Похвальное слово Спиридону Тримифунтскому 1786

Название: «Слово похвальное во славу иже во святых отца нашего Спиридона чудотворца».

Автор: Александр Триболи Пиери, керкирянин (с острова Корфу).

Источник: греческое издание «Logos enk;miastikos eis doxan tou en hagiois patros h;m;n Spyrid;nos tou thaumatourgou» (Венеция, 1786, типография Николая Гликиса). Перевод выполнен с распознанного греческого текста (Kraken + CLLG-3, eScriptorium);

Жанр: похвальное слово (панегирик) святителю Спиридону Тримифунтскому, произнесённое, по всей видимости, на Корфу, где почивают его мощи.

Адресаты посвящения: преосвященнейшие архиепископы Евгений Вулгарис и Никифор Феотокис — «предшественник и преемник, Славянский и Херсонский». Им автор посвящает свой труд, прося снисхождения и молитв.

Структура:

Посвящение архиепископам Евгению и Никифору (с. 2–4).

Обращение «К читателям» (с. 5).

Основная часть — похвальное слово (с. 5–14).

Четверостишие в честь святой Феодоры Августы, восстановившей иконопочитание (её рака также находится на Корфу) (с. 14).

Разрешительная надпись падуанских реформаторов от 3 декабря 1786 г. (с. 15).

Содержание похвального слова:
Автор ставит целью доказать, что святитель Спиридон превзошёл всех святых в смирении, и потому Бог прославил его выше всех. В доказательство он приводит:

чудеса Спиридона (воскрешение мёртвой, остановка реки, наказание гордого певца, ниспослание дождя, прозорливость, превращение змеи в золото, исцеления, воскрешения);

его роль на I Вселенском Соборе в Никее (325 г.), где он один простым словом победил Ария, тогда как триста восемнадцать отцов не могли этого сделать;

чудо в Александрии, где по его молитве сокрушился идол, чего не могли добиться все святые;

чудо в Антиохии, где он исцелил царя Констанция, будучи неузнанным и подвергнувшись пощёчине от стражи, что явило его крайнее смирение;

нетление мощей Спиридона и их сохранность через века;

его посмертное заступничество за Корфу: избавление от голода, моровой язвы, нашествия агарян (турок).


Перевод размечен пометкой [требует проверки по скану] — место, восстановленное по смыслу из-за повреждения распознавания.

Текст содержит многочисленные ссылки на Священное Писание (Мф. 11:11; 16:18; 28:20; 18:20; Флп. 2:7–8; и др.) и на святоотеческие творения.

В конце приведены стихи в честь святой Феодоры, а также итальянское разрешение на печать.

Текст представляет собой яркий образец греческой церковной проповеди конца XVIII века, соединяющей панегирик святому с полемикой против католицизма (косвенно — через прославление православного святого) и с живым свидетельством о почитании святителя Спиридона на Корфу. Перевод может использоваться как источник по агиографии, гомилетике и истории греческой Церкви.


СЛОВО ПОХВАЛЬНОЕ СВЯТИТЕЛЮ СПИРИДОНУ ТРИМИФУНТСКОМУ
Перевод с греческого

Пометка [требует проверки по скану] означает место, где чтение
восстановлено по смыслу из-за повреждения распознавания.

СТРАНИЦ В ПЕРЕВОДЕ: 15 из 15

СТРАНИЦА 1 (перевод)

СЛОВО ПОХВАЛЬНОЕ
ВО СЛАВУ
ИЖЕ ВО СВЯТЫХ ОТЦА НАШЕГО
СПИРИДОНА
ЧУДОТВОРЦА,
СОСТАВЛЕННОЕ
АЛЕКСАНДРОМ ТРИБОЛИ ПИЕРИ,
КЕРКИРЯНИНОМ,
и при нём благополучно и с полным благоговением посвящённое
ПРЕОСВЯЩЕННЕЙШИМ В СВЯТИТЕЛЯХ
И
В УЧИТЕЛЯХ,
по всякой премудрости и учёности
превосходнейшим и именитым,
ВЛАДЫКАМ ВЛАДЫКАМ
ЕВГЕНИЮ БУЛГАРИСУ
И
НИКИФОРУ ФЕОТОКИСУ,
АРХИЕПИСКОПАМ,
предшественнику и преемнику,
СЛАВЯНСКОМУ И ХЕРСОНСКОМУ.
* * *
В ВЕНЕЦИИ, 1786.
У Николая Гликиса, уроженца Янин.
С разрешения властей.


СТРАНИЦА 2 (перевод)

ПРЕОСВЯЩЕННЕЙШИЕ И ПРЕМУДРЕЙШИЕ МУЖИ
И БЛАЖЕННЕЙШИЕ, ВСЕЧЕСТНЕЙШИЕ ОТЦЫ!

Велика моя вина. С тех пор как я подивился столь дивному и превосходному смирению великого нашего праотца Спиридона и, распространяясь о нём, восхвалил его как несравненное — такое, каким увидел его мир и какому подивился, — насколько…


СТРАНИЦА 3 (перевод)

…моих сил. Говоря об одной такой и столь великой добродетели, я, весь объятый изумлением и поражённый, так много размышлял о том, как бы не взять себе образца и примера, — но, совершенно забыв о ней, дошёл до такой дерзости, до такой смелости и, если можно так сказать, опрометчивости, какова эта смелость, с которой я, ради моей пользы, ободряя самого себя, дерзновенно решаюсь говорить и без всякой робости поднести двум великим и светозарным светилам — не говорю уже моего отечества, но и всего нашего рода — этот мой несовершеннейший плод моего невежества.

