равновесия и витамина Д.
В углу у камина Арчибальд Пибоди, стоявший строжайше спиной к объективу фотографа, судорожно втянул голову в плечи и беззвучно зашевелил губами: «Господи, пронеси... он сейчас про монастырских коров начнет рассказывать...»
— А кто этот джентльмен в углу? — кивнул Макгуайр на широкую твидовую спину Арчи, на которой отчетливо выделялась белая нитка, забытая портным благотворительной лавки. — Почему он смотрит в каминную решетку?
— Это полковник Пибоди, — тихо, с легкой грустью в голосе ответил Фредди. — Мой главный аналитик. После секретных испытаний на атолле Бикини он дал обет молчания и общается с миром исключительно посредством невербальной телепатии. Прошу вас, не вспыхивайте магнием ему в затылок — у полковника от яркого света обостряется интуиция, и он может случайно предсказать падение акций на Уолл-стрит.
Фотограф с «Спид Графиком» в благоговейном ужасе отступил на два шага назад и с придыханием щелкнул затвором, запечатлев величавый профиль Фредди на фоне портрета Вашингтона и загадочную, полную государственной тайны спину контуженного полковника.
— Потрясающе, — пробормотал Джек Макгуайр, бешено строча в блокноте. — «Доктрина сбалансированного вакуума»... «Телепатия Бикини»... Послушайте, сэр, а что вы скажете о Карибском бассейне? В городе ходят слухи, что русские завозят на Кубу не только тракторы! Каков будет ответ Белого дома, если Москва решит поиграть мускулами у нас под носом?
Фредди вспомнил вчерашнюю статью из энциклопедии «Британника» на букву «К» (он успел прочитать только про Карибское море, кашалотов и канцелярский клей, прежде чем в кабинет ворвался Пендлтон), глубоко вздохнул и выдал формулу, достойную самого Остапа Бендера:
— Передайте читателям «Вашингтон Пост», мистер Макгуайр: пока у штурвала стоим мы с полковником Пибоди, ни один кашалот не проплывет мимо берегов Флориды без надлежащего оформления накладных. Мы не боимся ни русских ракет, ни кубинского сахара. Ибо тот, кто владеет искусством вовремя промолчать в тряпочку, в конечном счете выигрывает любую партию в покер.
Макгуайр захлопнул блокнот, хлопнул себя по колену и с восторгом посмотрел на Фредди:
— Клянусь святым Патриком, сэр! В этом городе двадцать лет не было человека, который умел бы говорить так туманно и так мощно одновременно! Черчилль рядом с вами — просто мальчишка из церковного хора!

Ровно в восемь вечера, когда в Западном крыле затихли шаги дежурных офицеров, а Артур Пендлтон, сияющий, как начищенный самовар, лично принес в кабинет черновик вечернего выпуска «Вашингтон Пост» с шапкой на всю первую полосу: «ЧЕЛОВЕК-ЗАГАДКА В БЕЛОМ ДОМЕ: ДОКТРИНА ВАКУУМА СПАСАЕТ БЮДЖЕТ И ПУГАЕТ КРЕМЛЬ!», Фредди Демара тихо выскользнул из кабинета и спустился по узкой винтовой лестнице в цокольный этаж.
Там, за тяжелой дубовой дверью, располагался небольшой буфет для ночного персонала, пахнущий жареным беконом, корицей и свежим кофе.
В самом дальнем углу, за столиком у окна, выходящего на темную лужайку, сидела Мэри-Энн О’Хара. Она сняла строгий твидовый пиджак, распустила темные волосы, упавшие ей на плечи мягкой волной, и неторопливо помешивала ложечкой кофе в белой фаянсовой чашке.
— Я уж думала, ты не придешь, господин Черчилль, — улыбнулась она, когда Фредди, оглядевшись по сторонам, грузно опустился на стул напротив нее. — Весь третий этаж только и говорит о твоей «доктрине сбалансированного вакуума». Старый адмирал из Пентагона даже записал ее в блокнот и сказал, что это лучшая военная стратегия со времен высадки в Нормандии.
— Привет, Кнопка, — тихо сказал Фредди, и вся его величественная, пасторская осанка мгновенно куда-то испарилась: плечи опустились, в глазах появился теплый, мальчишеский огонек, а на щеках проступили две смешные ямочки. — У тебя не найдется лишнего пончика? Я с утра только два стакана молока выпил — у меня от государственной деятельности скоро язва откроется.
Мэри-Энн рассмеялась — тем самым звонким, грудным смехом, от которого у Фредди еще в портовом городке Бутбей-Харбор сладко замирало сердце, — и пододвинула к нему тарелку с двумя пышными пончиками, посыпанными сахарной пудрой.
— Ешь, спаситель отечества. И рассказывай. Куда ты делся после того, как вырезал аппендикс капитану Малкольму и сбежал из Мэна, даже не попрощавшись? Я ведь тогда три недели ходила на почту каждый день, ждала письма.
Фредди откусил половину пончика, виновато опустил глаза и осторожно вытер сахарную пудру с подбородка салфеткой.
— Я не мог написать, Мэри-Энн. На следующий день в портлендской газете напечатали мою фотографию под заголовком «Гениальный хирург спас рыбака в открытом море». Если бы я задержался хоть на сутки, настоящий доктор Джозеф Сир из канадского флота приехал бы в Бутбей-Харбор с шерифом и надел на меня наручники прямо у тебя на глазах. А я... я не хотел, чтобы ты видела меня в наручниках.
Мэри-Энн перестала улыбаться. Она положила свою маленькую, теплую ладонь поверх его большой руки на клеенке стола и внимательно посмотрела ему в глаза.
— Знаешь, Фредди, я видела в жизни много дураков, которые носили настоящие дипломы в золотых рамках и при этом не могли отличить левую почку от правой. А ты спас человеку жизнь, прочитав книжку при свете керосиновой лампы. Я бы не отвернулась от тебя даже в наручниках. Но объясни мне одно: зачем ты полез сюда? В Белый дом? Здесь же не рыболовецкая шхуна! Здесь тебя не просто посадят в окружную тюрьму — здесь тебя сотрут в порошок, как только вернется настоящий президент!
Фредди задумался, глядя в темное окно, за которым в свете фонарей покачивались ветви старого вяза.
— Знаешь, Кнопка... Когда мне было одиннадцать лет, мой отец разорился. Он всю жизнь мечтал быть великим человеком, а ему приходилось чистить снег лопатой в старом смокинге. И я поклялся себе, что никогда не буду стоять в очереди за разрешением сделать что-то хорошее. Когда я вчера утром зашел в этот дом и увидел, как взрослые, важные люди в дорогих костюмах сидят и трясутся от страха перед пустым креслом, у меня внутри что-то щелкнуло. Я подумал: «Черт возьми, Фредди, неужели ты справишься хуже, чем эти надутые индюки?» И знаешь что? Я справился лучше.
— Ты сумасшедший, Фердинанд Демара, — тихо вздохнула Мэри-Энн, но в голосе ее не было ни капли осуждения — только бесконечная нежность и тревога. — Самый обаятельный сумасшедший во всем западном полушарии. Но у тебя есть всего десять дней, Фредди. В следующий вторник президент выписывается из госпиталя. Пообещай мне, что в понедельник вечером ты возьмешь своего несчастного бухгалтера, заберешь меня из стенографического бюро, и мы уедем отсюда к чертовой матери — куда-нибудь в Канаду или в Мексику, где никто не знает про твою «доктрину вакуума».
— Обещаю, Кнопка, — торжественно произнес Фредди, прижимая ее ладонь к губам. — Клянусь честью... то есть клянусь всеми своими дипломами, включая те, которые я еще не напечатал. В понедельник вечером нас здесь не будет.
Он искренне верил в свое обещание. Он еще не знал, что ровно через двое суток над островом Куба на высоте семидесяти тысяч футов пролетит американский самолет-разведчик U-2 и сделает восемь снимков, после которых о побеге в Мексику придется забыть.


