Леди, обманывавшая по почте

Глава 1. Кухня, Лондон и королевские драгоценности

Начнём с того, чего мы не знаем.
Мы не знаем, когда родилась Сара Уилсон. Называют 1744 год, называют 1745-й — и это ещё самые щедрые из версий; есть и такие, что отодвигают её рождение дальше, в сумрак, где уже не разобрать ничего. Мы не знаем, где она появилась на свет: то ли в Лондоне, в каком-нибудь переулке у реки, где пахло дёгтем и рыбьей чешуёй, то ли в деревне в Стаффордшире, среди полей и низкого серого неба Уэст-Мидленда. Мы не знаем, кем были её родители. Одна версия говорит: сирота, круглый сирота, без роду и племени, и этим, в общем-то, всё сказано. Другая — что отец её служил судебным приставом, человеком при должности, при бумагах и при праве стучать в чужие двери. Между этими двумя версиями — пропасть. Сирота и дочь пристава — это два разных человека, две разные судьбы, две разные отправные точки. И то, что биография Сары начинается с такой вот пропасти, с такой вот неопределённости, — удивительно точно. Потому что вся её жизнь будет ровно такой: между одной версией и другой, между тем, что было, и тем, что рассказано.
Но кое-что мы знаем.
Знаем, что она была невысокой. Стройной. С бледной кожей — такой бледной, что это отмечали все, кто её описывал, будто она и в самом деле была существом не вполне здешним, сошедшим со страницы романа. И была у неё отметина над одним глазом — пятнышко, выпуклость, что-то такое, за что взгляд цеплялся помимо воли. Век спустя в газетах перечислят эти детали так сухо и обстоятельно, будто описывают разыскиваемую лошадь. И в этой сухости будет своя ирония: женщина, которая всю жизнь сочиняла себя заново, в конце концов осталась в памяти чужих людей набором примет — рост, кожа, пятнышко над глазом.
Как она попала на кухню к Джорджу-Льюису Скотту в Стаффордшире? Это всё, что мы знаем о её ранних годах, — что в начале 1760-х, совсем ещё девчонкой, она оказалась там, среди котлов и медной посуды. Год называют по-разному: 1762-й или 1763-й. Кухня большого дома. Жар от очага. Пар. Грубые голоса. Розовые руки, вымытые в холодной воде. Хлеб, который надо нарезать, пока он не остыл. И девочка — невысокая, бледная, с пятнышком над глазом, — которая, надо думать, уже тогда понимала про себя что-то такое, чего не понимали ни повариха, ни кухаркин помощник, ни сам мистер Скотт.
Кухонная прислуга оказалась не её уровнем.
Эта фраза — не моя. Так говорят биографы, и говорят с явным удовольствием, потому что в ней слышится что-то очень человеческое и очень сарино. Не «она была плохой работницей», не «её прогнали», а именно — не её уровнем. Будто внутри девчонки с мокрыми руками сидела уже тогда какая-то другая, знавшая себе цену. Может быть, так оно и было. Может быть, Сара с самого начала чувствовала себя не на своём месте — и не в смысле кухни, а в смысле всего этого мира, где ей досталась роль прислуги, а не героини.
Так или иначе, она уехала в Лондон.
Лондон тех лет — это грохот. Это кареты по булыжнику, это крики торговцев, это туман с реки, это запах угля, пива, лошадей и гниющей воды. Это город, где на каждом углу можно было разбогатеть и на каждом углу — умереть в канаве. Город, который, если верить поговорке, слезам не верит. Сара приехала туда покорять. И, судя по всему, довольно скоро поняла, каким инструментом это делается.
Инструментом оказался рассказ.
Уже в 1767 году о ней пишут газеты — и это первое, что мы о ней знаем наверняка, первое, что подтверждено не преданием, а напечатанным словом. «Кажется, эта женщина в течение некоторого времени путешествовала почти по всем частям королевства, — сообщает корреспондент, — принимая разные титулы и характеры, в разное время и в разных местах. Тем, кто занимает более высокое положение в жизни, она представляла себя находящейся в величайшем бедственном положении, брошенной и покинутой её родителями и друзьями из знатной семьи либо из-за неудачной любовной связи, либо из-за религии. Порой она притворялась, что стала протестанткой против воли своих родственников, которые были католиками».
Перечитайте это медленно. Вчитайтесь.
Что делает Сара? Она не нищенствует. Она не просит милостыню. Она не говорит: «Я бедна, дайте мне денег». Она говорит другое: «Я знатна и несчастна». И вот это — совершенно другая интонация. Она обращается не к состраданию, а к тщеславию. Люди не любят подавать нищим. Люди не любят выручать бедняков. Но люди очень любят протягивать руку тем, кто высоко стоял и больно упал. В этом есть что-то от благородства. В этом есть что-то от гордости. «Я, скромный человек, помог знатной особе» — это совсем иное удовольствие, чем «я подал милостыню бродяжке». Сара это понимала. Понимала, кажется, с той же природной безошибочностью, с какой другие люди от рождения умеют петь или держать ложку.
