Почем добыча? 9. Император и кристаллы

## Глава 9. «Император и кристаллы»

— А чего доказывать? — Аскольд развёл руками. — Просто приедьте в то поселение. Он только меня скрывал. Остальные работают на нём в ошейниках. Есть помещение под рабов, рядом с которым — охранник. И все поселенцы видели работающих рабов в ошейниках. На меня даже цепь и колодки надевали — вот, до сих пор следы на руках.

Он протянул запястья через стол. Юрист — молодая женщина с острым подбородком — наклонилась, посмотрела на светлые полосы от колодок, и что-то в её лице переменилось: профессиональная скука исчезла, осталось другое. Настоящее.

— А почему вам особые условия? — спросила она негромко. — Почему скрывали именно вас?

Аскольд оглянулся на запертую дверь, наклонился к ней через стол и тихо, почти шёпотом, назвал себя — и не титул, не имя, а целую Империю:

— Я — Аскольд из дома Росцев. Наследник Империи Росси.

Юрист побледнела. Не от страха — от масштаба. Империя Росси была технически развитее Империи Антран, и любой скандал с ней мог обрушить карьеры, как лавина — хрупкие мосты.

— Так нас подставить, — выдохнула она. — Под самый высокий уровень. Вы понимаете, что вы мне сейчас вручили? Это не иск к частному владельцу. Это дипломатический узел, который развяжут не в суде, а в кабинетах, где не включают свет.

— Ещё всё это могут подтвердить друзья, которые спасли меня, — спокойно ответил Аскольд. — Их шестеро. Только на общем не умеет говорить никто, кроме одного — того, которого тоже захватили в рабство и обучили в кресле. Но подтвердить могут и поселенцы. Они видели. Все видели.

— Поселенцы, — повторила юрист медленно, и в её глазах снова закрутились шестерёнки. — Значит, свидетели есть. Много свидетелей. И если Империя Антран сама продавала билеты колонистам и сама колонизировала планету — значит, она же и несёт ответственность за то, что творится на этой земле. А если на этой земле держат в ошейниках наследника Империи Росси… — она осеклась, будто сама испугалась своих слов, — тогда это уже не частное дело. Это вопрос межгосударственных отношений.

Она откинулась в кресле и вдруг спросила совсем другое, будничным тоном, будто проверяла, не врёт ли он:

— А откуда вы знаете, как мясо готовить? Ну, эти ваши колбасы, копчения… У нас в Содружестве давно не готовят вручную. В восемнадцать лет ставят нейросеть, загружают базы знаний, и дальше — производство.

Михаил, не дожидаясь перевода, ответил сам — просто, без пафоса:

— Мы местные. У нас это не базы, а руки. И бабушка, которая учила, как дым пускать, чтобы мясо не горело, а становилось вкусным.

Юрист посмотрела на него — и впервые улыбнулась. Не как юрист, а как человек, который вдруг понял, что перед ним не схема, а жизнь.

---

Аскольд пошёл к гиперпередатчику в тот же вечер.

Юрист предоставила им свой дальний кабинет — экранированный, с гаснущими лампами, где даже пыль, казалось, не смела шевелиться. Аскольд не набирал код — он просто коснулся браслета на запястье. Тот тихо пискнул, и на панели вспыхнули строки. Код пришёл сам — по заранее прописанному протоколу, на личный браслет, без лишних глаз и ушей. Никто не должен был знать.

Император Империи Росси в эту ночь не спал — но и не ждал.

Он шёл по коридору, когда браслет на его руке коротко и настойчиво пискнул. Он остановился, посмотрел на экран, и лицо его на мгновение стало таким, каким его видели только самые близкие: не императором, а отцом, у которого вдруг забилось сердце. Тайная комната. Передатчик. Панель ожила — и на ней, в голубоватом свете, стоял исхудавший, постаревший за какие-то месяцы, но живой его сын.

— Аскольд, — голос императора дрогнул так, что дрогнула и панель. — Сын мой. Я уже почти перестал надеяться, что увижу тебя. Что случилось?

— Я расскажу всё, отец. С самого начала.

И Аскольд рассказал.

Как летел на скоростной яхте под невидимостью, как доверял слугам, как посреди пустого участка пространства его усыпили — пустив усыпляющий газ в каюты, — и как он очнулся уже на планете-поселении: ошейник на шее, цепи, колодки на руках. Он поднял руки к панели и показал отцу светлые полосы на запястьях — тот молчал, и в этой тишине было столько, что хватило бы на любой трактат о ярости.

— Прошу тебя, — сказал Аскольд, — не афишируй, что я жив. Пока не вернусь. Прошу.

— Не афиширую, — твёрдо сказал император. — Но как ты освободился, сын мой? Как?!

И Аскольд рассказал всё.