Глава 5. Карибская гроза


Ко вторнику утром — ровно за шесть дней до того часа, когда врачи госпиталя Уолтер-Рид обещали выписать настоящего президента со свежими пазухами и новым набором клюшек для гольфа, — Фредди Демара освоился в Овальном кабинете так основательно, словно родился прямо на этом зеленом ковре с президентским орлом.
За три дня «доктрина сбалансированного вакуума» успела обрасти в вашингтонских кулуарах легендами. Фредди подписал сорок два распоряжения (ни одно из которых ничего не меняло, но каждое начиналось словами «Ввиду особой государственной важности и в целях неуклонного процветания»), помирил бастующих почтальонов с министром связи, пообещав первым прибавку к пенсии, а второму — орден Почета в следующем десятилетии, и даже успел прочитать в библиотеке Белого дома все статьи «Британники» от буквы «К» до буквы «О».
Лишь Арчибальд Пибоди по-прежнему напоминал перепуганного кролика, случайно забежавшего на съезд охотников. Каждую ночь он спускался в бетонный бункер, пересчитывал банки с тушенкой, подклеивал левую подметку канцелярским клеем и шепотом молил Фредди не дожидаться вторника, а бежать в Канаду уже в среду после обеда.
Но в среду бежать уже было некуда.
Во вторник, ровно в десять утра, тяжелые дубовые двери Овального кабинета распахнулись без стука, и в комнату, чеканя шаг, вошли трое: заместитель главы аппарата Артур Пендлтон, белый как лист писчей бумаги; высокий, костлявый адмирал ВМС США с четырьмя золотыми звездами на погонах и лицом человека, который на завтрак ест гвозди без соли; и, замыкая шествие, багроволицый сенатор Брэдфорд Клей, торжествующе скалящийся поверх своей неизменной гаванской сигары.
— Сэр, — выдохнул Пендлтон, роняя на зеленое сукно толстый кожаный планшет с грифом «Совершенно секретно. Только для глаз». — Вчера на рассвете наш высотный разведчик U-2 прошел над западной частью острова Куба. Аналитики ЦРУ всю ночь проявляли пленку. Это... это конец, сэр.
Адмирал молча подошел к столу, расстегнул планшет и с резким стуком выложил перед Фредди восемь глянцевых черно-белых фотографий, утыканных красными стрелками и карандашными пометками.
— Советские баллистические ракеты среднего радиуса действия, мистер координатор, — ледяным, металлическим голосом отчеканил адмирал. — Стартовые позиции в районе Сан-Кристобаля, в девяноста милях от побережья Флориды. Подлетное время до Вашингтона — восемь минут. До Нью-Йорка — десять. Фидель Кастро продал остров Москве, а Хрущев приставил заряженный револьвер прямо к нашему виску.
В углу у камина Арчи Пибоди, стоявший с вечным бухгалтерским блокнотом в руках, издал короткий, сдавленный писк, выронил карандаш и схватился за левый бок.
Сенатор Брэдфорд Клей шагнул вперед, уперся пухлыми кулаками в край президентского стола и с мрачным злорадством посмотрел на Фредди:
— Ну что, мистер «сбалансированный вакуум»?! Будете поить бородатого Фиделя теплым молоком с цветочным медом?! Объединенный комитет начальников штабов уже привел авианосцы в боевую готовность! Мы требуем немедленного воздушного удара по стартовым площадкам и высадки морской пехоты на рассвете! Иначе к пятнице над Белым домом будет висеть красный флаг!
Фредди медленно опустил глаза на фотографии. На мутных серых квадратах виднелись какие-то длинные сигарообразные тени, похожие на разбросанные спички, и маленькие кружочки, обведенные красным карандашом. С тем же успехом это могли быть трубы нового сахарного завода или бочки с патокой. Но по тому, как дрожали пальцы у Пендлтона и как хищно раздувались ноздри у сенатора Клея, Фредди понял: игра в «координатора» закончилась. Началась большая партия, где на кону стоят не бюджетные миллионы, а живые люди.
Вспомнился вдруг шторм в Атлантике, качка на рыболовецкой шхуне «Святой Иуда» и бледное, покрытое холодным потом лицо старого капитана Малкольма на камбузном столе. Тогда у Фредди тоже было пятнадцать минут, чтобы превратиться из беглого послушника в хирурга.
Фредди поднял голову. Его лицо стало спокойным, строгим и удивительно светлым — так смотрит опытный врач на родственников больного, прежде чем войти в операционную.
— Адмирал, — тихо, но так твердо, что звон шпор у порога мгновенно стих, произнес Фредди. — Сколько времени нужно вашим авианосцам, чтобы занять позиции для удара?
— Шесть часов, сэр! — рявкнул адмирал. — В четыре пополудни мы можем стереть эти стартовые площадки в порошок!
— Прекрасно, — кивнул Фредди. — Приведите флот в готовность, но без моего личного письменного приказа за подписью и печатью не смейте поднимать в воздух ни одного самолета. А сейчас, господа, я прошу вас оставить меня на двадцать минут. Мне необходимо... — Фредди сделал многозначительную паузу и поднял указательный палец вверх, — ...провести закрытую консультацию с высшими инстанциями. Артур, распорядитесь, чтобы в библиотеку мне подали крепкий черный кофе. И пусть его принесет мисс О’Хара из стенографического бюро — мне потребуется записать несколько конфиденциальных тезисов.
Сенатор Клей презрительно фыркнул, но под ледяным взглядом адмирала прикусил сигару и вышел вслед за остальными.

Едва за ними закрылась дверь, Фредди вскочил с кресла, схватил со стола фотографии U-2 и через потайную боковую дверь нырнул в президентскую библиотеку.
Через три минуты туда же, неся на серебряном подносе кофейник и блокнот, тихо вошла Мэри-Энн. Она быстро щелкнула замком на двери, поставила поднос на стол с глобусом и с тревогой вгляделась в лицо Фредди.
— По всему крылу шепчутся, что на Кубе русские ракеты, — прошептала она, беря его за плечи. — Фредди, ради бога, скажи, что это утка! Если пахнет войной, сейчас сюда слетится весь Пентагон и ЦРУ — они вывернут наизнанку твою биографию за пять минут! Нам нужно уходить прямо сейчас, через служебный двор!
Фредди не ответил. Он уже стоял на приставной лесенке у стеллажа с энциклопедией «Британника» и лихорадочно листал толстый том на букву «К», бормоча себе под нос:
— «Куба... площадь сорок четыре тысячи квадратных миль... столица Гавана... главный экспорт — сахар, табак, никель...» Черт возьми, Кнопка, здесь ни слова о том, как уговорить Хрущева забрать свои игрушки обратно! Где у них тут книги по дипломатии?!
Мэри-Энн посмотрела на него — на этого грузного, смешного, великого авантюриста, который в застегнутом на все пуговицы четырехдолларовом пиджаке стоял на библиотечной стремянке и всерьез собирался предотвратить Третью мировую войну при помощи энциклопедии 1954 года издания. Ее губы дрогнули в улыбке, а в глазах блеснули слезы.
— Спускайся с лестницы, мистер президент, — мягко сказала она, протягивая ему руку. — В энциклопедии не пишут, как разговаривать с мужчинами, которые боятся показаться слабыми. Спускайся, выпей кофе, а я тебе кое-что продиктую.
Фредди слез со стремянки, сел в кожаное кресло у окна и растерянно посмотрел на нее.
— Послушай меня, Фредди, — Мэри-Энн присела на подлокотник его кресла и взяла со стола карандаш. — Ты думаешь, этот их Хрущев чем-то отличается от твоего отца в кинотеатре «Одеон» или от сенатора Клея? Ничем. Когда мужчина забирается на высокую трибуну, грозит кулаком, обещает показать «кузькину мать» и кричит, что у него есть самая большая бомба в мире, — он на самом деле до смерти боится, что его не уважают. Ты не можешь кричать на него в ответ — вы оба взорвете мир только ради того, чтобы не уступить друг другу дорогу.
— И что же мне делать? — тихо спросил Фредди. — Послать ему в Кремль стакан теплого молока?
— Хуже, — усмехнулась Мэри-Энн, доставая из кармана передника маленькую книжечку в мягкой обложке с яркой картинкой — дамский роман «Страсть под пальмами Гаваны», который она читала в перерывах между диктовками. — Мы напишем ему официальную ноту протеста. Но напишем ее так, как пишут письма женщине, которая ушла к другому, но всё еще ждет, что ее позовут обратно с почетом.
— Ты с ума сошла, Кнопка, — ахнул Фредди. — В Кремле сидят закаленные большевики! Они засмеют нас в ООН!
— Закаленные большевики — прежде всего мужчины, Фредди, — уверенно заявила Мэри-Энн, раскрывая блокнот. — Записывай, пока не остыл кофе. Вместо «Мы требуем немедленного демонтажа ракет под угрозой ядерного возмездия» напишем: «Дорогой господин Председатель! Америка с глубокой грустью смотрит на то, как между двумя великими державами, способными вместе накормить кукурузой всю планету, вырастает забор из холодного железа. Разве пристало сильным людям прятать за спиной камни, когда можно сесть за один стол и обсудить, чей пломбир слаще?..»
Фредди замер с чашкой у рта. Он медленно переварил фразу, прислушался к ее ритму — и вдруг его лицо озарилось той самой гениальной, озорной улыбкой, с которой он когда-то подписывал себе диплом декана психологического факультета.
— А ведь это чистая психология, Кнопка! — воскликнул он, вскакивая с кресла. — Никакого ультиматума! Никакого угла, в который крысу загоняют так, что ей остается только прыгнуть в лицо! Мы не требуем капитуляции — мы предлагаем ему выгодную сделку, от которой он не сможет отказаться, не потеряв лицо перед своими генералами!
Он обнял Мэри-Энн за талию, легко закружил ее посреди президентской библиотеки между стеллажами с трудами Джефферсона и Рузвельта и чмокнул прямо в кончик носа.
— Если мы выберемся из этой переделки живыми, мисс О’Хара, я клянусь: я впервые в жизни женюсь по настоящему свидетельству о браке!
— Сначала доживи до вечера, мистер президент, — рассмеялась Мэри-Энн, поправляя выбившуюся прядь волос. — И не забудь вытереть кофейное пятно с манжеты, а то адмирал решит, что это кровь кубинских контрреволюционеров.