И вот — деталь, которая мне кажется здесь главной. Корреспондент отмечает: «При рассказе о себе Сара всегда пыталась определить, какое она производит мнение на окружающих, и меняла интонацию в зависимости от того, как реагировали на её рассказ собеседники».
Это же описание настоящего артиста. Не мошенницы, не воровки — артиста. Человека, который работает не по заготовленному сценарию, а по реакции зала. Который чувствует, где у слушателя дрогнула бровь, где он подался вперёд, где у него перехватило дыхание, — и немедленно, на ходу, разворачивает историю туда, где дыхание перехватит сильнее. Это не хитрость. Это чутьё. Это дар. И в 1767 году этот дар уже был отточен до блеска, а Саре было, если верить датам, лет двадцать с небольшим.
Люди такого склада встречаются в истории редко. И когда они встречаются — их либо боятся, либо боготворят. Середины обычно не бывает.
А теперь — то, ради чего, собственно, все эти газеты вспоминают Сару. Эпизод, который сделает её знаменитой, — и о котором нужно сразу сказать честно.
По одной из версий, в конце 1760-х Сара поступает горничной к Каролине Вернон — одной из фрейлин королевы Шарлотты, супруги короля Георга III. Должность эта — не какая-нибудь. Это кухня дворца. Это коридоры, по которым ходят люди в шёлке и в париках. Это разговоры, которые ведут за закрытыми дверями, — и которые доносятся до чуткого уха прислуги. Представьте себе Сару в этом мире. Представьте, как она входит туда своей лёгкой, невысокой походкой, с этим своим бледным лицом и пятнышком над глазом, — и как всё это вокруг, весь этот блеск, весь этот шёлк, все эти драгоценности, — становится для неё не просто местом службы, а чем-то вроде витрины. Она видит то, что ей не принадлежит. И видит, как легко, оказывается, до этого дотянуться.
У королевы Шарлотты, гласит предание, была привычка: время от времени пересчитывать свои драгоценности. Рачительная хозяйка. Держит своё добро под присмотром. И вот, при очередном пересчёте, что-то не сходится. Что-то исчезло. То ли кольцо. То ли миниатюра. То ли золотые украшения. То ли, по другой версии, парадное платье, которое вряд ли кто-то стал бы носить на улице, но которое в сундуке бедной девушки стоило целого состояния.
Королева велит установить наблюдение.
И Сару берут — при второй попытке.
Вот эта вторая попытка меня всякий раз останавливает. Не первая — первая понятна, первая — это порыв, это жадность, это молодость. Но вторая — это уже совсем другое. Это значит, что Сара, обнаружив, что первая кража прошла незамеченной, не испугалась, не затаилась, не убежала с добычей куда подальше. Она пошла ещё раз. Она решила, что это будет так же легко. Вот в этом — вся она, если хотите. Вот здесь, в этом повторном заходе за чужим добром, — весь её характер: не робость, а наглость. Не осторожность, а аппетит. Не «как бы не попасться», а «а почему бы и ещё разочек».
Её поймали.
Девушку обвинили в краже — и в нарушении неприкосновенности частной жизни. Второе, надо полагать, звучало в обвинении особенно грозно: покуситься на покой королевской семьи — это уже не просто воровство. И приговор поначалу был соответствующий. Смертная казнь.
Подумайте об этом. Молодая женщина, горничная, невысокая, бледная, с пятнышком над глазом, — и приговор: смерть. За кольцо. За миниатюру. За платье. В Англии XVIII века это никого не удивляло: за кражу в лавке вешали, за кражу в доме вешали, и виселицы на перекрёстках были такой же частью пейзажа, как и фонари. И всё-таки представить себе эту сцену страшно.
Но тут в дело вмешивается человек, от которого этого, пожалуй, ждать было не нужно, — Каролина Вернон. Фрейлина королевы. Та самая, у которой Сара служила, та самая, чьё доверие она обманула. По преданию, Каролина прониклась к бойкой служанке — и заступилась за неё. Что это было: жалость? Сочувствие? Впечатление, произведённое Сарой на допросе? Не знаем. Знаем только результат.
Казнь заменили ссылкой.
Ссылкой в американские колонии.
В июле 1771 года Сару Уилсон погрузили на тюремный корабль и отправили через океан.
Здесь я хочу на секунду остановиться и сказать то, что должен сказать.
Всё это — кража драгоценностей у королевы, пересчёт сокровищ, вторая попытка, вмешательство Каролины Вернон, замена приговора — всё это дошло до нас в пересказе. В газетном пересказе. В нескольких версиях, которые перепечатывали друг у друга, с добавлениями, с вариациями, с новыми подробностями, которых в предыдущем пересказе не было. А судебных протоколов — тех самых, что могли бы подтвердить или опровергнуть всю эту историю, — не сохранилось. Или не существовало. Историки, которые потратили на Сару Уилсон немало времени и сил, искали — и не нашли. Нет в архивах доказательств того, что она вообще крала что-то у королевы.
Так что, возможно, ничего этого не было.
