Торжество в Риме

Наступившее весеннее утро выдалось капризным. Только что выглянувшее солнце спряталось за тучи, которые начали стремительно темнеть. Несмотря на причуды погоды, на улицах Вечного города поднялось оживленное движение: людской поток неудержимо тянулся к собору Святого Петра. Галдящими пассажирами заполнялись фиакры, омнибусы и трамваи, которые с завидной регулярностью подходили к остановкам, забирая  римлян и приезжих гостей.
На мосту Святого Ангела было людно как никогда. В одном потоке шли разномастные группы священников, монахов и монахинь различных орденов. Среди этой огромной толпы суетились многочисленные иностранцы, спешившие занять лучшие места, чтобы увидеть папу Льва XIII. Каждый прижимал к груди, прятал в кармане или крепко сжимал в кулаке заветный билет-пропуск. Разные цвета этих карточек позволяли швейцарским гвардейцам безошибочно распределять гостей по нужным входам.
Мимо спешащих пешеходов тянулись бесконечные ряды экипажей. Внутри восседали дамы, одетые во все черное, как того требовал строгий этикет ватиканских церемоний, с легкими кружевными накидками на темноволосых головках. Кое-где мелькали черные фраки пожилых мужчин, сшитые когда-то ныне забытыми мэтрами римского портняжного искусства. Верхом гарцевали военные в мундирах разных держав. Запряженный цугом, проследовал парадный экипаж князя Массимо — с лакеями в старинных напудренных париках и нежно-голубых ливреях ушедшего столетия. Вся эта пестрая река людей и экипажей стекалась к собору, предвкушая незабываемое зрелище, сохранившее пышность былых эпох — идеальную ширму для тех, кто пришел сюда вовсе не за папским благословением.
А в это время у широко раскрытых дверей базилики колыхалось людское море, и оно всё прибывало и прибывало. Казалось, от этого напора не устоят ни массивное железо створок, ни кованые решетки. Но это только казалось. Многовековая привычка римлян к пышным зрелищам выработала в них выдержку, достойную уважения. Нигде не было видно ни малейшей толкотни, ни пошлого желания протиснуться вперед. Люди двигались размеренно, терпеливо ожидая своей очереди. У самого входа швейцарская охрана и распорядители во фраках тщательно проверяли билеты.
Наконец пробило десять часов утра, и церемония началась. Огромный собор был полон до отказа. Вокруг главного алтаря, прямо над гробницей апостола Петра, возвышались трибуны для привилегированной публики с особыми пропусками. Ближе всех к алтарю располагалась ложа для королевских особ. Здесь уже заняли свои места и вполголоса беседовали шведская принцесса Маргарита и норвежская принцесса Мод. Великолепная рассказчица, Маргарита с увлечением делилась какой-то историей с юной Мод, а та внимательно слушала и изредка согласно кивала.
Чуть поодаль высокий, слегка сутулый принц Максимилиан Баденский, не обращая ни малейшего внимания на оживленных дам, украдкой зевал, прикрывая пухлой ладонью рот. Сидевший рядом с ним князь Лихтенштейна Иоганн близоруко щурился, глядя на скучающего соседа, и явно собирался бросить ему пару слов. Но, видимо передумав, лишь едва заметно махнул рукой и отвернулся к алтарю. На следующих ярко…украшенных трибунах восседало держащееся обособленно семейство Печчи — родня папы Льва XIII. Среди многочисленных представителей этого клана выделялся худощавый черноволосый племянник, в глазах которого внимательный наблюдатель без труда уловил бы неприкрытую иронию. Как поговаривали досужие сплетники, сколь бы скептически он ни относился к делам веры, ума ему хватило с лихвой: он устроил в родовом дворце в Карпинето нечто вроде музея. Двери этого собрания были гостеприимно распахнуты для благочестивых паломников и любознательных туристов, которые охотно жертвовали кругленькие суммы на поддержание фамильного гнезда понтифика. И уж этими-то средствами любимый племянник распоряжался самолично.
 Присмотримся, однако, и к другим знатным гостям. Здесь собрался весь цвет римской аристократии, блестящий дипломатический корпус, князь Маркантонио Колонна и, конечно же, кавалеры Мальтийского ордена в своих великолепных парадных мундирах с белым мальтийским крестом на груди.
 Остальная многотысячная толпа заполнила всё огромное пространство базилики. Всё, за что только можно было ухватиться, оказалось унизано людьми: карнизы массивных колонн, бронзовые решетки капелл, исповедальни и даже выступающие из толщины стен мраморные статуи — всё это оккупировали цепкие руки и ноги молодых семинаристов и проворных уличных мальчишек. Кого здесь только не было: внизу вполголоса переговаривались крестьяне в пестрых национальных костюмах из самых дальних уголков Италии.
Только сегодня и только здесь высокий, поджарый, седовласый корсиканец в плоской фетровой шляпе и накинутом на плечи плаще с капюшоном делал вид, что с интересом слушает своего собеседника — упитанного, с добродушными глазами жителя Южной Италии, которого легко выдавал длинный вязаный красный колпак со свисающей набок кисточкой.