Велика, говорю я, моя вина. Но каким иным способом мог бы я ответить и воздать благодарность, которую я должен моим преосвященнейшим отцам, Евгению и Никифору? Они, при всём своём достоинстве, при всех своих многоразличных и многочисленных заботах и попечениях, находясь в отсутствии и вдали, сохраняют ко мне свою любовь, своё благоволение, своё сочувствие — как будто уже находятся здесь, дорогие мне и сердечные, — такими я их и знал.

Это мне слава, это мне честь, это мне похвала. И я, конечно, заслужил бы куда большее осуждение и порицание, если бы при столь великой вашей отеческой благости не подал миру никакого явного знака неблагодарности. Поэтому я предпочёл показаться скорее дерзким, чем неблагодарным. Когда предстоят два зла, лучше меньшее. Это мнение — давнее и всеми разумными принятое: с дерзновением, и с дерзновением гораздо большим, чем то, что известно мне и всем, благоговея перед вашей великой душой, вы, досточтимые последователи Иисуса, не отвергаете того, что по мере сил.


СТРАНИЦА 4 (перевод)

Я хотел бы иметь что-нибудь достойное вас. Но что когда-либо было достойного во мне? Мне не дано было ни плавности Демосфена, ни ясности Исократа, и даже этого недостаточно мне для исполнения моего долга, и оно несоразмерно вашей проницательности. И кто может изречь то, что издано вами во свет нашего рода, что блистает исключительным сиянием мудрости и светит всем? Никто, конечно. Часть этого — дар великой приязни и вашей любви — находится у меня, написанная вашей собственной рукой, и приводит меня в изумление. Дар, который сам служит мне защитой и оправданием, который в полной мере оправдывает и мою дерзость, и мою самонадеянность, который и сам делает меня достойным вашего снисхождения и сочувствия. Об этом я всей душой и сердцем прошу — удостоить меня, и тем более — вашей молитвы и благословения, чтобы Господь Бог, по молитвам вашим, святейшие святители, милостивый ко мне и в нынешнем страшном и тяжком веке, и в грядущем бесконечном веке скорбей, милосердный и сострадательный, избавил меня. Прося у вас об этом с трепетом и с трепетом лобызая ваши святые руки, с благоговением всегда преклоняюсь.

ВАШЕМУ ПРЕОСВЯЩЕНСТВУ
наименьший из всех,
смиренный и покорнейший раб
Александр Триболи Пиери.


СТРАНИЦА 5 (перевод)

К ЧИТАТЕЛЯМ

Дорогой и любезнейший читатель! Это моё нижайшее сочинение составлено не кем иным, как мною, и отдано в печать не ради чего иного, как только ради почитания и благоговения к великому моему и моего отечества покровителю Спиридону. Если найдёшь в нём что-либо достойное, воздай славу святителю, который, подобно тому как змею претворил в золото, так и моё невежество претворил в опытность. Если же оно несовершенно, попроси Его, как добрый человек, чтобы Он по благодати и благосклонности принял труд, исполненный по мере сил, и чтобы милосердием умилостивил Человеколюбца за меня и моих близких. Будь здоров.

ПАМЯТЬ ПРАВЕДНИКА С ПОХВАЛАМИ.

Плести, о преучёнейшие мужи, кому-либо похвалы и славословия, и притом со всем искусством языка, — в честь и память, в бессмертную славу и честь праведных — есть дело столь же необходимое и полезное, сколь необходима и полезна добродетель, которая, орошаемая похвалами, возрастает. Это дело столь правое, что его повелевает и само Божественное Писание: «Память праведника с похвалами». Это дело столь божественное и святое, что нередко и Сам Бог, как прекраснейше видно, и в Ветхом, и в Новом Завете совершал его божественным и небесным словом. Так пусть же никогда не служит оно к осуждению, и пусть не слышатся в некоторых праздничных речах те беспорядочные и неразборчивые преувеличения, которые…


СТРАНИЦА 6 (перевод)

…которые многие произносят и вместо изумления во славу прославляемого святого возбуждают против самого оратора обвинение и смех.

Многие, желая похвальным и красноречивейшим словом возвеличить и прославить какого-нибудь героя святости, нимало не стесняются умалять остальных: они стараются, изыскивая всякий способ и всякое искусство, показать его преимущественно исключительным и большим, чем все прочие.

И мало им, чтобы он весь сиял, излучал свет и сверкал среди светоносных лучей своей святости; желая возвести его к вершине совершенства и поставить на такую высоту, они низвергают остальных, так сказать, в подножие.

Дело, конечно, нелепое, дело неуместное, дело, по правде говоря, достойное всякого осуждения, — если только это делается незаслуженно и если добродетель святого не имеет по всей истине своего превосходства. Но когда святой в добродетельном облике своей жизни по Богу просиял более других и явился в мире несравненным, есть ли кто, кто заставил бы его умолкнуть? есть ли кто, кто скрыл бы величайшее и славнейшее преимущество его святости? есть ли кто, кто затенил бы светоноснейшие и яркие лучи его славы? Это было бы, конечно, в равной мере великой несообразностью, великой несправедливостью.