Возможно, драгоценностей она не крала. Возможно, служила не у Каролины Вернон, а где-то в другом месте. Возможно, смертный приговор ей никто не выносил, а если и выносил — она не сидела в тюрьме, а если сидела — её не отправляли, а если отправляли — то не за то. Возможно, всё это Сара выдумала сама — и выдумала так убедительно, что сначала поверили её слушатели, потом — газетчики, а потом — и мы с вами, двести с лишним лет спустя, читая её биографию как увлекательный роман.
Вот в этом и заключается главная трудность и главное удовольствие всей истории Сары Уилсон. Мы не знаем, где кончается правда и начинается сказка. Причём — и это, кажется, самое важное — мы не знаем этого, потому что Сара так и задумала. Не только для тех, кто жил с ней в одно время. Для нас с вами.
Есть в этой истории ещё одна деталь, которая заставляет меня улыбаться каждый раз, когда я о ней думаю. Первое сообщение о том, что Сара Уилсон была горничной Каролины Вернон и украла драгоценности королевы, появилось в печати не в Лондоне — а в Нью-Йорке. 13 мая 1773 года, в газете New York Gazetteer.
Через два года после того, как её отправили за океан.
Значит, кто-то позаботился, чтобы эта история прозвучала именно там. Именно в Новой Англии. Именно в тот момент.
Кто бы это мог быть?
А может быть, всё проще. Может быть, это просто репортёр, до которого дошли слухи, и который не поленился ихю записать. Может быть — и с такой вероятностью тоже нужно считаться — журналист встретил молодую женщину, которая умела рассказывать про себя так, что любая газета готова была это напечатать.
Так или иначе, история была запущена. Она вышла в свет — перепечатанная в других газетах, подхваченная журналами, разошедшаяся по обе стороны Атлантики. Она ещё будет путешествовать, эта история. Её ещё будут пересказывать, дополнять, украшать. А сама Сара Уилсон ещё будет странствовать по миру — от кухни к дворцу, от дворца к тюрьме, из тюрьмы в ссылку, из ссылки в легенду.
На палубе тюремного корабля, идущего в Балтимор, стояла невысокая бледная женщина с отметиной над глазом. Впереди была Америка — та самая, где через два года её именем будут встречать на пороге лучших домов Вирджинии.
Она ещё об этом не знала. Но, надо думать, догадывалась.

Глава 2. «Принцесса София»

Балтимор в 1771 году был ещё молодым городом — не Нью-Йорком, не Филадельфией, а так, портовым поселением, где пахло смолой, солёной рыбой и свежесрубленным деревом. Дома лепились к воде, улицы не успели замостить, и после дождя колёса проваливались по ступицу. Но именно сюда, в эту балтиморскую гавань, в июле 1771 года вошёл тюремный корабль — и по сходням, под конвоем, среди прочих ссыльных, сошла невысокая бледная женщина с маленькой отметиной над глазом.
Здесь её никто не встретил цветами. Здесь её, как и всех остальных, ждали торги.
Плантатор Уильям Дюваль был человеком практичным. Он покупал рабочую силу оптом и в розницу, и в этой партии заокеанского «товара» ему приглянулась та самая невысокая женщина с бледным лицом. Немалой для его кошелька суммы стоила эта покупка, и он рассчитывал на годы исправной работы. Никаких нежных чувств: Сара Уилсон стала его собственностью, его движимым имуществом, его работницей на плантации в Буш-Крике.
Что было дальше — известно со слов самой Сары и по пересказам, а значит, хотите верьте, хотите нет. Но, судя по всему, эта женщина не задержалась у Дюваля и на несколько месяцев.
Побег.
Ви сломала замок — или подкупила кого-то — или прошла сквозь дверь, потому что никто, может быть, и не запер дверь, где сидела улыбающаяся бледная женщина, от которой не ждёшь подвоха. Как именно — неважно. Важно, что Сара оказалась в Вирджинии, — и здесь начинается самое главное.
Потому что она не ищет работу. Не ищет убежища. Не прячется в каком-нибудь приходе, не переменивает имя на скромное и ничего не значащее. Она достаёт из дорожного сундука — и вот здесь, должна оговориться, начинается чистая фантастика, — парадное платье королевы, миниатюрный портрет и королевское кольцо.
Позвольте мне задержаться на этом сундуке.
История гласит: Сара, ссыльная преступница, везла через Атлантику свои сокровища — и при них, в целости и сохранности, прошла через тюремный корабль, через торги, через плантацию, через побег. Снёс ли капитан сокровища в трюме и записал их в судовой журнал? Осмотрели ли багаж ссыльной при погрузке? Неужели никто за два месяца плавания не заглянул в этот сундук?
Самые честные биографы разводят руками. Необъяснимо. И предлагают альтернативу: а что, если это и не королевские вещи вовсе? Что, если платье сшито портнихой в Балтиморе, миньятюра — работа захолустного живописца, а кольцо куплено за пару монет у ювелира, торгующего подделками под старину? Проверить тогда было нельзя — а через двести лет и подавно. И вот эта версия, по совести говоря, кажется мне куда более правдоподобной. Но в любом случае — на вирджинских холмах, вдали от Лондона, где никто не разбирался в клеймах и в манере придворных мастеров, — эти вещи смотрелись ровно так, как было нужно.