Про пещеру с белыми кристаллами и землю за ней — зелёную, шумную, с дождём и птицами. Про то, как его вывели в чужой мир, дали сытую еду, вылечили, обогрели — никому ничего не спросив. Про то, что его там звали не «принц» и не «товар» — по имени, Аскольд, и это было сладостнее всех титулов, которые он знал. А потом — он запнулся, потом заговорил о другом — но не смог.

— Отец, — сказал он наконец. — Там была девушка.

— Слушаю, — ровно сказал император, хотя внутри его, если бы кто-то заглянул, творились дела государственного масштаба.

— Она спасла меня не для выгоды. Она вообще не знала, кто я. Она пришла за братом в чужой мир и увела меня оттуда, рискуя собой, — просто потому, что бросать людей нельзя. Она смеётся так, что мне хочется снова и снова говорить глупости, лишь бы слышать этот смех. Она движется… отец, ты не представляешь, как она движется. Она танцевала всю жизнь — гимнастика, — и когда она идёт, кажется, что воздух расступается перед ней. А когда она посмотрела на меня в тот вечер, после барака, я понял одно: род мой, титулы мои, вся моя жизнь до этого — это пролог. Плохо написанный пролог к тому, что я увидел.

Император долго молчал.

В их имперском роду Росцев было одно неписаное правило: полюбив, они любили до конца. Это не считалось слабостью — считалось особенностью крови. Поэтому императоры его дома женились осторожно — и почему-то всё время не на тех, кого выбирали дипломаты.

Император потёр рукою подбородок — жест, который Аскольд не узнал бы, если бы не видел его тысячу раз в детстве.

— А девушка хоть привлекательна? — спросил он с плохо скрытым, совершенно неимператорским любопытством.

— Она очень красива и изящна. А как она двигается, отец! И как она…

— Всё, всё, понял, — император вздохнул и вдруг улыбнулся — маленькой, неровной улыбкой, какую видели только домашние. — Ты сам прекрасно знаешь, что я тоже женился на той, которая не из особо знатного рода. Если мы полюбим, то это навсегда. Я не стану тебя отговаривать — я себя отговаривал, помнишь? Не помогло. А как она на тебя смотрит?

Аскольд покраснел.

Император посмотрел на это пылающее лицо — и понял всё, о чём спрашивать не нужно.

— Что ж, — сказал он, и голос его снова стал твёрдым. — Будем решать. Я сам полечу, не рассказывая куда, на скоростной яхте. Со мной будет только мой верный помощник.

— Отец, прости, но ещё рано, — быстро сказал Аскольд. — Они сейчас помогают одной женщине. У которой отказала левая сторона тела. Совсем отказала — она сидит, и её не поднять.

Император недоумённо моргнул:

— Так это же лечится даже в старых медкапсулах! Буквально в старых, я в детстве видел такие в дворцовой лечебнице! В чём проблема?

И тут Аскольд объяснил — и император на время перестал быть императором: он просто слушал, как ребёнок слушают сказку, — только сказка эта была правдой.

Эти люди — с другой планеты. С такой, где нет ни общего языка, ни антигравов, ни медкапсул, ни искинов — мир, который сам не дорос даже до зачатков Содружества. И книги про Содружество у них считаются фантастикой. Они не прячутся — они просто далеки. И не просят ничего. Они приносят мясо на чужой рынок, лечат своего бывшего учителя, спят вчетвером в клетушке и дают друг другу последнее.

— Их знания, отец, — закончил Аскольд, — это эксклюзивный товар. В Содружестве уже давно не обучают детей в школе, там в восемнадцать ставят нейросеть и учат базы. А у них — руки, память, бабушкины рецепты. Это редкость. И это их сила.

Император сидел очень прямо.

— Значит, — медленно сказал он, — я лечу не к миру, о котором не должен узнать никто. Я лечу к поселению, к планете, которую колонизировала Империя Антран. И я буду там не как император, а как отец, который забирает сына и помогает тем, кто этого сына спас.

— Да, — тихо сказал Аскольд.

— Хорошо. Сын мой, — император наклонился так близко, что это было уже не императорское. — Ты вернулся. Мне больше ничего не надо. Девушка твоя, мир твой, решения твои. Лечи эту женщину. Я приду, когда ты позовёшь.

Аскольд выключил передатчик и долго стоял, глядя на погасшую панель.

---

Следующие недели были плотными, как компот из сухофруктов — всё сразу, и всё нужное.

В медклинике Вестхольма Михаила усадили в обучающее кресло — надели на голову широкий обруч, мягко прижавшийся к вискам, и включили. Минут через тридцать всё было кончено: обруч сняли, Михаил моргнул, качнул головой — и тут же выпалил длинную фразу на общем, да ещё с интонацией уличного торговца. «Быстро идёте, — хмыкнул врач, снимая обруч. — Иной раз сидят и по часу — кому-то знания впритык, кому-то со страху».