Когда через пять минут Фредди вернулся в Овальный кабинет и передал Артуру Пендлтону листок с текстом «секретной ноты для немедленной передачи в советское посольство», заместитель главы аппарата прочитал послание трижды, снял очки, протер их полой пиджака и прошептал с благоговейным трепетом:
— Господи Иисусе... Это же чистый Толстой вперемешку с Макиавелли! Русские никогда не разгадают этот шифр! Адмирал, отменяйте боевую тревогу до утра — господин координатор только что нанес Кремлю сокрушительный психологический удар!
Лишь один человек в комнате не разделял всеобщего восторга. Арчибальд Пибоди, прижавшийся к портьере у окна, бледный, как свежевыбеленный потолок, судорожно подсчитывал в своем блокноте:
«Ракеты с Кубы — 8 минут полета. До канадской границы — 540 миль. Если бежать пешком прямо сейчас — есть шанс успеть добежать до Балтимора прежде, чем нас испарят...»


Глава 6. Звонок мамы и техасский след


В среду утром над Вашингтоном зарядил мелкий, противный осенний дождь, от которого мраморные колонны Капитолия приобрели цвет нестираного солдатского белья, а у инспектора Федерального бюро расследований Барнаби Клегга в очередной раз заложило левую ноздрю.
Инспектор Клегг был человеком глубоко несчастным, потому что обладал двумя качествами, совершенно несовместимыми со спокойной жизнью на государственной службе: феноменальной памятью на лица и хроническим гайморитом. Вот уже четыре года он колесил по Соединенным Штатам с засаленной серой папкой под мышкой, пытаясь поймать неуловимого призрака, который менял фамилии быстрее, чем ящерица сбрасывает хвост.
В 1955 году этот призрак под именем «доктора Роберта Френча» целый месяц руководил строгим блоком в техасской тюрьме Хантсвилл и перевоспитал сорок два рецидивиста при помощи хорового пения и бесед о вреде эгоизма, прежде чем исчезнуть вместе с почетной грамотой от губернатора штата. В 1957-м он всплыл в Висконсине как декан факультета психологии. В 1958-м — вырезал аппендикс капитану рыболовецкой шхуны в штате Мэн.
И вот вчера вечером Барнаби Клегг, сидя в крошечной квартирке в Бруклине с ногами в тазу с горчицей, развернул свежий выпуск «Вашингтон Пост» и выронил газету прямо в кипяток.
С первой полосы, на фоне портрета Джорджа Вашингтона, на инспектора кротко и благостно взирал его старый знакомый — с тем же младенчески ясным лбом, тем же волевым подбородком и даже с той же самой серебряной заколкой на галстуке, которую Клегг запомнил еще по ориентировке из техасской тюрьмы. Подпись под снимком гласила: «Таинственный координатор Белого дома, спасший бюджет нации и взявший под контроль карибский узел».
— Апчхи! — рявкнул инспектор Клегг на весь вагон утреннего экспресса Нью-Йорк — Вашингтон, судорожно прижимая к носу клетчатый платок размером с наволочку. — Ну погоди, пастор... В Белый дом ты еще не залезал! Сейчас мы проверим твою «доктрину вакуума» на предмет соответствия уголовному кодексу!

В то самое время, когда поезд инспектора Клегга пересекал реку Потомак, в Овальном кабинете царила напряженная, звенящая тишина.
До выписки настоящего президента оставалось пять дней. Послание Фредди, продиктованное Мэри-Энн под влиянием романа «Страсть под пальмами Гаваны», ночью ушло по закрытым дипломатическим каналам в Москву, и теперь вся верхушка Пентагона застыла в ожидании ответа Кремля.
За длинным столом сидели начальник штаба ВВС, костлявый адмирал с железным подбородком и сенатор Брэдфорд Клей, который после вчерашнего теплого молока смотрел на Фредди с суеверным ужасом, но все равно нервно теребил незажженную сигару.
— С прошлой ночи советские сухогрузы в Атлантике сбавили ход, — докладывал адмирал, тыкая указкой в карту Карибского моря. — Но на самой Кубе работы по монтажу ракет продолжаются! Если к завтрашнему утру Москва не даст вразумительного ответа, мы потеряем фактор внезапности! Я настаиваю на воздушной блокаде и...
Не успел адмирал договорить, как на столе у Фредди резко, пронзительно затрещал красный телефонный аппарат — тот самый, прямой, без диска, соединявший Овальный кабинет только с высшими инстанциями страны и Ватиканом.
Все присутствующие в кабинете мгновенно замерли. Сенатор Клей выронил сигару, а Артур Пендлтон, дежуривший у дверей, прижал руки к груди и беззвучно зашевелил губами, словно увидел явление архангела.
Фредди медленно, с достоинством человека, привыкшего к звонкам из преисподней и рая одновременно, снял тяжелую красную трубку и приложил ее к уху:
— Слушаю. Координационный центр.
— Фердинанд?! — рявкнула трубка так громко, что адмирал за столом невольно вздрогнул. — Это ты, негодник?! Не смей мне притворяться автоответчиком! Я вчера вечером видела твою физиономию в кинохронике перед фильмом с Гэри Купером!
У Фредди внутри похолодело. Это был голос его матери, Мэри-Луизы Демары из города Лоуренс, штат Массачусетс — голос, перед которым пасовали не только приходские священники и бакалейщики, но и сам Господь Бог в дни великого поста.
Фредди мгновенно закрыл микрофон ладонью, окинул генералов строгим, загадочным взглядом и тихо, с легким католическим акцентом произнес:
— Господа, это... э-э... особый канал связи из Рима. Его Святейшество крайне обеспокоен положением в Карибском бассейне. Прошу соблюдать абсолютную тишину.
После чего он чуть отвернулся к окну, прикрыл трубку полой пиджака и зашептал в нее с кротостью побитого спаниеля:
— Мама, ради всего святого, как ты узнала этот номер?! Это закрытый правительственный коммутатор!
— Не учи мать пользоваться телефоном, Фердинанд! — гремела Мэри-Луиза на другом конце провода. — Я позвонила на центральную станцию в Вашингтоне, сказала, что я мать человека, который вчера спас Америку от банкротства, и барышня сама меня соединила! Ты почему без жилетки сидишь перед камерами?! В октябре в Вашингтоне сквозняки с реки! Ты хочешь, чтобы у тебя снова начался бронхит, как в сорок восьмом году, когда тебя выгнали из семинарии?!
— Да, Ваше Святейшество... — проникновенно, с легким поклоном произнес Фредди в трубку, чувствуя на себе восхищенные взгляды адмирала и Пендлтона. — Мы неустанно молимся о мире и соблюдаем все предписания...
— Какое еще «святейшество», ты что там, опять в монахи записался?! — возмутилась мама. — Я тебе посылкой выслала две шерстяные жилетки и банку малинового варенья на имя мистера координатора! И не вздумай горбиться, когда разговариваешь с генералами! Твой отец велел передать, что ты держишь осанку так, будто у тебя в кармане три цента, а не бюджет сверхдержавы!
— Непременно, Ваше Святейшество, — смиренно ответил Фредди. — Благодарю за отеческую заботу о нашей скромной пастве. Аминь.
Он осторожно положил трубку на рычаг, вытер выступивший на лбу холодный пот шелковым платком и повернулся к застывшим генералам:
— Ватикан полностью поддерживает нашу выдержку, господа. Папа просил передать, что поспешность хороша только при ловле блох и при приготовлении омлета. Ждем ответа из Москвы до завтрашнего утра. А сейчас прошу меня извинить — мне нужно проверить... э-э... секретную почту.

Едва генералы с благоговейными лицами покинули кабинет, в дверь постучали — коротко, сухо и настойчиво. На пороге стоял Артур Пендлтон, и вид у заместителя главы аппарата был такой, будто он только что съел незрелый лимон.
— Простите за беспокойство, сэр, — пробормотал Пендлтон, нервно теребя очки. — Там в приемной... какой-то странный субъект из нью-йоркского отделения ФБР. Называет себя инспектором Барнаби Клеггом. У него ужасный насморк, мятый плащ и какая-то толстая папка. Он требует немедленной аудиенции у «человека с фотографии в газете» и кричит на всю приемную, что вы... простите за выражение... беглый тюремный психолог из Техаса! Я уже вызвал охрану, чтобы выставить этого сумасшедшего на улицу!
В углу у камина Арчи Пибоди беззвучно икнул и медленно сполз по стене на стул, выронив из рук блокнот с рецептами солений.
Фредди же на секунду замер — техасская тюрьма Хантсвилл была его самым красивым, но и самым опасным воспоминанием.
В 1955 году, устав от скуки провинциального колледжа, он явился в Техас с дипломом «доктора психологии и криминологии» и за две недели так очаровал начальника тюрьмы, что тот назначил его своим заместителем по особо опасному блоку «Д». Фредди отменил там карцер, раздал головорезам тетрадки для сочинений на тему «Кем я хотел стать в детстве» и организовал тюремный джаз-оркестр. Всё шло великолепно, пока один из заключенных, листая в библиотеке старый номер журнала «Лайф», не ткнул пальцем в снимок с подписью: «Таинственный хирург спас экипаж эсминца у берегов Кореи». Фредди тогда успел уйти через задние ворота за десять минут до приезда шерифа.
И вот теперь этот проклятый техасский след догнал его в самом сердце Вашингтона.
— Не нужно выставлять его на улицу, Артур, — мягко, с грустной улыбкой сказал Фредди, поправляя заколку на галстуке. — В Америке каждый гражданин имеет право на заблуждение, даже если он служит в ФБР. Впустите беднягу. И попросите принести ему горячего чаю с лимоном — судя по тому, как он чихает за дверью, у человека запущенный гайморит. А полковник Пибоди тем временем... — Фредди многозначительно покосился на полуживого Арчи, — ...проверит его досье по нашим закрытым каналам.
Арчи судорожно кивнул, с трудом поднял с ковра блокнот и приготовился записывать рецепт маринованных помидоров на случай, если инспектор Клегг окажется не таким впечатлительным, как сенатор Клей.