И они стали её пропуском в другую жизнь.
«София Каролина Августа Мекленбург-Стрелицкая», — представилась Сара вирджинским аристократам. Или, в другой версии, «Сюзанна Каролина Матильда». Имена в источниках гуляют, как и всё остальное. Но смысл ясен: сестра королевы Шарлотты, та самая, о которой при дворе говорили шёпотом и о которой в колониях понятия не имели.
Почему Мекленбург-Стрелицкие, спросите вы? Потому что это был дом, породнившийся с британским троном. Потому что это было достаточно знатно, чтобы вызвать благоговение, — и достаточно экзотично, чтобы никто не знал в подробностях, кто там на ком женат и сколько у них дочерей. Само это имя было как крепость: попробуй проверь, как зовут сестру королевы, если для этого надо списаться с Лондоном и ждать ответа полгода.
Но это — только фундамент. Дальше начинается собственно здание.
Легенда была выстроена, как часы. Настолько тщательно, что её хочется назвать работой разведчика-нелегала. Сама Сара говорила, что в Америку ей пришлось бежать от невыносимой семейной тирании — от брака, который родные навязали ей против воли. Обида на семью была так велика, что «принцесса» наотрез отказывалась говорить на родном немецком.
Вот это — гениальный ход. Гениальный.
Потому что немецкого Сара не знала. Совсем. Ни единого слова. И если бы кто-нибудь хоть раз обратился к ней по-немецки — всё рухнуло бы в одно мгновение. Но Сара опередила нападающего. Она объявила, что не станет говорить на языке своих гонителей, и тем самым превратила полное незнание в высшее доказательство оскорблённой знатности. Любой, кто попробовал бы пробить эту стену, наталкивался бы не на невежество, а на непреклонное, гордое молчание. Не «я не могу», а «я не желаю». Это была не дыра в легенде, это была её броня.
И к этому — то, что любая проницательная женщина понимает лучше всех. Подробности. Мелочи. Детали, которых не выдумает человек со стороны.
Домашние имена королевской четы. Как её называли близкие во дворце. Как называл её король. Эти мелочи, сказанные будто невзначай, посреди разговора о погоде, поднимали всю легенду на совершенно другой уровень. Люди смотрят на сукно, а не на бумагу. Один маленький факт, о котором можно узнать только изнутри, — и вера в них крепнет без всяких документов. А документы, по тогдашним временам, было не достать: между Вирджинией и Лондоном — шесть недель по воде. Письмо с вопросом и письмо с ответом могли не встретиться вовсе.
Теперь — портрет. Та самая бледная невысокая женщина, с бледной кожей и отметиной над глазом. В парадном платье (или в том, что сходило за парадное). С кольцом на пальце, которое она сама называла королевским. Да ещё с миниатюрой — маленьким портретом в золотой оправе, который она доставала из-за корсажа в подходящий момент, будто невзначай.
И весь этот узел перевязывался тем, на что в колониях смотрели, как на чудо: она говорила. Рассказывала. Внимала аудитории и меняла интонацию на лету. Умела, по словам газетчика из её прошлого, «всегда определять, какое производит мнение» — и подстраиваться под это мнение, как смычок подстраивается под струну. Ни у кого не было шанса. Перед ней сидел не урождённый дворянин, привыкший к чужому блеску, а колониальный плантатор, для которого новость, что к ним приехала сестра королевы, была новостью, которую хотелось рассказывать самому.
Вот они, первые недели. Приёмы. Званые ужины, где она сидит на почётном месте. Хозяева, которые кланяются ей до земли. Разговоры, которые утихают, когда она входит. Шёпот за спиной — «она сестра королевы, представьте себе». Её возят по гостям, как диковину, как сокровище, как чудо, сошедшее со страниц лондонских журналов. Её наперебой приглашают лучшие дома Вирджинии. Знать тянется к ней. А она тянется к богачам — и это, пожалуй, единственное, в чём она оставалась совершенно честна: с первых лондонских газет, с первой зимы в чужом городе она тянулась туда, где деньги, и делала это с изяществом, которое иным не могут дать ни титул, ни родословная.
Она играла свою роль так, что верили не только те, кому это было выгодно. Верили все. И это, я думаю, стоит ценить отдельно.
Но в один прекрасный день в этой идиллии раздался стук в дверь.
Плантатор Дюваль, между тем, своего имущества не забыл. Заплаченные за Сару деньги снились ему по ночам, должно быть. Сначала он сделал то, что сделал бы любой на его месте: расклеил листовки с обещанием награды за поимку беглянки. Известие о вознаграждении, надо полагать, ползло по колониям неспешно, как и всё в те годы, — но кто-то где-то наверняка прочёл и прикинул, о ком речь.
Не помогло.
Тогда Дюваль поступил так, как поступали люди с деньгами: нанял человека. Специального. В те времена такие люди назывались «охотниками за головами». Обратите внимание на точность этого слова. Сегодня we называем head hunter того, кто ищет специалистов со стороны. Тогда это значило именно то, что значило: человека, чьё ремесло — искать головы. Человека с верёвкой, с ружьём и с очень ясным представлением о том, что беглый товар надо возвращать хозяину живым или мёртвым.