Я слышу, как Сам Иисус, хваля Иоанна, не только величайшим пророком его провозглашает, но и с дерзновением громогласно возвещает всем (а): «Не восстал между рождёнными жёнами больший Иоанна Крестителя».

И если так — а вы слышали это не раз, — то как же мне сегодня не подражать столь великому образцу и, как панегирист великого нашего заступника Спиридона, не возгласить славнейшее его величие — то, что выделяет его и ставит несравненным среди всех остальных святых? Я, конечно, без всякой сдержанности хочу ныне громогласно возгласить это, с изумлением и восхищением, в исключительную честь и славу его, — пусть услышит каждый.

Да, да, мои слушатели, слушайте все и дивитесь. Спиридон в дивном облике своей святости — том, в котором он был образцом крайнего смиренномудрия, — оставляя, вещь странная, оставляя, говорю, всех святых позади, всех святых превзошёл. В такой и столь великой добродетели, которая столь прекрасна в очах Всевышнего, столь любезна, отрадна и приятна Ему, — в такой, говорю, и столь великой добродетели Спиридон процвёл, возвысился, просиял столь, столь стал дивен, что никто никогда не достиг его.

Кажется, — не отрицаю, — баснословием, преувеличением; нет, это не баснословие, не преувеличение. Это истина. Сомневаетесь? Внимайте, прошу вас, и вы увидите это явно, явно я вам это докажу.

Трудная задача — и откуда мне сегодня вывести смирение Спиридона, смирение крайнее, чрезмерное и несравненное? Из скромности его облика? Из убогости его одежд? Из его низких услуг, оказываемых странникам и путникам? Из его терпения и кротости? Конечно, за всё это и за другое подобное Спиридон достоин того, чтобы все его хвалили и дивились ему. Впрочем, иной скажет: низкий родом человек в счастье — всё это бахвальство, всё это важность, всё это выставка напоказ; так, думает он, — увы, обман! — прикроет и затенит он несовершенство и низость своего рода и своего прежнего состояния.

И Спиридон, из малого и ничтожного рода, и пастырь стада овец, возведённый не откуда-то ещё, а через дверь на славную ступень архиерейства, всегда имеет скромный облик, скромные одежды, ещё более скромные дела. Не странник ли, не путник ли? Кого он не нашёл — не только благодетелем и страннолюбцем, но и своим слугой и рабом. Иногда, возливая елей, помазывает им голову, а иногда прислуживает им за столом и…


СТРАНИЦА 7 (перевод)

…снова, преклоняя колено и голову перед ними, не отвращается омывать им ноги в образе раба. Этот облик, соблюдая его и вне дома, на дорогах и площадях, он нисколько не узнаётся по своему достоинству, но и от нищих, самых ничтожных и бедных, ничем не отличается.

Дела его — этого никто не может отрицать — насколько чужды образу Владыки, настолько дивны и необычайны. Но что же из этого? Можем ли мы, пожалуй, из них просто заключить о смирении Спиридона? Нет, никогда, конечно, слушатели мои. И сколько древних философов добровольно были нищими, добровольно жили в бедности и презрении в этом мире? И кто, увидев кого-нибудь из них, не сказал бы и не поклялся, что видит одушевлённый и живой образ уничижения? И при всём том — всё наоборот, слушатели мои. «Не судите по лицу», — вразумляет нас Иисус. Эти люди были одними, а иными казались в глазах людей. Так живя и так ведя себя, они ни на что иное не смотрели, как на похвалу и славу мира. Иной цели, иного намерения они не имели, как показать себя выше всех — выше, говорю, общих страстей, тех страстей, что владычествуют над остальными людьми, и таким образом быть исключительнее прочих; а это не что иное, как обвинение других.

И кто был более убогим и отверженным, чем стоики в мире? И кто был более гордым и более надменным, чем они? Они не только словами и сочинениями, но и жалким и униженным образом жизни — обвинители, и обвинители строжайшие, чтобы не сказать бичи, и суровые обличители суетности мира. И они не только добродетелью и мудростью, как многие из древних философов, превозносились, но ещё более — о суета сует! — ещё более были ослеплены гордостью. Они, как вы, весьма учёные, найдёте, они, говорю, и бесстрастием своим равны богам: равны Зевсу, равны и прочим богам, которых они почитают и которым поклоняются с особым служением.

Таковы убогие, слушатели мои; таковы отверженные. И кто, по одному только их жалкому, убогому и бесславному виду, стал бы судить о них так, а не счесть их самыми смиренными в мире? Но это обман суждения по виду: разве может кто-нибудь по внешнему — хотя бы и самому смиренному — образу жизни человека заключить о его смирении? Оно есть добродетель умная и всецело внутренняя, которая, скрываясь в душе, совершенно ускользает и от самых проницательных очей человеческих.

И если так, слушатели мои, откуда, откуда мне сегодня вывести смирение Спиридона? И смирение крайнее, чрезмерное и несравненное? Откуда? Из высоты, из славы, из несравненных величий Спиридона. Величественные, превышающие природу, дивные и необычайные, они не только ставят нашего заступника выше всякого подозрения, но и являют его смирение несравненным и совершенно очевидным.