Интермедия. Кремлевский чай с пломбиром

В то самое время, когда над Вашингтоном моросил унылый осенний дождь, а инспектор Барнаби Клегг чихал в приемной Белого дома, в Москве стояла глубокая, морозная полночь.
В просторном кабинете на третьем этаже кремлевского корпуса горела только одна настольная лампа под зеленым абажуром, отбрасывая длинные тени на тяжелые дубовые панели и карту мира во всю стену, где маленький остров Куба был обведен жирным красным карандашом.
За длинным столом, покрытым зеленым сукном, сидели трое: коренастый, круглолицый человек в простом сером кителе без погон, с хитрыми, прищуренными глазами и лысиной, поблескивающей в свете лампы; сухой, как сухарь, министр иностранных дел с каменным лицом римского сенатора; и плотный маршал в мундире, звеневшем от орденов при каждом вздохе.
— Товарищ Первый секретарь, — ровным, лишенным всяких эмоций голосом докладывал министр, держа в руках тонкий лист шифротелеграммы с грифом «Особой важности. Из Вашингтона». — Посол только что передал экстренное послание из Белого дома. Подписано неким «Специальным координатором по чрезвычайным ситуациям».
— Эйзенхауэр опять в госпитале со своим носом, а вместо него какой-то новый петух кукарекает? — хмыкнул Первый секретарь, постукивая толстыми пальцами по столу. — Ну, читай, Андрей Андреевич. Опять, небось, грозят атомной дубиной и требуют убрать наши подарки с острова Свободы?
Министр иностранных дел поправил очки, кашлянул и начал читать с тем торжественным, ледяным выражением, с каким обычно зачитывают ноты об объявлении войны:
— «Дорогой господин Председатель! Америка с глубокой грустью смотрит на то, как между двумя великими державами, способными вместе накормить кукурузой всю планету, вырастает забор из холодного железа. Разве пристало сильным людям прятать за спиной камни, когда можно сесть за один стол и обсудить, чей пломбир слаще?..»
В кабинете повисла такая тишина, что слышно было, как в коридоре за дверью скрипнул сапог часового.
Маршал замер с папиросой у рта, забыв прикурить. Министр иностранных дел медленно опустил листок и посмотрел поверх очков на Первого секретаря так, словно только что зачитал отрывок из «Сказки о рыбаке и рыбке».
— Что это за чертовщина?! — рявкнул маршал, багровея от возмущения. — Это что, издевка?! Какой еще пломбир?! Шифровальщики в посольстве с ума сошли или виски перепили?!
— Шифр проверен трижды, товарищ маршал, — невозмутимо ответил министр. — Текст передан слово в слово. Наши аналитики в КГБ уже два часа ломают голову: «кукуруза» — это, по всей видимости, кодовое обозначение баллистических ракет в Сан-Кристобале, «забор из холодного железа» — морская блокада, а «пломбир»... тут мнения разделились. Одни считают, что это водородная бомба нового образца, другие — что это намек на Аляску.
Первый секретарь молчал. Он взял из рук министра листок, сам пробежал глазами строчки, перечитал еще раз — и вдруг его широкие плечи затряслись. Сначала он тихо фыркнул, потом хрюкнул, а через секунду разразился таким раскатистым, заразительным хохотом, что зазвенели стаканы в подстаканниках.
— Ох, не могу! — вытирая слезы тыльной стороной ладони, выдохнул он. — «Пломбир» — водородная бомба! Ну и дураки же у нас в аналитике сидят, Андрей Андреевич! Да никакой это не шифр!
— То есть как не шифр? — нахмурился маршал. — А что же это тогда, Никита Сергеевич?
— А это, товарищ маршал, написал живой человек! — Первый секретарь хлопнул ладонью по столу и с хитрой улыбкой оглядел своих соратников. — Я ведь только в прошлом месяце по ихней Америке ездил. Видел я там и кукурузу ихнюю в Айове, и мороженое ел — вкусное, черт возьми, хоть наше все равно жирнее! Сидит там сейчас в Вашингтоне какой-то толковый мужик, пока ихние генералы с ума сходят, и прямо говорит нам: «Слушай, сосед, давай не будем друг другу окна бить, у нас у самих стекла дорогие».
— Но, товарищ Первый секретарь, — сухо возразил министр иностранных дел, — с точки зрения дипломатического протокола это вопиющая фамильярность. Мы не можем отвечать на такой тон без потери престижа. На Кубе уже заканчивается монтаж пусковых установок. Американцы прижаты к стенке.
— А ты не спеши их к стенке прижимать, Андрей Андреевич, — посерьезнев, произнес Первый секретарь и подошел к большой карте. — Прижатый к стенке дурак обязательно нажмет на кнопку. А этот... этот не дурак. Он нам окно оставил, чтобы мы могли выйти с музыкой и без позора. Слышишь, как написал: «сильные люди»! Уважение проявляет!
Он повернулся к министру и с лукавым прищуром добавил:
— Вот что. Официальный ответ пока придержи до завтра — пусть ихний Пентагон немного попотеет, полезно для здоровья. А по закрытому каналу передай этому... координатору, чтобы держал прямой провод наготове. Скажи, что в Москве тоже любят хорошее мороженое, но прежде чем садиться за стол, мы хотим знать, чем они готовы угощать кроме сладких слов. Поглядим, что это за птица такая в Белом доме завелась.
Министр иностранных дел молча кивнул, делая пометку в блокноте, а Первый секретарь, удовлетворенно крякнув, нажал кнопку вызова дежурного:
— Принесите-ка нам чаю с лимоном. И скажите в буфете, чтобы два стаканчика пломбира подали. Надо освежить память, а то американцы, глядишь, и вправду зазнаются.


Глава 7. Медные трубы и ссора с Мэри-Энн


Инспектор Барнаби Клегг вошел в Овальный кабинет с выражением гончей, которая четыре года гнала матерого зайца по болотам и наконец загнала его в собственный охотничий домик. На мокром от осеннего дождя плаще инспектора поблескивали капли воды, в левой руке он сжимал пухлую серую папку, перевязанную бечевкой, а правой судорожно прижимал к распухшему носу клетчатый платок.
За его спиной, пританцовывая от нервного возбуждения, переминался с ноги на ногу Артур Пендлтон.
— Сэр, я прошу прощения, — зачастил заместитель главы аппарата, — но этот джентльмен утверждает, что у него неотложное дело государственной важности, и грозит вызвать наряд федеральных маршалов!
Фредди Демара неторопливо отложил золотую авторучку, снял невидимую соринку с манжеты своего четырехдолларового пиджака и посмотрел на вошедшего с такой кроткой, безмятежной улыбкой, какой святой Франциск встречал лесных волков.
— Оставьте нас на минуту, Артур, — мягко произнес Фредди. — И прикажите принести господину инспектору горячего чаю с лимоном и мед. Человек, который в такую погоду служит закону, заслуживает хотя бы согревающего напитка.
Едва за Пендлтоном закрылась дверь, Клегг шагнул к столу, грохнул серой папкой прямо на зеленое сукно и хрипло, с торжествующим присвистом выдохнул:
— Ну здравствуй, доктор Роберт Френч! Или мне называть тебя доктором Джозефом Сиром? А может, братом Фредом из траппистского монастыря в Кентукки?! Набегался я за тобой по всей Америке, пастор!
В углу у камина Арчибальд Пибоди, стоявший с бухгалтерским блокнотом наизготовку, замер так резко, словно его мгновенно превратили в соляной столп.
Фредди же даже не моргнул. Он с неподдельным интересом наклонился над серой папкой, потрогал пальцем засаленную бечевку и печально покачал головой:
— Знаете, инспектор Клегг, глядя на вас, я в очередной раз убеждаюсь, как много вреда приносит государству сквозняк в вагонах утреннего экспресса из Нью-Йорка. Вы ведь приехали этим поездом, не так ли? И в Бруклине вчера вечером вы, судя по запаху горчичного порошка от ваших ботинок, парили ноги в тазу.
Клегг опешил так, что забыл чихнуть. Его белесые брови поползли на лоб.
— Откуда... откуда вы знаете про Бруклин и про горчицу?!
— Это моя работа, инспектор, — скромно опустил глаза Фредди, скрестив руки на животе. — Особый отдел при Совете национальной координации. Мы знаем о сотрудниках Бюро всё — вплоть до того, сколько раз за ночь вы закапываете капли в левую ноздрю. А теперь позвольте мне объяснить вам суть этой вашей прекрасной папки, прежде чем вы окончательно погубите собственную карьеру.
Фредди аккуратно развязал бечевку, достал фотографию из техасской тюрьмы Хантсвилл и с легкой улыбкой посмотрел на снимок.
— Отличный ракурс, кстати. Я здесь немного полноват — в техасских тюрьмах, знаете ли, слишком увлекаются кукурузными лепешками. А теперь слушайте меня внимательно, мистер Клегг, и постарайтесь не перебивать, потому что эту тайну знают в стране всего три человека: президент, директор вашего Бюро и я.
Клегг сглотнул, чувствуя, как уверенность, которую он копил четыре года, начинает таять быстрее, чем лед в стакане с бурбоном.
— Вы когда-нибудь слышали об операции «Двойное зеркало»? — понизив голос до леденящего душу шепота, спросил Фредди. — Нет? Неудивительно. Вам не положено по допуску. На протяжении последних пяти лет наше ведомство проверяло уязвимость государственных институтов Соединенных Штатов перед возможным проникновением советской агентуры. Я лично внедрялся в монастыри, в закрытые тюрьмы строгого режима, в университеты и на военные корабли, чтобы доказать: любой шпион с фальшивой бумажкой может занять ключевой пост, если на местах царит халатность! И знаете, что самое печальное, инспектор?
— Ч-что? — выдавил Клегг, машинально вытирая платком вдруг вспотевший лоб.
— За пять лет меня не поймал ни один начальник тюрьмы, ни один ректор и ни один капитан корабля! Меня поймал только один скромный, честный, но ужасно простуженный инспектор из Нью-Йорка! — Фредди с отеческим восхищением хлопнул ладонью по столу. — Вы блестяще прошли тест, Клегг! Директор Бюро будет в восторге, когда я доложу ему о вашей бдительности! Но сейчас, пока в Карибском море решается судьба мира, эта папка... — Фредди бережно погладил серый картон, — ...представляет смертельную угрозу для национальной безопасности. Если хоть одна газета узнает, что человек, ведущий сейчас секретные переговоры с Кремлем, числится в розыске в Техасе — русские сотрут нас в порошок!
Клегг стоял посреди ковра, переводя растерянный взгляд с фотографий на кроткое, сияющее благородством лицо Фредди и обратно на грозного, неподвижного Арчи Пибоди у камина, который в этот момент с каменным лицом выводил в блокноте: «Добавить две ложки уксусной эссенции на трехлитровую банку».
— Значит... вы не мошенник? — хрипло переспросил инспектор, чувствуя, как в голове у него окончательно перемешались гайморит, техасские рецидивисты и государственная тайна. — Вы... наш?
— Насквозь ваш, Барнаби, — проникновенно ответил Фредди, возвращая ему пустую папку и оставляя фотографии у себя на столе. — А теперь возвращайтесь в Нью-Йорк вечерним поездом, как следует прогрейте нос и ждите приказа о повышении. И ни единой душе ни слова — даже собственной жене. Аминь.
Через пять минут инспектор Барнаби Клегг, пятясь задом и беспрестанно кланяясь, вышел из Овального кабинета с твердым убеждением, что только что пожал руку главному суперагенту Америки.
Правда, убеждение это прожило ровно до шести часов вечера. На перроне вашингтонского вокзала Юнион-стейшн, когда Клегг уже садился в вагон до Нью-Йорка, его за локоть перехватил человек в белом полотняном костюме и с незажженной гаванской сигарой в зубах. Это был сенатор Брэдфорд Клей, которому его верные люди в приемной Белого дома уже успели донести о странном визите нью-йоркского сыщика. Узнав, что у инспектора в Бруклине хранятся дубликаты отпечатков пальцев и личное дело техасского беглеца, сенатор хищно оскалился, купил Клеггу билет обратно в люкс отеля «Мэйфлауэр» и шепнул на ухо: «Завтра утром мы с вами похороним этого шутника так глубоко, что его не откопает даже сам папа римский».