Его звали Майкл Далтон.
И он её нашёл.
Так заканчивается вторая глава этой истории — так же, как и первая: погоней, поимкой и возвращением. Попробуйте на минуту поставить себя на место Сары в этот миг. Вы — в бальном платье, с королевским кольцом на пальце. Все в зале смотрят на вас с восторгом и завистью. Вы пьёте лучшее вино из самого красивого хрусталя. И вдруг в дверях появляется хмурый человек с приказом, подписанным вашим хозяином, и вы снова — не принцесса, а беглянка-каторжанка, которую надо доставить под конвоем на плантацию.
Дюваль вернул своё имущество.
И вот тут, перевернув эту страницу, стоит, пожалуй, сказать о самом важном. Вся эта сказка о принцессе Софии, с платьем, кольцом и отказом говорить по-немецки, рушится в одну минуту — в ту самую, когда за тобой приходит бутафор-богатырь с ружьём. И что же делает Сара? Падает ли она на колени перед этим конвоем? Плачет ли, кланяясь Дювалю в ноги?
О нет.
Она в очередной раз доказала, что умеет держать нос по ветру.
В преддверии войны с Англией в американском обществе, как на дрожжах, росли сепаратистские настроения. Люди вокруг Сары понимали, что с короной скоро придётся драться всерьёз. И Сара понимала, что она находится — ни много ни мало — на линии этой самой драки. Она была не просто принцессой, выставленной на витрину. Она была возможностью. Шансом договориться. Обещанием того, что где-то там, наверху, есть тот, кто за нас. Тот, кто сгладит всю эту ссору, пока она не переросла во что-то похуже.
Так что не будем торопиться хоронить нашу героиню. Пока она на плантации, где-то между Вирджинией и севером, назревает нечто куда более интересное.
Но об этом — в следующей главе.
Впрочем, нет, одну деталь стоит добавить уже сейчас.
В те же самые годы, в те же самые месяцы, что и Сару, через океан в колонии плыл другой корабль — тоже из Англии. На нём стояла другая невысокая женщина, тоже с бледной кожей, и у неё тоже была тайна за пазухой. Только она везла не королевское кольцо, а пачку собственных долгов, и звали её иначе. И ещё много лет спустя кто-то запишет, что встреча этих двух женщин в Новом Свете, где-то за полвека до их знакомства, была бы сценой, достойной романа.
А может, никакой встречи и не было. Может, просто обе они были из тех, кто умеет рассказывать о себе такие истории, что потом и не отличишь правду от вымысла.
По-моему, таких людей в истории гораздо больше, чем принято думать. Просто они редко умеют ещё и рассказывать.
Сара умела.

Глава 3. Зачем Америке принцесса

Чтобы понять, почему Саре Уилсон так легко верили — верили не какие-нибудь наивные крестьяне, а люди образованные, богатые, хозяева плантаций и владельцы кораблей, — нужно отложить в сторону вопрос «как она это делала» и задать другой, куда более важный: а почему Америка так этого хотела?
Потому что Америка хотела.
С середины 1760-х годов отношения между британской короной и её североамериканскими колониями портились не по дням, а по часам. Акт о гербовом сборе, введённый в 1765-м, вызвал волну возмущения: зачем платить пошлину Лондону, если мы здесь сами себе хозяева? Потом были новые налоги, новые сборы, новые отказы, новые уступки — и всё это на фоне трактирных разговоров, в которых одно слово звучало чаще других. Независимость. Пока ещё шёпотом. Пока ещё с оговорками. Но всё чаще и всё громче.
К началу 1770-х годов в воздухе висело предчувствие. Не война ещё — но её первое дыхание, её далёкий гул, ещё неясный, но уже отчётливый, как шаги в коридоре ночью. Колониальная элита, люди с состоянием, с землёй, с торговлей, с семьями, разрывалась между двумя страхами: с одной стороны — быть раздавленными короной, с другой — ввергнуть всё в кровавую авантюру. Им хотелось мира. Им хотелось договориться. Им отчаянно хотелось верить, что где-то там, наверху, при дворе, есть тот, кто устал от этой ссоры и хочет наконец примириться.
И вот в этот самый воздух, в этот самый тревожный и жадный до хороших новостей воздух, входит невысокая бледная женщина в парадном платье и с кольцом на пальце.
Она говорит: я сестра королевы. Меня выдали замуж насильно, я бежала, я в изгнании, я обижена, я несчастна — и, представьте себе, я на вашей стороне.
Вы понимаете, что это означало для вирджинского плантатора, который устал от ссоры с Лондоном?
Это означало канал. Возможность выйти напрямую туда, наверх, минуя губернатора с его бумагами и парламент с его пошлинами. Через сестру королевы можно поговорить по-человечески. Через неё можно донести до трона то, что не напишешь в петиции. Она — как та самая родственница при дворе, о которой мечтает каждый проситель: своя, обиженная, да ещё и знатная. Ей можно предложить покровительство. Её можно окружить заботой. И потом, когда negotiations пойдут в гору и всё сладится, — разве не будет приятно сказать: «А ведь это мы приютили сестру королевы»?