Возвышается — нет, не здесь, на земле — никто, кроме одного смиренного: (а) «Унижающий себя возвысится». Слава и величия — нет, не для других они назначены, а только для смиренного. Его одного Бог возвышает, его одного прославляет, его одного здесь, на земле, величает. Столь истинно это, что как Самого единородного Своего Сына, Господа нашего Иисуса Христа, Он превыше возвысил и даровал Ему имя выше всякого имени, так и пред именем Его преклоняет всякое колено небесных, земных и преисподних. Не по чему иному, говорит Павел, как потому, что (а) «будучи найден как человек, Он уничижил Себя, быв послушным до смерти, и смерти крестной» (Флп. 2), — а это был величайший позор и самый постыдный вид смерти.

Теперь, если слава, высота и величия здесь, на земле, суть награды не для других, а только для смиренного, кто может когда-либо сомневаться, что Спиридон в смирении превзошёл всех святых, всех служителей Божиих? Если Бог, возвышающий смиренных, будучи праведным…


СТРАНИЦА 8 (перевод)

…и беспристрастным, возвысил его над другими, прежде всех прославил его в мире, — то нельзя не признать, что невозможно иначе познать и постичь скрытую где-либо добродетель, ни иным способом заключить о её величине, как по награде, которую в воздаяние Отец наш Небесный, видящий втайне, установил, подаёт и даёт явно. Нет, нет, не из чего иного, говорю, видна скрытая добродетель, как из награды. Соразмерно ей это воздаяние, ибо оно от Бога, божественно и беспристрастно; соразмерное, говорю, ей, оно показывает её вполне. Поэтому, если Бог, как всевидящий, праведный, беспристрастный Судия, возвысил, прославил, возвеличил здесь, на земле, Спиридона прежде всех святых, — нет никакого сомнения, что Спиридон смирился прежде всех.

Насколько сверхприродные его чудеса и необычайные дела прославили его и насколько сделали его дивным в мире — как может быть кто-нибудь, кому это не было бы известно? Они, конечно, это сделали, и изумился весь мир. Они явили его причастным не только божественного всемогущества, но и некоторых других непостижимых божественных совершенств.

И кто может когда-либо изобразить его владычную власть над всем видимым и невидимым творением? Кто — послушание и подчинение этого творения ему? Кто — сверхприродную силу, которой творил знамения и чудеса, поразившие всех, кто их видел? Он обращается к умершей во гробе, и умершая отвечает ему; и, узнав от неё желаемое, повелевает, как владыка жизни и смерти, чтобы она снова предалась сну смерти, — и она снова почила. Он, отправившись в путь, если достигнет реки, не ждёт переправы, но одним только словом сдерживает её стремление, обуздывает течение, и, как некогда Моисей Красное море, разделив его, пешим путником невредимо переходит её и продолжает свой путь. Он, чтобы смирить высокомерного, непослушного, надменного певца, одним молчанием совершенно лишает его гордого и заносчивого голоса: тот, онемев, падает к его ногам, чтобы… однако с прощением возвращается — да, но на пользу, кратким, скромным и смиреннейшим голосом. Он же трёхдневный дождь с неба на жаждущую землю низводит и, снова как бы будучи Владыкой и Господом стихий, множество и изобилие его чудесно удерживает.

Он видит далёкое и отсутствующее как присутствующее и возвещает о нём. Он предвидит будущее и верно о нём пророчествует. Он знает помышления и тайны сердец. Он не оставляет в неведении сокровенного, но видит его совершенно ясно. Он превращает змею в золото и снова это — в змею. Он даёт зрение слепым, очищает прокажённых, исправляет хромых. Он — что ещё выше? — Он и мёртвых оживотворяет, воскрешает и восставляет.

Есть ли величия светозарнее, величия славнее этих? Конечно нет. И при всём том эти и другие, которые я опускаю ради краткости, эти, говорю, дивные и необычайные дела — нет, не в них вся слава святителя. Они не выделяют его, а Бог пожелал его превознесённым, преславным и превыше всех возвышенным в мире. И поистине Он превыше возвысил его, выделил его, прославил его более прочих святых.

Восстают и против нечестивейшего Ария, который нечестиво и безумно отвергал единосущие Сына и Слова; восстают, говорю, против него триста восемнадцать богоносных Отцов, все святые и самые выдающиеся в Церкви Христовой. Они не пренебрегают, не упускают ни одного из тех духовных оружий, которые против ада вручил нам наш Иисус. Они постятся, как Ангелы, все сообща молятся и с горячайшими слезами умоляют о ниспослании свыше действеннейшей помощи против супостата. Затем с верой, с дерзновением и с открытым сердцем вступают в борьбу. Начинают речи, беседы и приводят доводы столь сильные и неопровержимые, сколь сильно и то, что источа…


СТРАНИЦА 9 (перевод)

…в защиту дела — божественное и непобедимое, всецело истинное Писание.