Но Фредди об этой встрече на вокзале ничего не знал. В четверг утром в Белый дом по закрытому дипломатическому каналу пришла долгожданная шифровка из Москвы.
Артур Пендлтон, дрожа от восторга, зачитал ее вслух прямо за завтраком в Овальном кабинете:
«Вашингтон. Специальному координатору. В Москве оценили ваш юмор и любовь к молочным продуктам. Держите прямой провод наготове. Но прежде чем садиться за стол, мы хотим знать, чем вы готовы угощать кроме сладких слов. Подпись: Первый секретарь».
— Это победа, сэр! — ликовал Пендлтон, потирая руки. — Кремль пошел на контакт! Они называют вас на равных! Весь Пентагон теперь смотрит на вас как на нового Бисмарка!
И вот тут-то с Фердинандом Уолдо Демарой случилось то, чего не смогли сделать ни техасские шерифы, ни простуженные сыщики: он не выдержал испытания медными трубами.
К вечеру четверга — за четыре дня до возвращения настоящего президента — Фредди окончательно поверил в собственную гениальность. Он заказал у лучшего вашингтонского портного сшить к утру новый темно-синий фрак «по фигуре государственного деятеля», потребовал перевесить портрет Томаса Джефферсона на два дюйма левее, потому что «он нарушает симметрию пространства», и свысока, снисходительным тоном стал поучать старого адмирала из Пентагона, как правильно расставлять эсминцы в Атлантике.
Арчибальд Пибоди смотрел на преображение друга с нарастающим ужасом.
— Фредди, миленький, очнись! — шептал он, семеня за напарником по коридору Западного крыла. — Какой фрак?! Нам в понедельник бежать надо! У меня уже два билета на автобус до Монреаля в подкладке пиджака зашиты!
— Забудь про Монреаль, Пибоди, — величественно отмахнулся Фредди, любуясь своим отражением в высоком зеркале вестибюля. — Мелко мыслишь, Арчи. У меня на прямом проводе — Москва! Я, может быть, вообще останусь здесь советником по особым поручениям. Стране нужны люди с государственным кругозором, а не счетоводы с консервного завода!
Именно в эту минуту из-за поворота вышла Мэри-Энн. Она держала в руках папку с расшифровками утренних радиоперехватов и сразу заметила и надменно вздернутый подбородок Фредди, и его новый, по-министерски небрежный жест рукой.
— Добрый вечер, мистер Бисмарк, — тихо, без привычной улыбки сказала она, когда они вышли в пустой, прохладный Розовый сад, где в сумерках пахло прелой листвой и сырой землей. — Поздравляю. Пендлтон только что хвастался в приемной, что ты заказываешь себе фрак и собираешься перекрасить стены в библиотеке.
— Не перекрасить, а освежить, Кнопка, — с легким раздражением поправил ее Фредди, закладывая руки за спину. — Знаешь, когда на твоих плечах лежит ответственность за судьбу западного полушария, мелочи интерьера начинают раздражать. Кстати, по поводу нашей вчерашней ноты в Москву... В целом неплохо, но в следующий раз я сам буду диктовать текст. Твой дамский роман, конечно, сработал, но на уровне больших держав нужен более строгий, государственный слог.
Мэри-Энн остановилась у каменной скамьи под старой магнолией. Она долго, внимательно смотрела на него в тусклом свете садового фонаря, и в ее темных глазах постепенно гас тот теплый огонек, который так грел Фредди в портовом городке Бутбей-Харбор.
— Знаешь, кого ты мне сейчас напоминаешь, Фердинанд? — негромко спросила она. — Не того веселого парня, который читал книжку при свете керосиновой лампы, чтобы спасти старого рыбака. И даже не твоего отца в старом смокинге. Ты сейчас точь-в-точь как те надутые индюки из Сената, над которыми ты сам смеялся три дня назад. Тебе так понравилось сидеть в зеленом кожаном кресле, что ты забыл, кто ты такой на самом деле.
— Я — человек, который удерживает мир от войны! — вспыхнул Фредди, впервые повысив на нее голос. — Пока твои «веселые парни» ловят треску в штате Мэн, я веду партию с Кремлем! Неужели ты не понимаешь масштаба?!
— Я понимаю только одно, — твердо ответила Мэри-Энн, отступая на шаг и скрестив руки на груди. — Настоящий Фредди Демара не боялся быть смешным, потому что у него было живое сердце. А этот важный господин в четырехдолларовом костюме боится потерять кресло сильнее, чем потерять меня. Прощай, господин координатор. Когда в понедельник вечером за тобой придут из Секретной службы — не зови меня на помощь. У меня, знаешь ли, слишком «дамский» слог для таких великих людей.
Она резко развернулась и быстрым шагом скрылась за стеклянной дверью Западного крыла.
Фредди остался стоять один посреди пустого Розового сада. Осенний ветер шуршал опавшими листьями у его лаковых штиблет, а в груди впервые за всю неделю стало холодно и пусто — так пусто, словно весь его «сбалансированный вакуум» вдруг перебрался из политических трактатов прямо ему под ребра.