Недалеко от разношерстной группы крестьян пестрой толпой стояли, знакомились и обменивались первыми впечатлениями священники и семинаристы в сутанах разных орденов. Среди них особенно эффектно выделялись ярко-красные рясы воспитанников и отцов немецкой коллегии иезуитов — Collegium Germanicum. Именно в этом алом пятне две пары зорких глаз выхватили высокого, болезненно худого священника, который украдкой кого-то высматривал усталым, но цепким взглядом.
Двое наблюдателей переглянулись, и один почти беззвучно, вопросительно выдохнул:
— Он?
— Он! — коротко подтвердил старший.
Но этого мимолетного обмена взглядами высокому иезуиту хватило. Он мгновенно засек соглядатаев, принял решение и ловко растворился в плотной толпе, словно капля воды, упавшая на раскаленный песок пустыни.— Да! — гордо бросил горец и демонстративно отвернулся. Большего общения, в его понимании, жандармы не заслуживали.
Услышав короткий ответ горца, старший жандарм лишь скрипнул зубами — он ничего и никогда не забывал.
В этот момент началась торжественная церемония — путь процессии прокладывали папские жандармы, попутно выводя из зала намертво зажатых в толпе соглядатаев.
Вот, наконец, на балконе верхней галереи, прямо над входом в базилику, выстроились папские трубачи. Послышался протяжный, торжественный звук их серебряных труб, возвестивший о скором появлении понтифика. В толпе тут же раздался радостный выкрик:
— Трубы! Теперь недолго ждать!
Прошло еще пару минут, и показалось начало пышной процессии — красочная группа духовенства с высоким процессионным крестом впереди. Увидев крест, огромная толпа мгновенно ожила. Забыв об усталости и тесноте, люди загудели, словно бушующее в непогоду море. Тысячи пар возбужденных глаз устремились на боковую капеллу, из-за тяжелой красной портьеры которой в любую секунду должна была появиться фигура папы.
И только две пары глаз в этот миг не пылали религиозным восторгом и экзальтированным ожиданием. Это были худой священник-иезуит и крепкий мужчина средних лет в мундире офицера итальянской армии.
— Рад вас видеть в здравии, дражайший Паве… — начал было шептать офицер стоящему рядом иезуиту.
— Цы-цы-цы! — тихо, сквозь зубы процикал тот.
Если бы в эту секунду кто-то оказался слишком близко, он бы с уверенностью решил, что священник просто выдувает из дырки в зубе застрявшие остатки пищи. Бросив мимолетный взгляд на иезуита, офицер негромко поправился:
— Отец Иоанн. Зачем такая срочность, что случилось?
Священник едва заметно кивнул и, глядя прямо перед собой, быстро прошептал:
— В вашем окружении «крот». Неделю назад он вернулся из Бадена, где был на водах. Вся остальная информация — через Аниту.
 Сказав это, священник словно растворился в людском потоке, оставив офицера одного — с каменным, равнодушным лицом, но глубоко встревоженными глазами.: А между тем за крестом потянулись папские служители в алых одеждах, за ними следовала вереница капелланов, следом шли консисторские адвокаты, почетные камергеры и длинный ряд прелатов с тонкими, поблекшими лицами.: Во второй раз раздался звонкий голос серебряных труб, и перед глазами замершей толпы, словно призрак, появилась белоснежная фигура папы.
 Он стоял во весь рост в своем роскошном носильном кресле под белыми страусовыми опахалами, в парадном облачении, и приветственно махал толпе. При виде понтифика тысячи глоток слились в единый оглушительный крик восторга:
— Да здравствует Папа!
По всему храму гремели человеческие голоса, и тысячи рук тянулись вверх: женщины размахивали белыми платочками, мужчины подбрасывали в воздух шляпы и шапки. Кругом слышались рыдания, благоговейные вздохи и шепот молитв. Под высокими сводами базилики стоял сплошной, нарастающий гул, сквозь который едва пробивались голос серебряных труб и торжественный звон колокола собора Святого Петра.
Выбраться из базилики сейчас было немыслимо. Огромная, ликующая толпа плотным кольцом сжимала итальянского офицера со всех сторон — она одновременно служила ему и непреодолимой преградой, и самой надежной защитой. Пока тысячи людей вокруг заходились в восторге, тянули руки к понтифику и роняли слезы умиления, никто не обращал ни малейшего внимания на застывшего в мундире человека. У него было достаточно времени, чтобы унять тревогу, спрятать ее за маской привычной военной выправки и прокрутить в голове услышанное: «Крот. Вернулся неделю назад из Бадена. Остальное — через Аниту».
Широким, плавным движением сильно дрожащей руки, приветливо улыбаясь, словно лаская взглядом паству, Папа благословлял людей. Его несли к главному алтарю, и носильное кресло мерно колыхалось в такт размеренному шагу слуг. Чуть поодаль за понтификом следовала гвардия, впервые за долгое время одетая в честь торжества в великолепные стальные латы эпохи Возрождения.