Но вещь странная: вижу, что и пост, молитва, вера, речи, беседы, доводы, божественное Писание — всё бессильно против противника, который силён в слове, во всём противостоит, всё побеждает и торжествует. Снова обращаются к молитве, снова припадают со слезами, умоляют Духа Святого, чтобы и Он содействовал, чтобы и Он стал союзником в великой борьбе. Новое изыскание, новое размышление, новое созерцание Писаний — бодрствуя всю ночь — они предпринимают. Новый свет, новые слова, новые доводы, разрушающие ложь и ересь, собирают. Так, снова вооружившись, они встречают врагов, спорят, снова беседуют, снова держат речи, но ничего не достигают, ничего не успевают, ничего не добиваются. Враг всегда оказывается сильнейшим, победителем и триумфатором.

Победитель ада, Царь Иисус, где Ты? Как так скоро Ты оставил возлюбленную Свою Церковь? Где же (а) «врата ада не одолеют её» (Мф. 16)? Где (б) «Я с вами во все дни до конца века» (Мф. 28)? Где (в) «где двое или трое собраны во имя Моё, там Я посреди них» (Мф. 18)? Как так скоро, говорю, Ты оставил возлюбленную Свою Церковь? И откуда, откуда ей надеяться на помощь? Откуда ждать спасения? И кто, кто может когда-либо освободить её от нависшей опасности, в которой она находится? Кто? Спиридон.

Его предпочёл Бог, его назначил, его избрал, его хочет видеть победителем и триумфатором. И вот он с дерзновением, с непоколебимой верой и свободой речи встаёт, разрешает узы богодвижимого языка и одним простейшим изложением нашей православной веры низлагает врага, побеждает противника и убеждает его оставить то, что он отвергает, — заблуждение, — и исповедать истину; и учение Отцов, учение божественное, учение святое, с дерзновением громогласно возвещает всем. О благодать! О слава! О несравненное величие Спиридона — то, чего не смогли столькие и столькие святые, столькие и столькие мужи, опытные во внутренней и внешней мудрости и искуснейшие в науках, — может он один, и может не искусственным, а исполненным божественной ревности, горячим, простейшим словом. И вот собор расходится без всякого дальнейшего прекословия, враги с позором удаляются, Отцы единогласно поют, хваля и славословя Бога, победную песнь, а остальные верные с рукоплесканиями и кликами радости и веселья празднуют триумф. О благодать! Да, говорю снова, о слава! О несравненное величие Спиридона.

Такого, конечно, никто никогда не видел ни в ком… Но нет, я ошибаюсь: такое и даже большее и видел, и изумился ему восхищённый город Александрия. А знаете, в ком? В Спиридоне. О, как Он прославил его! О, как Бог его возвысил — много, да, гораздо более, чем прославил и возвысил его там, в городе Никейском, чем сделал его дивным. И в одном и в другом из его знаменитых городов Спиридон явился исключительным по славе и чести среди святых. Исключителен в Никее, исключителен и в Александрии. Но там он сравнивается с одними только тремястами семнадцатью богоносными Отцами; а в Александрии — со всеми, всеми, кто тогда просиял в святости. Чем обширнее сравнение, тем оно славнее и очевиднее для святого.

Он усердно и со всей ревностью молит Бога Всевышнего; целый Собор святых умоляет, чтобы Он стал милостив и, как некогда все прочие идолы Александрии, так и этот разрушил, истребил и погубил невидимой Своей силой. И тот идол, который при всегубительной гибели прочих остался целым, твёрдым, непоколебимым и стоящим прямо, поистине остался единственной неоспоримой похвальбой нечестия, непобедимым трофеем против Церкви Христовой.

Множество и добродетель призываемых, образ моле…


СТРАНИЦА 10 (перевод)

…ния и гораздо более — необходимость прошения — всё, всё доставило им верное и скорейшее получение испрошенной благодати. Но что? С изумлением и вместе со скорбью православных происходит обратное. Одна молитва, как эта, вся святая и непорочная, которая иной цели, иного намерения не имеет, кроме утверждения веры, славы Божией, — одна молитва, говорю, как эта, ничего не может у Бога. Идол, как и прежде, остаётся непоколебим — слава, радость и услада нечестивым и позор православным. Дело, — этого никто не может отрицать, — страшное и странное; однако то, что превыше всего изумляет и поражает, — это неожиданное видение, которое, когда святые не переставали непрерывно умолять, увидел Патриарх. Явился ему во сне Ангел Божий и говорит ему: если не умолит Спиридон Тримифунтский, идол не сокрушится.

Как? Если не умолит Спиридон Тримифунтский, идол не сокрушится? И не Матфей ли сказал (а): «всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят»? Да и как Он теперь исполняет Своё божественное, всецело верное слово, если такую благодать заключил в одном только Спиридоне? Не иначе. Если не умолит Спиридон Тримифунтский, идол не сокрушится. Так Он сказал — и так и случилось.

Немедленно призывается Спиридон; вскоре он достигает Александрии, и едва ступает ногами на землю, тотчас падает идол и совершенно сокрушается. О чудо чудес! О величие! О высота превыше всякой славы!.. Изумилась при этом вся Александрия, припадает к его ногам и, поражённая, славит его как высочайшего из святых. И кто не поразится этому страшному и необычайному? Это, конечно, превышает всякий ум и разумение; это — нет, не величие, это не слава; это выше величий, это преизбыток славы.