А если пойти в фантазии дальше — а колониальная элита, как и любая элита, умела ходить в фантазиях далеко, — то что, если чаша весов наверху качнётся? Что, если король Георг окажется не у дел и корона перейдёт к другому? Или если сама Шарлотта... Нет, об этом даже не говорили вслух. Но думали. О, как думали. Сестра королевы на американской земле, в окружении друзей, в окружении тех, кто дал ей кров, — это была не просто гостья. Это была ставка. Это был лотерейный билет, купленный на всякий случай, по дешёвке, у продавца без имени.
Люди такого склада умеют прощупывать этот воздух. И Сара, надо отдать ей должное, прощупывала его виртуозно. Она не говорила лишнего. Она не обещала ничего конкретного. Она просто была — обиженная, знатная, обаятельная. И позволяла каждому из своих собеседников додумать за неё то, что тому хотелось додумать.
Вот она — ключевая формула её успеха. Сара не давала людям готовую ложь. Она давала им паузу, в которую они сами себе эту ложь додумывали. Она была как чистый лист, на котором каждый писал свою басню. Тот, кто хотел канала при дворе, видел канал. Тот, кто хотел мира с Англией, видел голубя мира. Тот, кто хотел немного титула для собственного тщеславия, видел себя в придворном платье рядом с сестрой королевы.
А перепроверить не удавалось. Об Атлантику тогда плавали неделями — и не в ту и не в эту сторону быстро не обернёшься. Написать в Лондон и получить ответ можно было за каких-нибудь два месяца, но пока суд да дело — а тем временем Сара уже ужинала в доме губернатора и танцевала на балу с их лучшим семейством. Проверять её никто не хотел. Проверять её — означало проявить недоверие; проявить недоверие — означало показать, что ты не веришь сестре королевы; а как это будет выглядеть, если она всё-таки сестра королевы? Лучше верить. Верить безопаснее. Верить приятнее. Верить — это единственный вариант, который не оставляет тебя в дураках, если она и правда то, что говорит.
И вот месяцы, которые для Сары, вероятно, были лучшими в её жизни, покатились один за другим.
Приёмы в её честь. Званые обеды, которые заказывались за три недели вперёд. Приглашения от лучших домов колонии — в Вильямсбурге, в Александрии, где угодно, где можно было усадить сестру королевы за свой стол и потом, спустя годы, рассказывать об этом внукам. Она появлялась в окружении свиты, которой у неё никогда не было, — а вокруг шёпот, гомон, шёлк, вино. Кто-то из завистливых дам примечал, что нет на ней кольца, которое полагалось бы сестре королевы, но тут же в другой раз замечали: та, а другое кольцо есть, с камнем, с гербом. Гербы тогда умели отличать немногие, а уж в Вирджинии и подавно.
А Сара рассказывала. Рассказывала про дворец. Про то, как звучит королевский голос, когда она — сестра, а не посторонняя — заходит в покои. Про то, как король раздаёт ордена. Про какие-то мелкие тайны — про которое блюдо подают к столу по особым дням, про который обычай забыли при дворе, про то, кто кого в свете любит и кто кого терпеть не может. Всё как было. Всё по-настоящему. Она сама, быть может, слышала это пять лет назад на кухне или в коридоре — а сейчас это звучало как голос очевидца.
Газеты были полны. Губернаторы переписывались. Плантаторы соревновались, кто усадит её ближе к себе. Всё это напоминало театр: сцена маленькая, зала невелика, но актриса играла так, что зрители выходили со спектакля потрясёнными. И самое удивительное — повторюсь — во всё это верили не только глупцы. Наивность в этой истории была лишь первой ступенькой. Верили люди расчётливые, которые понимали, что верить выгодно, и которые знали, что в случае чего всегда можно сказать: ну, а мы-то тут при чём, мы искренне полагали.
Тем временем на юге, на плантации в Буш-Крике, некий плантатор с каждой неделей всё отчётливее понимал, что его положение — ужасное.
Уильям Дюваль не был человеком, привыкшим проигрывать. Он заплатил за эту женщину немалые деньги — и теперь она разъезжала по колониям в платьях, которые стоили больше, чем её покупная цена. В газетах её имя, по слухам, всё чаще упоминалось рядом со словами «сестра королевы». Сначала это было смешно. Потом — раздражающе. Потом — оскорбительно. Потом — уже просто intolerable.
Он расклеил листовки. Он предложил вознаграждение — подчёркивая, что награда будет щедрой. Он ещё раз пересчитал деньги, которые потерял из-за этой затеи, — и чем больше пересчитывал, тем яснее понимал, что своими силами ему не справиться. Сара, с её обаянием, с её связями, с её светским положением, была неуязвима для простого пристава. К ней нельзя было прийти с ружьём: в чьём-то доме её защитили бы, а скандал был бы грандиозный. Нужен был человек лишённый щепетильности, человек, умеющий идти по следу в траве и в салонах.