Наконец процессия завершилась. Папу из носильного кресла пересадили на трон, установленный у главного алтаря прямо над гробницей Святого Петра. Началась торжественная месса, которую служил один из кардиналов, в то время как остальные члены Священной коллегии заняли свои места вокруг престола.
То, что происходило у алтаря, было видно лишь избранной публике на ближайших трибунах. Основная же масса народа, теснившаяся в глубине огромного собора, не только ничего не видела, но и едва различала слова молитв. Поэтому вскоре почти никто уже не следил за ходом службы: люди вполголоса переговаривались, прогуливались, насколько позволяло свободное пространство, и оживленно делились впечатлениями о только что увиденной процессии.
Пытливый, острый ум отца Иоанна разглядел в этой суете шанс безопасно выбраться из собора на улицы города — и сама судьба тут же подбросила ему такую возможность. Одному из братьев-иезуитов, стоявшему неподалеку, от духоты и спертого воздуха действительно стало дурно: побледнев и обливаясь холодным потом, бедняга схватился за сердце и медленно осел на мраморный пол.
Отец Иоанн не растерялся ни на секунду.
— Лекаря! Бога ради, лекаря! — хорошо поставленным, звонким голосом тревожно воскликнул он.
На крик тут же поспешил один из дежурных папских врачей. И вскоре, в окружении швейцарских гвардейцев, расчищавших дорогу в плотной толпе, крепкие слуги уже несли на больших носилках с сиденьями виновато улыбающегося от неловкости больного, искренне заботливого на вид отца Иоанна и озабоченного папского лекаря, державшего собственный врачебный кабинет на одной из центральных улиц Рима.
 А в это время у главных дверей базилики, в плотном кольце наружного оцепления, уже дежурили выдворенные из собора соглядатаи. Понимая, что внутри им больше не появиться, они перекрыли единственный возможный путь отхода. В кармане старшего лежала тщательно свернутая, выполненная опытным художником карандашная зарисовка — портрет худощавого иезуита. Под рисунком четким, размашистым почерком красной тушью было выведено одно короткое слово: «Задержать!»: Первыми, взяв диковинные носилки в плотное каре, к выходу прошли папские гвардейцы. А из-за полуспущенных занавесок за напряженно вглядывавшимся в поток людей агентом молча наблюдал отец Иоанн, стараясь запомнить каждую черточку лица старшего соглядатая.
 Стоило процессии миновать оцепление и пересечь залитую утренним солнцем площадь Святого Петра, как торжественное безмолвие ватиканских сводов сменилось многоголосым, пестрым шумом живого Рима.
Едва носилки — или, вернее, закрытый портшез, в который их перегрузили у самой границы папских владений, — двинулись по узким улочкам района Борго в сторону Тибра, город обрушился на путников целым каскадом звуков и запахов. Здесь, в двух шагах от строгой роскоши Ватикана, кипела совсем другая жизнь. Скрипели по мощеной брусчатке деревянные колеса крестьянских повозок, груженных корзинами с артишоками и свежей зеленью; громко переругивались из-за дороги извозчики фиакров; звонко, с металлическим скрежетом, пролетал мимо новый электрический трамвай, распугивая стаи наглых римских голубей.
Из распахнутых дверей крошечных тратторий и кофейных лавок тянуло густым ароматом свежемолотого кофе, горячей выпечки и пряного табака. На углах улиц уличные разносчики нараспев выкрикивали утренние новости: «Мессаджеро! Трибуна! Последние известия о здоровье Святейшего Отца!» — и тут же, понизив голос, добавляли свежие политические сплетни. Над головами, словно разноцветные флаги, на натянутых между  стенами домов веревках полоскалось белье, а из темных подворотен с любопытством выглядывали чумазые мальчишки и старухи в черных платках.
Наконец носильщики свернули с шумной Виа дель Корсо в тихий, прохладный переулок, зажатый между двумя старинными палаццо. У массивной дубовой двери с начищенной до блеска медной табличкой «Доктор медицины и хирургии…» шествие остановилось.
Спустя минуту отец Иоанн уже переступал порог врачебного кабинета. Здесь царил совсем иной мир — мир полумрака, прохлады и благородной старины. Сквозь высокие стрельчатые окна с тяжелыми бархатными портьерами едва пробивался дневной свет. В воздухе тонко пахло карболкой, сушеными травами и старой кожей. Вдоль стен высились ореховые шкафы, заставленные пузатыми склянками, фарфоровыми аптекарскими банками с латинскими надписями и фолиантами в тисненых переплетах. В углу поблескивал никелированными частями новейший стерилизатор, соседствуя с античным мраморным бюстом Гиппократа.
Пока лекарь и слуги бережно укладывали пришедшего в себя монаха на кожаную кушетку и хлопотали вокруг него с нюхательной солью и стаканом воды, отец Иоанн незаметно подошел к высокому окну и сквозь щель в портьере бросил быстрый, цепкий взгляд на пустынный переулок внизу. Слежки не было…
Продолжение следует.


Рецензии