И откуда, откуда у Спиридона это исключительное дарование? Разве не было и других в тот блаженнейший век, которые также имели бы дерзновение пред Богом? Разве не было всех этих Николаев, Евстафиев, Александров, Афанасиев, Сильвестров и стольких и стольких иных — все столпы Церкви, поборники веры, образцы святости, образцы и светила? Разве не было стольких и стольких монахов, стольких и стольких подвижников, стольких и стольких отшельников в пустыне? Разве не было Павла Фивейского? не было Антония? И столькие и столькие другие, чьим добродетелям и ангелоподобной жизни дивились — в исступлении — и небесное, и земное, и даже преисподнее? Разве не было стольких и стольких исповедников, которые за исповедание веры, жестоко истязаемые и страшно израненные, ещё носили на теле своём язвы Иисуса? Были, слушатели мои; и при всём том предпочитается Спиридон, он избирается, его Бог предпочитает, его отличает, его выделяет, его над другими прославляет.

И кто не поразится этому исключительному, этому высочайшему? Высочайшему, которое, как вы слышали, преступило законы не только природы, но и самой благодати? И как он не изменился при этом? Как не вознёсся? Как не возвысилось его сердце? Что же, слушатели мои? И это самое удивительное. Он — на такой высоте, он — в такой славе, в таком превосходстве, он, говорю, всегда тот же, хранит и соблюдает тот же смиреннейший образ мыслей.

И поскольку высота, слава и величия, о которых вы слышали, не допускают уже никакого подозрения против святителя и, как я сказал прежде, показывают его и всякое его дело выше подозрений, — услышьте достойное удивления дело смирения, чтобы поразиться.

Тяжко страдал в Антиохии Констанций, сын и преемник Константина Великого, и мучился от тяжкой, неизлечимой, постыдной болезни проказы, и жизнь его была в опасности. Исцеления не находилось для него. Поэтому, впав в отчаяние, он решается прибегнуть к Богу, единому Владыке жизни и смерти. Совершается общее моление. Вся Церковь молится о нём. Милосердный Бог вни…


СТРАНИЦА 11 (перевод)

…внимает ему и, милосердный, решает даровать ему наслаждение желанным здоровьем. И заметьте здесь ещё раз: и в этом деле он не назначает никого другого, кроме Спиридона, и никакого иного средства не употребляет, кроме него. Его одного из всех избирает он для особой чести и славы. Его одного из всех желает он и здесь, во дворце, явить особым и прославить выше всех прочих. Он показывает его больному царю во сне — стоящим среди тогдашних архиереев и самого облечённого в архиерейское облачение. Он уверяет его, что через него получит он желанное здоровье, как и случилось. Его показывает, говорю, но имя его скрывает. Царь просыпается весь — радость и веселье. Да, в памяти у него отпечатался образ, но имени он не знает, не знает, кто этот человек. Что же он делает в таком затруднении? Созывает всех тогдашних архиереев, уверенный, что среди них различит явившегося. Все собираются в Антиохии. Идёт и Спиридон. Всех беспрепятственно вводят к царю. Хочет войти и Спиридон; но скромный видом, ничтожный в одежде, убогий во всём, бедный и невзрачный, он вовсе не похож на епископа. Стража царского дворца его не узнаёт и бесчестной пощёчиной преграждает ему вход. И что же — при таком оскорблении, говорю, и презрении — смутился ли он? взволновался ли? пал ли духом? Нет, нет, слушатели мои. Слушайте — и вы остолбенеете.

Спиридон — тот, кто был велик и славен там, в Никее, так что не только целый вселенский Собор отцов, но и сам Константин, великий самодержец, дивился ему как великому и славному. Спиридон — тот, кто был велик и славен в Александрии, так что вся Александрия и все, кто в ней был, прославляли его как великого и славного. Он, говорю, при таком позоре, таком стыде, таком бесчестии, и здесь, во дворце, призванный самим царём, — не только не огорчается, не падает духом, не порывается ответить, но, послушный Иисусу, подставляет и другую сторону лица, с кротким и смиреннейшим видом, чтобы получить и вторую. О, странно, страшно и дивно! И кто, услышав это, не изумится? Я же, чем больше об этом думаю, чем больше созерцаю, тем глубже погружается в это мой ум.

Теперь да, теперь я понимаю, почему Бог, показывая во сне больному царю Спиридона, умолчал о его имени. Он пожелал так дать повод собраться там всем архиереям, очевидцам великого дела, чтобы они стали его вселенскими провозвестниками, чтобы повсюду возвестили то, что видели и чему дивились, и всё это — со всеми обстоятельствами, к вящей славной известности святителя. Они видели там Спиридона, как вы слышали, не святителем, а вещью, позором и посмешищем, оскорблённым, поруганным и заушаемым. И видели его в то же время превыше всякой чести, преславным и превознесённым. Видели там в то же время у его ног самого царя, в уничижении умоляющего и со страхом просящего его ходатайства и заступничества перед Богом. Слава здесь, на земле, превышающая всякую иную честь и славу!

Всё это Бог пожелал сделать известным не одной только Антиохии, но, к вящей славе святого, пожелал сделать явным для всего мира. Он пожелал его — о высота славы! — пожелал его, говорю, быть образцом и правилом одной исключительной добродетели — добродетели столь необходимой.

И действительно, Спиридон — образец и правило смирения. И кто, кто другой когда-либо был столь отличён в нём, как этот святитель, который в этой христоподражательной добродетели превзошёл всех и потому превознесён Богом выше всех в мире?