Глава 8. Прямой провод с Кремлем


К воскресенью вечером в Овальном кабинете стало так жарко, словно кочегары Белого дома топили котлы не углем, а секретными директивами Пентагона. До возвращения настоящего президента из госпиталя Уолтер-Рид оставалось меньше сорока часов, а до начала Третьей мировой войны — и того меньше.
На зеленом сукне президентского стола лежали свежие аэрофотоснимки с Кубы: советские ракеты в Сан-Кристобале были уже заправлены топливом и подняты в вертикальное положение. Костлявый адмирал с железным подбородком стоял у карты Карибского моря, держа в руке золотой хронометр, и каждые три минуты с металлическим лязгом щелкал крышкой.
— Господин координатор, — ледяным, не терпящим возражений голосом отчеканил адмирал, — с момента вашей остроумной переписки с Кремлем прошло трое суток. Москва тянет время, чтобы завершить установку боеголовок. Авианосцы уже на рубеже атаки. Если до шести утра понедельника русские не начнут демонтаж установок, в шесть ноль-один я отдаю приказ о массированном ударе с воздуха и высадке десанта. И на этот раз, сэр, никакой «доктрины вакуума» не хватит, чтобы остановить армаду.
Фредди сидел в зеленом кожаном кресле, ссутулившись, в своем новом, сшитом на заказ фраке, который вдруг показался ему тесным, как смирительная рубашка. После ссоры с Мэри-Энн в Розовом саду прошло три дня, и все эти три дня она проходила мимо него в коридоре с каменным лицом строгой библиотекарши, глядя сквозь его роскошный фрак так, словно перед ней стояла пустая вешалка.
— Соедините меня с Москвой, — глухо произнес Фредди, потирая виски. — Прямой трансатлантический кабель. Немедленно.
— Но, сэр, без согласования с Госдепом... — начал было Артур Пендлтон, поправляя очки дрожащими пальцами.
— Соединяйте, Артур! — рявкнул Фредди, ударив ладонью по столу так, что подпрыгнула ониксовая чернильница. — Я беру всю ответственность на себя! И оставьте меня одного! Все! Включая полковника Пибоди!
Когда за последним из генералов захлопнулась тяжелая дубовая дверь, в кабинете наступила мертвая тишина. Ровно через четыре минуты на столе зажужжал специальный телефонный аппарат с массивной черной трубкой. На другом конце провода, за пять тысяч миль, сквозь треск подводного кабеля и шум атлантических волн раздался густой, хрипловатый голос:
— Алло! Москва слушает! Говорит Первый секретарь! Кто там у аппарата в Вашингтоне?
Фредди выпрямился, расправил плечи нового фрака, напустил на себя самый величественный министерский тон и заговорил по бумажке, которую весь вечер сочинял сам — без всяких любовных романов, строго по статьям из энциклопедии «Британника»:
— Господин Председатель Совета Министров! Правительство Соединенных Штатов Америки выражает глубочайшую озабоченность в связи с нарушением геополитического баланса в западном полушарии и настоятельно требует немедленного вывода наступательных вооружений с территории республики Куба под угрозой...
На другом конце провода раздалось громкое, презрительное фырканье.
— Тьфу ты, черт! — рявкнула трубка так, что у Фредди зазвенело в ухе. — Опять за рыбу деньги! Я думал, там и вправду живой человек сидит, который про кукурузу и пломбир писал, а там опять этот ваш зануда в крахмальном воротничке! Слушай меня, «геополитический баланс»! Если вы завтра сунете нос на Кубу — мы вам такую кузькину мать покажем, что у вас в Вашингтоне все ваши небоскребы посыплются! Через пять минут кладу трубку, если не начнешь говорить по-человечески!
В трубке послышалось тяжелое, сердитое сопение.
У Фредди похолодели ладони. Весь его государственный апломб слетел за секунду, как позолота с дешевой пуговицы. Он понял, что проиграл: перед ним на проводе сидел не сенатор Клей, которого можно напугать рецептом соленых огурцов, а упрямый мужик, который не терпит фальши и казенного вранья.
Фредди зажал микрофон ладонью, вскочил с кресла, распахнул дверь в приемную и крикнул осипшим, совсем не президентским голосом:
— Арчи! Пибоди, черт тебя дери! Беги в стенографическое бюро! Найди Мэри-Энн! Скажи ей... скажи ей, что фрак жмет в подмышках, а я полный идиот! Тащи ее сюда бегом, иначе через пять минут нас всех испарят!

Через две минуты дверь распахнулась, и в Овальный кабинет вбежала Мэри-Энн — растрепанная, в одном расстегнутом кардигане поверх ночной блузки, с карандашом за ухом. За ней, задыхаясь и держась за левый бок, ввалился Арчи Пибоди.
Мэри-Энн бросила быстрый взгляд на белое, растерянное лицо Фредди, на зажатую в его руке черную трубку, из которой доносилось грозное ворчание из Кремля, и без лишних слов шагнула к столу.
— Сними этот дурацкий фрак, Фредди, — тихо и твердо сказала она, расстегивая ему верхнюю пуговицу. — Ты в нем задыхаешься. Говори с ним не как президент Америки. Говори с ним так, как твой отец говорил с бакалейщиком в Лоуренсе, когда в кармане не было ни цента. Вспомни главный закон кинотеатра «Одеон»!
Фредди сбросил тесный фрак прямо на ковер, глубоко вздохнул, ослабил узел галстука — и вдруг на его лице снова появилась та самая теплая, озорная, чуть виноватая улыбка бродяги и комбинатора. Он прижал трубку к уху и заговорил совершенно другим голосом — мягким, доверительным, как говорят два старых соседа через забор, когда жены ушли спать:
— Простите ради бога, господин Председатель. Это я просто по протоколу обязан был сперва эту скучную бумажку зачитать — у нас тут, знаете ли, адмиралы за дверью стоят, уши греют. А теперь давайте без галстуков и по-честному.
На другом конце провода сопение прекратилось.
— Ну-ну, — с интересом хмыкнул Первый секретарь. — Вот это уже другой разговор. Валяй без галстуков, товарищ координатор. Только учти: ракетами я просто так не торгую. Мне перед своими маршалами и перед Фиделем лицо сохранить надо.
— А кто же говорит о том, чтобы терять лицо?! — воскликнул Фредди, подмигнув Мэри-Энн. — Упаси Господь! Я сам всю жизнь только тем и занимаюсь, что лицо сохраняю при пустых карманах! Послушайте меня внимательно: у нас в Америке сейчас страшный кризис перепроизводства кукурузы и мороженого. Девать некуда, хоть в океан выливай! А у вас на Кубе стоят эти ваши длинные железные трубы, которые, положа руку на сердце, ни вам, ни Фиделю на черта не нужны — только лишний расход керосина и нервов.
— Допустим, — настороженно протянул голос из Москвы. — И что ты предлагаешь?
— Я предлагаю великую историческую сделку! — вдохновенно заговорил Фредди, расхаживая с длинным шнуром трубки по ковру. — Вы тихо, без шума грузите свои трубы обратно на пароходы и везете домой. А мы завтра же утром объявляем на весь мир, что Советский Союз одержал блестящую победу в мирном соревновании, и в знак глубокого уважения к вашей кукурузной программе дарим вам тысячу новейших комбайнов из штата Айова, десять вагонов элитных семян и наш главный государственный секрет — рецепт настоящего сливочного пломбира с ванилью!
В трубке на несколько секунд повисла тишина, а затем раздался знакомый хриплый смешок:
— Ишь ты, жук какой... Тысячу комбайнов, говоришь? И семена из Айовы? А как же ваши ракеты в Турции, а? У нас под самым брюхом в Измире ваши «Юпитеры» торчат! Они мне спать мешают!
Фредди на секунду замер и перевел взгляд на Арчи Пибоди, который застыл у камина с раскрытым ртом.
— С турецкими ракетами вопрос решен, — не моргнув глазом заявил Фредди. — Они у нас давно устарели, ржавчина пошла, краска облупилась. Мой главный аналитик, полковник Пибоди, еще вчера составил акт на их списание в металлолом! Через два месяца мы их тихо вывезем из Турции на переплавку, только вы об этом в газетах не трубите, чтобы наши генералы не расстраивались. Идет?
На другом конце провода долго молчали. Было слышно, как там чиркнула спичка и зашуршала бумага.
— Знаешь что, парень, — наконец произнес Первый секретарь с искренним уважением в голосе. — Не знаю, кто тебя там в Вашингтоне на это кресло посадил, но голову тебе Господь прикрутил правильную. Передай своим адмиралам, чтобы убирали свои корыта от Кубы. Завтра на рассвете наши пароходы начнут погрузку. А про комбайны и рецепт пломбира я тебе не забуду — проверю лично! Спокойной ночи, сосед.
В трубке раздались короткие гудки.
Фредди медленно опустил трубку на рычаг. В кабинете было так тихо, что слышно было, как за окном шумит осенний ветер в ветвях магнолии.
Мэри-Энн бросилась ему на шею, обняла так крепко, что захрустели косточки, и зашептала, смеясь и плача одновременно:
— Ты сделал это, Фредди... Ты действительно сделал это! Вы с Хрущевым только что спасли мир за тысячу комбайнов и стаканчик пломбира!
А из угла у камина раздался слабый, дрожащий голос Арчи Пибоди, который сполз на ковер и с ужасом глядел на собственный бухгалтерский блокнот:
— Фредди... я всё записал... Но как я теперь спишу в металлолом шестнадцать баллистических ракет в Турции?! На них же нет инвентарных номеров консервного завода!..