И такой человек нашёлся.
Майкл Далтон, «охотник за головами», как тогда говорили, — с той страшной прямотой, с какой в те времена произносили это ремесло. Человек, для которого угнаться за беглянкой не было ни подвигом, ни преступлением, а просто работой. Ходил по следу. Задавал вопросы в трактирах. Слушал, о чём говорят вокруг. И однажды — где-то между приёмами, между двумя ужинами, — он её нашёл.
Дальше — по протоколу. Вооружённый конвой. Дорога. Пыль. Возвращение к хозяину. Я не знаю, что думала Сара, когда её везли обратно в Буш-Крик, и не стану выдумывать. Скажу только, что этот отрезок её жизни — с дорогой, с пылью, с конвоем — был для неё, наверное, самым унизительным. Не казнь, не тюрьма, не плантация даже — а вот эта вот дорога, в которой она снова переставала быть принцессой и снова становилась беглым товаром.
Но Сара была не из тех женщин, которые заканчиваются на дороге.
Она прожила на плантации ещё два года. Два года тихой, тяжёлой, чужой работы в чужом имении, под приглядом хозяина, который больше её не упустит. Мы почти ничего не знаем об этих двух годах. Это, пожалуй, самый тёмный и самый молчаливый кусок её биографии. Никаких газет, никаких приёмов, никаких газетчиков. Только работа, день за днём.
Впрочем, и здесь удача не оставила Сару. Плантатор Дюваль собрался на войну.
Это был 1775-й, а может, 1776-й — начало Войны за независимость. Люди его положения на плантациях не отсиживались: с деньгами шли в ополчение, с положением — в офицеры. Дюваль уехал. И надзирающий глаз, который два года внимательно следил за Сарой, — исчез.
А вместе с ним исчезла и последняя ниточка, которая удерживала её в Буш-Крике.
И тогда же, по невероятному совпадению, в колонии прибыла другая женщина. По имени — Сара Уилсон. Или Сара что-то созвучное: в источниках разнобой. Другая Сара, свежая, ни в чём не запятнанная, только что с корабля.
Как именно произошла та самая встреча — мы не знаем. Одна версия говорит: Сара выкрала у новенькой документы. Другая: уговорила обменяться — отдала ей свои, а взамен получила чистые. Третья: просто воспользовалась случаем, пока новая Сара разбиралась с делами, и исчезла, унеся с собой её имя. Но так или иначе — а следствие сходится в одном: в колониях Сару Уилсон больше не искали. Потому что Сара Уилсон, документы которой лежали в её кармане, была не беглой каторжанкой, а другой женщиной, к которой ни у кого не было претензий.
И Сара пошла на север.
На север, где не было рабства. На север, где не выдавали. На север, где за тобой не придёт вооружённый человек с приказом, подписанным твоим хозяином. Как с казачьего Дона — только по ту сторону океана. Здесь, в Пенсильвании и дальше, в Нью-Йорке, она наконец могла вздохнуть. Могла выпрямиться. Могла стать — кем угодно.
Ей ещё ни разу в жизни не удавалось этого по-настоящему. Странно: женщина, которая всю жизнь играла роли, к этому моменту не имела права быть собой. На плантации — потому что была товаром. В салонах — потому что была принцессой. На кухне — потому что была прислугой. А теперь она шла туда, где можно было оказаться — наконец-то — просто женщиной по имени Сара Уилсон. Или кем-то ещё. Кем захочет.
И вот тут, на севере, в этом ледяном и тихом краю, где её никто не ждал и не искал, произошло то, чего ни один из её биографов не мог предугадать, а многие, положа руку на сердце, не могли и простить.
Сара Уилсон встретила человека.
О нём — в следующей главе.
А пока — маленькая деталь на прощание.
Годы, о которых идёт речь, были годами великих перемен. Война уже стучалась в двери. По дорогам колоний ездили люди с бумагами и приказами. Мир, в котором Сара ещё год назад была «принцессой», в одночасье начинал становиться другим миром — миром, где знатность уже не так много значила, а значение имели совсем другие вещи. И если Сара успела продать «себя королевскую» этому миру в самый последний момент — надо отдать ей должное. Она всегда чувствовала, куда дует ветер. Она всегда — в отличие от большинства авантюристов, которые становятся жертвами собственных сказок, — готова была отбросить вчерашнюю роль и надеть новую.
Вот в этом, пожалуй, и заключается главный урок её биографии. Не в том, как продавать себя за знатность. А в том, как вовремя понимать, что эту знатность пора снять, как снимают старое платье, — и пойти дальше в чём-то другом.
Сара это умела с самого начала. Умела — и в этом была её сила, которую не смогли одолеть ни плантатор Дюваль, ни охотник за головами Далтон, ни все королевские кольца мира.

Глава 4. Плантация, «другая Сара» и север

Два года.
Я хочу, чтобы вы на минуту остановились на этой цифре, потому что она в биографии Сары Уилсон — самое неудобное место. Всё остальное так или иначе украшено: газетные заметки, бальные платья, королевские кольца, сестра королевы, охота за головами. А два года — это то, о чём украшать нечем. Это просто два года.