Но здесь, скажете вы, да, Спиридон превознесён Богом, превознесён в Никее, превознесён…


СТРАНИЦА 12 (перевод)

…в Александрии, превознесён и в Антиохии. Но в Никее — в сравнении, как я сказал прежде, с одними только тремястами семнадцатью богоносными отцами, а в Александрии и Антиохии — со всеми, да, но со всеми только теми святыми, что были тогда живы. И кто, кто уверит нас, что, живи Спиридон и находись он в прежние или в последующие века, получил бы и он среди первых или среди последующих святых это преславное и пресветлое отличие?

На такое справедливое возражение я не открыл бы рта и остался бы безгласным и молчащим, если бы не говорил на Керкире и в этом божественном и всечестном храме. Вот Спиридон сам разрешает возражение и убеждает всех. Вот Спиридон, превознесённый и прославленный Богом в мире выше всех святых, усопших от века. Вот Спиридон — через столько и столько веков, как никто другой никогда, в очах мира.

О чудо чудес! И где вы, о философы, опытные в делах природы и способные увидеть его и содрогнуться? Увидеть его, говорю, ещё целым и невредимым. Чтобы у него были все его члены — не только более сухие и твёрдые, но и более влажные и тонкие. Губы, говорю, язык и сами глаза. Члены, наиболее подверженные тлению, — нетленны; и он сохраняется ещё во всём — о чудо! — и даже упругость его. Где есть, говорю, такой — или, лучше сказать, столь великий, — чтобы вы увидели его и содрогнулись? И где же каждая из частей, из которых он состоит и на которые распадается? Как Спиридон оказывается выше пределов природы? И откуда у Спиридона это преимущество?..

Но чему я так дивлюсь, слушатели мои? Большее чудо — как он избежал того неизбежного, страшного и ужасного приговора Божия: «земля ты и в землю отойдёшь»? И разве не был и он одним из потомков первозданного падшего Адама? И почему я не вижу и его причастным прародительскому проклятию? Как он один… Но теперь я понимаю: оно дано, нет, не за что иное, как за гордость и высокомерие праотца. Тот, пожелав быть Богом, не стал им, но в наказание и кару — и он сам, и все, кто от него, — были осуждены на смерть и тление. Теперь Спиридон, избегая, как никто другой никогда, надменного и богопротивного образа мыслей праотца, избежал и тления, и, ещё целый, как никто другой никогда, предстаёт перед всеми в несравненной чести и славе своей.

Но здесь, скажете вы, как же он не избежал и смерти? Он не избежал её, нет, слушатели мои, и это особенно к вящей его славе: чтобы мир видел и дивился ему — мёртвому и живому одновременно. Бог пожелал, чтобы мир видел и дивился в нём одному достойному удивления, сверхъестественному соединению жизни и смерти. Он взял, да, его святую душу, и теперь она, радуясь в небесных обителях, ликует с теми святыми ангелами, которых он некогда имел то предстоящими, то сослужащими при его святых молитвах. Взял, да, но оставил нечто дивное. Оставил, говорю, не только его святейшее тело — столько и столько веков, как ничто другое никогда, целым и невредимым, — но оставил сверх того и животворящую энергию. Поэтому, хотя он и мёртв, мир видит его и дивится ему, действующему и творящему, как прежде в его жизни. Больных исцеляет, чуму изгоняет, врагов видимых и невидимых обращает в бегство, слепым возвращает зрение, хромым…

Но к чему я так распространяюсь об этом, будто я ничто и будто не говорю я на Керкире? Ты, да, да, ты, Керкира, моя счастливая родина, знаешь это превосходно и можешь лучше всякого другого засвидетельствовать и подтвердить это в каждом случае. Ты, которая часто, в нуждах и потребностях своих, видела его словно живого — заступником и помощником. Ты видела его во время бесхлебицы: сверх надежды он обильно наполнил твои житницы пшеницей. Ты видела его во время моровой язвы,


СТРАНИЦА 13 (перевод)

и дважды, охваченная смертоносной заразой, ты познала в нём избавителя и всесильного спасителя. В тебе он, милосердный, исцелял неизлечимые болезни и раны многих. В тебе он дивно врачевал бесноватых и одержимых нечистыми духами. В тебе он дивно сделал хромых, сухих, увечных и неподвижных движущимися сами собой. В тебе он дивно дал свет слепым и совсем лишённым света очей. В тебе он избавил от ран и смерти тех, кто упал с вершины высокой башни.

И кто, кто, когда уже агаряне, дерзко нахлынув, осаждали и теснили тебя и твоих на суше и на море, сокрушил их, если не Спиридон? Кто обуздал их необузданный, яростнейший натиск, если не Спиридон? Кто восторжествовал над их зверской и безумной яростью, если не Спиридон? Кто наконец посрамил их дерзость и безрассудство, если не Спиридон?

Живой ещё — и даже мёртвый — сильный и непобедимый, он внезапно обратил их в бегство, внезапно погнал их в стремительнейшее бегство и изгнал их, как сами они признавали: он явился им с множеством небесного ангельского воинства, держа смертоносный меч. Они же, гонимые страхом и трепетом, изгнанные, побросав всё, что у них было, — шатры, хлеб, пищу, оружие и всякую военную машину, — оставили это.