Глава 9. Призрак в смокинге и заговор молчания


Утро понедельника — последнее утро перед возвращением настоящего президента из госпиталя Уолтер-Рид — началось в Вашингтоне с колокольного звона и газетного безумия.
К семи утра данные ночной авиаразведки над островом Куба легли на стол Пентагона: советские техники в Сан-Кристобале спешно зачехляли ракеты, сворачивали стартовые столы и грузили тяжелые тягачи на сухогрузы. А в восемь ноль-ноль Джек «Пулемет» Макгуайр выпустил экстренный тираж «Вашингтон Пост» с аршинным заголовком на всю первую полосу: «МИР СПАСЕН! ТАИНСТВЕННЫЙ ГЕНИЙ БЕЛОГО ДОМА ЗАСТАВИЛ МОСКВУ ОТСТУПИТЬ БЕЗ ЕДИНОГО ВЫСТРЕЛА!»
К девяти утра у чугунной ограды Белого дома толпились тысячи ликующих горожан с флажками, оркестр морской пехоты грянул «Звездно-полосатый флаг», а Артур Пендлтон, рыдая от счастья, раздавал в коридоре Западного крыла конфеты секретаршам и шептал, что после такого триумфа Фредди Демаре поставят конный памятник прямо напротив мемориала Линкольна.
Но ровно в десять утра в Овальный кабинет без стука ворвалась гроза.
Двери распахнулись с таким треском, будто их вышибли тараном, и в комнату ввалился багровый от ярости сенатор Брэдфорд Клей. За его спиной, прижимая к распухшему носу клетчатый платок и сжимая в руке свежий ордер на арест с гербовой печатью, семенил простуженный инспектор Барнаби Клегг, а замыкали процессию два дюжих федеральных маршала с наручниками на поясах.
— Вот он, господа! — загремел сенатор Клей, тыча толстым пальцем в сторону Фредди, который в этот момент в своем старом четырехдолларовом костюме спокойно допивал утренний кофе (сшитый на заказ фрак он еще ночью засунул в самый дальний ящик шкафа). — Вот ваш «спаситель нации»! Обыкновенный жулик и рецидивист! Инспектор Клегг сегодня утром получил из Техаса и Нью-Йорка подтверждение по отпечаткам пальцев! Никакого «специального координатора» не существует! Это беглый мошенник Фердинанд Демара, укравший трактор у монахов в Кентукки и сбежавший из-под следствия в Хантсвилле!
В углу у камина Арчибальд Пибоди тихо пискнул, выронил из рук опись турецких ракет и попытался спрятаться за мраморный бюст Бенджамина Франклина.
Артур Пендлтон, стоявший у окна с кипой поздравительных телеграмм, замер, как статуя, и медленно снял очки.
— Ч-что за бред вы несете, сенатор? — пролепетал заместитель главы аппарата. — Какие отпечатки пальцев?! Этот человек только что предотвратил термоядерную войну! Его через полчаса ждет вся пресса Вашингтона!
— А мне плевать на вашу прессу, Пендлтон! — рявкнул Клей, которому срыв военных заказов в Техасе уже стоил четырех миллионов долларов упущенной прибыли. — Инспектор, предъявите ордер! Именем закона Соединенных Штатов этот самозванец арестован за узурпацию государственной власти и подделку документов!
Инспектор Клегг шмыгнул носом, расправил грудь и торжественно шагнул к президентскому столу, протягивая бумагу с синей печатью:
— Фердинанд Уолдо Демара, вы арестованы... Апчхи! Будьте любезны протянуть руки для...
И тут в приоткрытую дверь Овального кабинета сперва просунулась потертая, но до зеркального блеска начищенная трость с серебряным набалдашником, а следом неторопливой, величественной походкой патриция вошел пожилой джентльмен в старом, слегка лоснящемся на локтях черном смокинге, котелке и лаковых штиблетах.
— Позвольте, господа! — с благородным достоинством произнес вошедший, оглядывая застывших маршалов, сенатора и инспектора так, словно застал их за кражей серебряных ложек в фойе кинотеатра «Одеон». — Что за неуместный шум в рабочем кабинете моего сына? Я только что прибыл утренним экспрессом из Массачусетса — между прочим, по литерному билету первого класса, выписанному начальником станции в Лоуренсе за счет казны Соединенных Штатов, — и надеялся застать здесь государственную тишину!
Фредди замер с кофейной чашкой в руке, и на его лице впервые за всю неделю проступило растерянное, по-мальчишески виноватое выражение.
— Папа?.. — тихо выдохнул он. — Как ты... зачем ты приехал?
— Мать велела проверить, надел ли ты шерстяную жилетку, Фердинанд, — степенно ответил Фердинанд-старший, опираясь на трость и с легким презрением покосившись на багрового сенатора Клея. — А заодно я решил лично убедиться, что ты не горбишься перед фотографами. Судя по вчерашней кинохронике, осанку ты держишь сносно, хотя лацканы у твоего пиджака могли бы сидеть и поаккуратнее.
— Кто еще такой?! — взревел сенатор Клей, чувствуя, что его триумфальный арест стремительно превращается в балаган. — Маршалы, чего вы стоите?! Надевайте наручники на обоих!
Маршалы уже сделали шаг вперед, как вдруг вперед выступил Артур Пендлтон. За три минуты молчания в голове у старого аппаратчика пронеслась вся история Америки — от Джорджа Вашингтона до утренних котировок на Нью-Йоркской бирже, которые после отвода советских ракет взлетели вверх на сорок пунктов. Пендлтон посмотрел на восторженные телеграммы губернаторов, на утреннюю «Вашингтон Пост», на почетного папашу в потертом смокинге и, наконец, на ордер в руках простуженного сыщика.
Лицо заместителя главы аппарата обрело каменную твердость римского сенатора.
— Стоять, маршалы! — звонко, на весь кабинет скомандовал Пендлтон, выхватывая ордер из рук остолбеневшего инспектора Клегга. — Сенатор Клей, вы в своем уме?! Вы хотите прямо сейчас, под объективами ста кинокамер на лужайке Белого дома, объявить всему миру, что Советский Союз переиграл не президент США, а беглый послушник из Кентукки без аттестата о среднем образовании?! Да через десять минут после такого заявления доллар рухнет до цены оберточной бумаги, а вашу партию на ближайших выборах вынесут из Капитолия вперед ногами!
Сенатор Клей открыл рот, захлопнул его, перевел взгляд на счастливого Фердинанда-старшего, который одобрительно кивал головой и постукивал тростью по паркету, и вдруг понял: Пендлтон прав. Скандал такого масштаба похоронит их всех под обломками Белого дома.
— Но... но он же мошенник! — слабо пискнул инспектор Клегг. — У меня в Бруклине его отпечатки пальцев!
— Теперь у вас в Бруклине ничего нет, инспектор, — ледяным тоном отрезал Пендлтон. И на глазах у онемевших присутствующих заместитель главы аппарата разорвал ордер на арест на четыре ровные части, сунул клочки в рот, тщательно прожевал и проглотил, запив остатками остывшего кофе Фредди. — Это была сверхсекретная операция Белого дома под кодовым названием «Двойное зеркало». Всякий, кто произнесет вслух фамилию Демара, отправится в федеральную тюрьму за разглашение государственной тайны! Сенатор Клей, советую вам прямо сейчас выйти к прессе и похвалить мудрую политику администрации — иначе полковник Пибоди...
При упоминании своего имени Арчи в углу у камина судорожно икнул и погрозил сенатору бухгалтерским блокнотом.
— ...немедленно передаст в налоговое управление материалы по вашим панамским счетам! — закончил Пендлтон.
Сенатор Клей побледнел так стремительно, что его лицо снова слилось с белым полотняным костюмом, неуклюже поклонился Фредди, буркнул: «Честь имею, господин координатор» — и пулей вылетел за дверь, увлекая за собой растерянных маршалов и окончательно сбитого с толку инспектора Клегга, который на пороге только и смог выговорить: «Так я и знал, что это операция „Двойное зеркало“...»

Когда за незваными гостями закрылась дверь, Артур Пендлтон рухнул в кресло у стены, вытер лоб платком и с мольбой посмотрел на Фредди:
— Сэр... завтра утром из госпиталя возвращается настоящий президент. Но мы с начальниками штабов уже посовещались... Не уходите, ради бога! Останьтесь при Белом доме тайным советником по особым кризисам! Мы выпишем вам любые документы, любой оклад, пожизненную пенсию и отдельный кабинет без сквозняков!
Фредди посмотрел на растерянного чиновника, затем перевел взгляд на своего отца. Фердинанд-старший стоял посреди Овального кабинета, гордо расправив плечи в потертом смокинге, и в его глазах блестели слезы тихой, бесконечной гордости.
— Ну что ж, сынок, — негромко сказал старик, подходя к столу и бережно поглаживая зеленое сукно. — Должен признать: ты переплюнул даже мою ревизию пожарных гидрантов в тридцать втором году. Кресло здесь действительно удобное. Жаль только, что засиживаться в нем опасно для здоровья.
— Ты как всегда прав, папа, — мягко улыбнулся Фредди. — Вакуум заполнен, мир спасен, а дальше начнется скучная бухгалтерия. А бухгалтерию я оставляю профессионалам.
Он повернулся к Пендлтону, поправил серебряную заколку на галстуке и торжественно произнес:
— Передайте президенту, мистер Пендлтон, что я принимаю ваше предложение... но с одним условием. Мне необходимо три дня на подготовку секретного доклада в полной тишине. Так что до четверга меня не беспокоить, в бункер не спускаться и прессе объявить, что я отбыл на закрытую рыбалку в Канаду.
— Святая идея, сэр! — просиял Пендлтон. — Ни одна живая душа не сунется в подвал до четверга!