Аскольд тут же настоял, чтобы в кресло сели и остальные. У каждого вышло так же: сел, обруч на голову, полчаса лёгкого гула и тёплого давления в висках — и вот уже Настя уверенно произносит сложные обороты, Денис с ходу запоминает названия товаров, Артём впервые не тянется к блокноту, а просто говорит, Артур сыплет фразами, будто всю жизнь только на общем и разговаривал. Даже тихий Артём, обычно подбиравший каждое слово, вдруг выдал целую связную реплику — и сам замер, будто не верил, что это его голос.

Аскольд слушал их всех, улыбался и качал головой:
— Вы за полчаса в кресле узнали о Содружестве больше, чем иные узнают за годы. И говорите — как свои.

---

Зинаиду Александровну доставили бережно, как доставляют хрусталь: гравикаталка из клиники — мягкое, бесшумное кресло на подушке воздуха, — потом подъём до пещеры, потом тот светящийся проход, от которого у неё, доверенной им женщине, вряд ли бы хватило смелости, если бы не Настя, шагавшая рядом и державшая её руку. И, наконец, — медкапсула.

Капсула была старая, не блестящая, — но работала, как часы за полночь.

Когда её подняли, Зинаида Александровна села сама. САМА. Сначала она не поверила своим ногам — поставила их на пол и замерла, как человек на краю обрыва, которому говорят: прыгай, там внизу всё спокойно. А потом сделала шаг. Второй. Третий. И расплакалась — стоя, не стесняясь, как плачут после долгой болезни.

А дальше произошло то, чего ребята не ожидали: капсула убрала не только главное. Она убрала всё. Отёки, возрастные узлы, старческую ломкость — всё, на что за десятилетия наросла беда. Женщина, которая неделю назад почти не поднималась с кресла, через несколько дней выпрямилась, разгладилась, посветлела — и на вид ей стало лет пятьдесят, не больше. Хотя было ей больше семидесяти.

Дочка, встречая её у дома, не сразу узнала. Она смотрела на идущую к ней женщину — прямо, на своих ногах, — и почему-то вглядывалась в чужую незнакомую даму с добрыми глазами. А потом та назвала её по имени — тем особым тоном, которым называют только родных, — и дочка осела на ступеньки и заплакала тоже.

---

А мясные изделия — тем временем — дорожали.

Началось с малого: у них стали спрашивать не только колбасу, но и «ну хоть кусочек того, вчерашнего». Потом появились желающие перекупить у них весь товар целиком, не торгуясь, — сразу, за деньги вперёд. Посредник в Вестхольме смотрел на них с уважением, которого раньше не было: «Такие товары, да на такой рынок — да вы и сами не понимаете, что вам досталось».

Михаил только отмахивался:

— Это только у нас такой рецепт. У нашего народа. Устный, семейный, из поколенья в поколенье — ни в каких базах не сыщете.

И странная вещь случилась: чем больше он повторял это с гордостью, тем больше они из «странной группы чужаков» превращались в глазах столицы в «местных умельцев из глухих краёв». Их принимали за своих. Тракт Фрумин скептиков, торгашей и юристов расступался перед горсткой молодых людей с копчёными окороками — потому что на этой планете давно привыкли: всё дорогое и настоящее идёт из глубинки.

И когда они возвращали Зинаиду Александровну домой — счастливую, помолодевшую, шагающую по земле, — Аскольд, ехавший рядом молча, вдруг сказал:

— Возьмите с собой. Десяток кристаллов.

— Зачем? — Настя повернулась к нему.

— Затем, что деньги вам нужны будут ещё долго, — он говорил спокойно, по-деловому, и Михаил торопливо переводил. — А такие вещи, как ваши кристаллы, по булкам на рынке не продают. За ними следят. Такие дорогие вещи идут через дом аукционов — там знают продавцов и хранят их тайну. А покупателей — множество со всего Содружества. Десять кристаллов — это фонд. Это ваш глайдер, ваша клиника, ваш юрист на годы вперёд. И ни один рабовладелец планеты не догадается, где вы взяли деньги: аукционы не спрашивают.

Настя молчала, глядя на дорогу.

— Аскольд, — сказала она наконец. — А ты не боишься, что мы с этим не справимся? Что всё это слишком большое для нас?

Аскольд посмотрел на неё — на изящную, весёлую, настоящую — и вдруг улыбнулся не по-принцесски, а просто, по-человечески, чуть криво:

— Вы вытащили меня из ошейника, из цепей, из мира, где меня держали как вещь. И даже не спросили, кто я такой. Боюсь ли я? — он покачал головой. — Нет, Анастасия. Я, кажется, только начинаю жить.

И Настя, которой стало одновременно и легко, и страшно от этого «кажется, только начинаю жить», отвернулась к окну — но руку свою Аскольд так и не убрал: она лежала на подлокотнике между ними, тёплая, живая, и не убиралась.

1 глава  http://proza.ru/2026/11/13/65
10 глава