Живёт ещё, да, да, живёт ещё — хотя дело дивное — живёт и мёртвый Спиридон. Живёт в очах мира и действует. Живёт в благодеяниях и дарах, которые раздаёт непрестанно. Живёт в непрерывных своих знамениях и чудесах. И живёт, наконец, как никто другой никогда, — как и прежде, в жизни своей, — превыше всякой чести, преславный и превознесённый в мире.

Превыше всякой чести, преславным и превознесённым Бог явил его во всякое время: почтенным в жизни, почтенным и по смерти. Превыше всякой чести, преславным и превознесённым в жизни и на вид его видели и дивились ему цари, властители и вся вселенная, собиравшаяся, как вы слышали, то в Никее, то в Александрии, а то и в Антиохии, — знаменитые, блистательные зрелища его превосходнейшей, исключительной славы. Превыше всякой чести, преславным и превознесённым видит его мир и теперь, по смерти, и дивится ему — с одним только различием: тогда он был прославлен выше лишь тогдашних святых, а ныне Церковь Божия поклоняется ему и прославляет его выше всех святых от века.

И какое тут сомнение? Вот, говорю снова, Спиридон через столько и столько веков — в очах мира. Но что же здесь дивного? Здесь кто-нибудь скажет: разве не остались в очах мира и другие тела святых? Остались, да, остались — я не отрицаю, слушатели мои, — остались, да, и весь мир верных поклоняется им и прославляет их. Но какое другое осталось целым и невредимым, как это? Какое другое, как это, имеет ещё твёрдыми свои стопы и голени? Какое другое, как это, стоя прямо на них, стоит и столько раз в году носится в крестных ходах? Никакое, конечно. Нет, нет: такая и столь великая благодать не дана никому, кроме одного этого святителя. И справедливо, слушатели мои.

Он в жизни своей исключительным образом бежал славы мира и людей. И Бог, возвышающий смиренных, будучи праведным, пожелал по смерти исключительным образом прославить его посреди мира и людей. Он, в сане, бежал, как никто другой никогда, всякой показности — важности, говорю, начальственного вида, надменности телесной, телохранителей и всего, что делают и совершают люди в сане ради славы и великолепия. И Бог пожелал, чтобы в том самом, что он в жизни ненавидел и от чего, смиряясь до крайности, бежал, он был почтён по смерти, — так, как не был почтён здесь, на земле, никто другой. Он, владыка и архиерей, отнюдь не являлся таким в очах мира, но ходил всегда путями убогих,


СТРАНИЦА 14 (перевод)

…сгорбленный, бесчестный и униженный. И Бог пожелал, чтобы по смерти он был не только в очах мира, но и поднят на его ещё твёрдые стопы и голени, так что, поднятый, он стоит и, словно в триумфе, к несравненной своей чести и славе, славно, светло и великолепно носится священниками по улицам и площадям, как вы столько раз в году это видите, — словно в триумфе, — да, и о, с какой славой, с каким великолепием!

Что за зрелище, достойное [внимания]! Такое стечение, такое множество народа, и один, теснимый другим, так что каждый стеснён и сдавлен, — и всё войско, само во всей своей славе, вооружённое и в строю. Звон сладко ударяющих колоколов, клики, трубы и бубны, органы, многоголосо звучащие, звуки сладостные и приятные; сладостные, веселящие созвучия. Удары, грохот и раскаты пушек на суше и на море; город, посад, предместья — всё отзывается и гремит. Факелоносцы, которым нет числа, идущие впереди и следующие позади; священники, светлые облачением, в гимнах, песнях и пениях славословящие, идут впереди; и не только почтенные и знатные, не только самые именитые и облечённые должностями, но и сами правители, облечённые в славу, — и они, говорю, со стыдом и благоговением неся факелы, и они следуют и делают этим шествие и строй более славными, блистательными и пресветлыми. О высота! О слава! О несравненные во всякое время величия Спиридона! И кто, кто не признает несравненным его смирение? Таковым, да, да, таковым оно его и являет; таковым его, пресветло и вполне достоверно, и показывает. (а) Заключая о невидимом по видимому.

Я же, конечно, никогда не могу — разве что, заключая по ним, весь изумлённый и вне себя — заключить, что оно величайшее, крайнее, чрезмерное, необычайное.

КОНЕЦ.

ЧЕТВЕРОСТИШИЕ ТОГО ЖЕ [АВТОРА]

Во славу святой и всеславной Феодоры Августы, восстановившей святые иконы, — её святая рака сохраняется в Керкире.

Это — Богу и Отцу и святой [Феодоре].

О Отче, если когда-нибудь раба Твоя обрела у Тебя благодать, —
умилостивись, спаси же и тех, чьи святые Ты видишь
… иконы, с благоговением; сделай сообразными [им], по милосердию,
[ради] образа Твоего вечного Сына.

[Стихи в оригинале частично повреждены; перевод по сохранившемуся тексту.]


СТРАНИЦА 15 (перевод)

РАЗРЕШИТЕЛЬНАЯ НАДПИСЬ ПАДУАНСКИХ РЕФОРМАТОРОВ

На последней странице книги помещено итальянское разрешение на печать: реформаторы Университета Падуи от 3 декабря 1786 года разрешают печатнику Николаю Глики из Венеции издать греческую рукопись «Похвального слова славному святому Спиридону».


Рецензии