Глава 10. Билет в один конец


В понедельник вечером, когда над Вашингтоном опустились густые синие сумерки и первые звезды зажглись над остроконечным шпилем монумента Вашингтона, в Белом доме царила праздничная, умиротворенная суета. Горничные натирали до зеркального блеска медные ручки дверей, садовники подрезали кусты в Розовом саду, а Артур Пендлтон лично проверял, ровно ли лежат карандаши на президентском столе к завтрашнему утреннему возвращению законного хозяина из госпиталя Уолтер-Рид.
Никто из них не знал, что тремя этажами ниже, в железобетонном чреве атомного убежища, шли последние сборы самой блестящей и самой нелепой администрации в истории Соединенных Штатов.
Арчибальд Пибоди стоял на коленях перед раскрытым фибровым чемоданчиком и с аптекарской тщательностью укладывал туда две казенные фланелевые пижамы, початую банку содовых таблеток, толстый том налогового кодекса и небольшой, но увесистый чугунный дырокол с тисненым гербом Соединенных Штатов Америки, который он за полчаса до этого тихо унес из приемной.
— Арчи, ради всего святого, выложи ты этот дырокол, — тихо засмеялся Фредди, снимая с вешалки свой старый, купленный за четыре доллара темно-синий пиджак и с удовольствием разминая плечи. — Он же весит пять фунтов! У тебя от него в автобусе до Монреаля снова разыграется радикулит!
— Не выложу, Фредди, — с неожиданной твердостью ответил бывший счетовод, бережно заворачивая дырокол в полотенце. — Я, может, на этом каторжном посту за десять дней десять лет жизни потерял! У меня от слова «Куба» до сих пор левый глаз дергается! Пусть хоть что-то останется внукам в память о том, как их дедушка спас человечество от водородного гриба и списал шестнадцать ракет в Турции!
В дверь бункера тихо, условным стуком — три коротких и один длинный — постучали. Фредди откинул засов, и в подвал скользнула Мэри-Энн. Она была в легком светлом плаще, с небольшим дорожным саквояжем в руке и той самой сияющей, озорной улыбкой, по которой Фредди так истосковался за последние дни.
— Коридор чист, господин президент, — шепнула она, подходя к нему и поправляя узел его галстука. — Охрана у западных ворот пьет кофе с пончиками, а Пендлтон заперся в приемной и пишет речь о «нерушимой преемственности власти». Кстати, я уволилась из стенографического бюро по собственному желанию — написала, что уезжаю ухаживать за больным дядюшкой в Канаду.
— А как же мой отец? — с легкой тревогой спросил Фредди. — Не потеряется он в этом городе?
— Твой папа? Потеряется?! — фыркнула Мэри-Энн. — Час назад я видела его в фойе отеля «Уиллард». Он сидел в окружении трех сенаторов, пил бесплатный коньяк за счет казны и рассказывал им, как в тридцать втором году лично консультировал Рузвельта по выходу из Великой депрессии. Утром он уедет в Лоуренс первым классом с тремя коробками гаванских сигар, которые ему подарил напуганный сенатор Клей.
Фредди расхохотался, обнял Мэри-Энн за плечи и на секунду замер, оглядывая серые бетонные стены подвала, ставшего им домом на эти безумные десять дней.
— Ну что, друзья мои, — тихо сказал он, — пора сдать смену. Подождите меня у служебного выхода в сад. Мне нужно заглянуть наверх на одну минуту — оставить нашему преемнику небольшую памятку, чтобы он снова не устроил сквозняк.

Овальный кабинет в этот поздний час был пуст и погружен в мягкий полумрак. Только зеленая настольная лампа освещала широкий дубовый стол и портрет Джорджа Вашингтона на стене, который, как показалось Фредди, смотрел на него сегодня с легким, едва заметным одобрением.
Фредди неторопливо подошел к столу, в последний раз провел ладонью по зеленому сукну и сел в кожаное кресло. Он достал из внутреннего кармана пиджака толстый том энциклопедии «Британника» на букву «К», аккуратно положил его на середину стола, сверху поставил свои до зеркального блеска начищенные лаковые штиблеты (сам он переобулся в старые разношенные туфли, в которых удобнее бегать от шерифов), взял лист плотной президентской бумаги с золотым тиснением и размашистым, красивым почерком написал всего три строчки:
«Дорогой коллега!
Управлять сверхдержавой не сложнее, чем резать аппендицит в открытом море. Главное — мыть руки перед операцией, не бояться пустых кресел, держать в буфете запас теплого молока с медом и никогда не верить собственным газетам.
Заседание продолжается, господа присяжные заседатели, но уже без меня.
Ваш И. О.»

Он положил записку под тяжелую чернильницу из оникса, поднялся, на прощание подмигнул Джорджу Вашингтону и легкой, неслышной походкой вышел из кабинета.

Через десять минут трое человек — грузный мужчина с лицом добродушного пастора, хрупкая темноволосая женщина с саквояжем и невысокий человечек в твидовом костюме, бережно прижимавший к груди тяжелый чемоданчик с государственным дыроколом, — тихо вышли через калиточку служебного двора Белого дома на темную, пахнущую опавшими листьями улицу.
На углу Пенсильвания-авеню, у газетного киоска, Джек «Пулемет» Макгуайр скупал свежий ночной выпуск «Вашингтон Пост» с огромным портретом загадочного «специального координатора» на первой полосе.
Фредди на секунду остановился под уличным фонарем, приподнял шляпу в сторону киоска, подхватил под руку Мэри-Энн, другой рукой похлопал по плечу сияющего Арчи Пибоди — и все трое неспешно зашагали в сторону автовокзала, где их уже ждал ночной экспресс на север.
Впереди лежала огромная, доверчивая Америка, полная пустых кресел, напыщенных чиновников и чистых бланков с гербовыми печатями, а это значило, что у великого комбинатора впереди было еще очень много работы.

Эпилог


Весна 1960 года выдалась в Америке на редкость тихой и урожайной. Газеты больше не пугали читателей водородными грибами, школьники забыли, как залезать под парты по команде «Пригнись и накройся», а в далекой Сибири советские колхозники с изумлением осваивали тысячу новеньких блестящих комбайнов из штата Айова, запивая обед настоящим ванильным пломбиром, приготовленным по «секретному межгосударственному рецепту».
Настоящий президент Соединенных Штатов благополучно вернулся из госпиталя, досидел свой срок без лишних потрясений и до самой старости удивлял врачей тем, что перед каждым важным совещанием с генералами требовал принести ему стакан теплого молока с цветочным медом. В закрытом же архиве Белого дома, под семью замками и грифом «Совершенно секретно», хранился единственный фотопортрет, сделанный корреспондентом «Вашингтон Пост» в октябре пятьдесят девятого: на нем был запечатлен добродушный мужчина в четырехдолларовом пиджаке и загадочная твидовая спина контуженного полковника. Говорят, Артур Пендлтон, дослужившийся впоследствии до седых волос, перед каждым бюджетным голосованием в Сенате тайком заходил в архив, поправлял очки и шептал портрету: «Не оставь, координатор!»
Инспектор Барнаби Клегг наконец вылечил свой хронический гайморит, получил долгожданное повышение и всю оставшуюся жизнь рассказывал внукам шепотом, заперев двери на засов, что лично участвовал в величайшей тайной операции двадцатого века под кодовым названием «Двойное зеркало» — правда, детали операции назвать не мог, потому что дал подписку о неразглашении самому Папе Римскому.
А в маленьком, сонном городке на берегу озера в штате Мэн, в белом деревянном домике с резным крыльцом, пахло свежей выпечкой, сиренью и спокойствием.
Арчибальд Пибоди наконец осуществил заветную мечту своей жизни: он купил сорок племенных кроликов, перестал пить содовые таблетки от изжоги и открыл крошечную контору по ведению бухгалтерии для местных лесопилок. На самом почетном месте его дубового стола, словно памятник минувшим бурям, возвышался тяжелый чугунный дырокол с тисненым гербом Соединенных Штатов Америки. По вечерам Арчи с важным видом пробивал им квитанции на сено, а заезжим фермерам туманно намекал, что в свое время «закрывал сметы и покрупнее — вплоть до турецкого направления».
В соседнем доме жили Фердинанд и Мэри-Энн — на этот раз обвенчанные по самому настоящему свидетельству о браке, выписанному приходским священником без единой помарки. Фредди честно пытался вести жизнь добропорядочного обывателя: стриг газон, чинил забор и по воскресеньям ходил с женой в кино, где перед началом сеанса крутили кинохронику о небывалом расцвете американской экономики.
Но однажды ясным майским утром, сидя на веранде за чашкой кофе, Фредди развернул свежий номер местной газеты и пробежал глазами крошечную заметку на третьей полосе: «В связи с внезапным отъездом главного инженера в Чикаго строительство нового моста через реку Кеннебек временно приостановлено. Муниципалитет ищет специалиста с опытом крупных государственных проектов...»
Фредди медленно опустил газету. На его круглом, младенчески ясном лице вдруг проступили две знакомые смешные ямочки, а в глазах зажегся тот самый неукротимый, озорной огонек, который не могли потушить ни техасские шерифы, ни адмиралы Пентагона.
Мэри-Энн, сидевшая напротив с вязанием в руках, перехватила этот взгляд, тяжело вздохнула и покачала головой:
— Только не говори мне, Фердинанд, что ты собрался строить мост через Кеннебек. Ты же не отличишь бетонную сваю от телеграфного столба!
— Кнопка, душа моя, — проникновенно произнес Фредди, поправляя невидимую заколку на воротничке фланелевой рубашки, — разве дело в сваях? В городе образовался вакуум власти! А мы с Арчи не имеем морального права оставлять честных налогоплательщиков без переправы. Кстати, ты не видела мою синюю папку с золотым орлом?
И где-то за забором, словно почуяв недоброе, жалобно икнул среди кроличьих клеток Арчибальд Пибоди.

Конец.