Два года на плантации в Буш-Крике. Восемь времён года — с их жарой, с их сыростью, с их дождями и москитами, с их монотонной работой, от которой ломит спину. Не приём, не бал, не разговор с губернатором. Просто труд. Каждый день, с рассвета и до темноты. В чужом имении, под присмотром хозяина, который заплатил за неё деньги и не собирался больше ничего терять.
Мы не знаем, что там было. Это, пожалуй, самый тёмный кусок её биографии — тёмный не потому, что в нём скрыта какая-то тайна, а потому, что в нём просто нет ничего, о чём поют в песнях. Никого не очаровывали. Никому не рассказывали, что ты сестра королевы. Просто работали. Просто жили. Просто ждали.
Я думаю об этом, и мне трудно не вспомнить, каким ударом это должно было быть для Сары. Не каторга — та была по крайней мере спуском вниз с высоты, где уже упала однажды и знала, что бывает хуже. Плантация — после Вирджинии, после приёмов, после того, как её называли «ваше высочество», — это было крушение. Такое, от которого не всякий поднимется. Многие люди после такого становятся тихими и осторожными, находят себе скромное место, обзаводятся садом и начинают осенью варить варенье. И это — нормальный человеческий выбор: выжить, а не гореть.
Но Сара не была нормальной.
Она не смирилась. Она ждала. И вот эта её способность ждать — не смиренно, как ждёт жертва, а с холодной, ясной уверенностью, что рано или поздно ветер переменится, — это, пожалуй, самая недооценённая сторона её характера. Все обсуждают её обаяние. Все обсуждают её наглость. А её умение сидеть тихо, пока не придёт время, — это ведь тоже своего рода талант, и, может быть, куда более редкий.
Времена тогда вокруг неё всё время менялись. Это, наверное, и не давало Саре упасть духом. В колониях творилось что-то невообразимое. Вчерашние подданные короля собирались в ополчения. В трактирах уже не шептались, а говорили вслух — независимость. В воздухе пахло порохом и типографской краской, газеты выходили одну за другой, и слово «Америка» произносилось уже не как географическое название, а как обещание. Сквозь этот шум и грохот, сквозь эти марши и митинги, старая Англия с её королевскими кольцами и серами королевского дома отступала куда-то в туман.
А потом плантатор Дюваль собрался на войну.
Это было для Сары тем самым поворотом ветра, о котором она думала два года. Дюваль — человек с именем, с деньгами, с положением — не мог остаться в стороне. Такие люди шли в армию, получали патенты на офицерский чин и отправлялись защищать — в зависимости от того, как повернётся, — либо короля, либо колонии. Для него это было делом чести. Для Сары — делом удачи.
Надзирающий глаз уехал. Вместе с ним уехала и та последняя ниточка, что удерживала её на плантации. Не скажу, что она осталась совсем одна: при имении наверняка были управляющий, приказчики, соседи. Но прежней железной хватки уже не было. Хозяин ушёл на войну, а с ним ушёл и страх.
И вскоре, как по заказу, на сцене появился тот самый персонаж, о котором столько спорят, — вторая Сара Уилсон. Или Сара с похожей фамилией — здесь источники в очередной раз расходятся, и нам не за что зацепиться. Знаем только: приехала. Только что с корабля. С документами в порядке. Ни в чём не запятнанная. И имя её — Сара Уилсон.
Представляете себе этот момент? Человек, вынужденный скрываться, стоит на пороге, а перед ним — другая женщина, несущая на себе ровно то, чего ему не хватает. Не деньги. Не драгоценности. Не титул. Всего лишь имя, под которым можно уйти от прошлого.
Дальше — версии.
По одной, Сара выкрала документы у новоприбывшей: отследила, выждала, подкараулила. По другой — уговорила поменяться: та берёт её бумаги, она берёт таковы, и обе довольны. По третьей — просто воспользовалась случаем, пока настоящая Сара Уилсон разбиралась с делами, и растворилась, унеся с собой её имя. По четвёртой, вторая Сара была придумана от начала до конца, чтобы объяснить, откуда у нашей героини вдруг появились чистые бумаги.
Я не знаю, какая версия правдой. Но вот что мне кажется важным: во всех этих версиях Сара поступает одинаково. Она не отбирает силой. Она не бьётся. Она договаривается, подмечает, идёт на сделку, обводит вокруг пальца. Она и здесь остаётся собой: её оружие — не кулак, а находчивость. Нож ей не нужен. Ей нужно всего лишь, чтобы человек поверил, что эта бумага — его, а та — её, и чтобы обмен случился радостно и по обоюдному согласию.
И обмен случился.
В колониях Сара Уилсон — беглая каторжанка с приказом о поимке — перестала существовать. А вместо неё возникла новая Сара Уилсон: женщина с чистыми документами, без долгов и без прошлого, полноправная жительница британских колоний. Никто её не искал. Ни один охотник за головами не мог предъявить на неё прав. Старые листовки Дюваля — с описанием невысокой бледной женщины с отметиной над глазом, — ещё висели где-то на столбах. Но кто теперь стал бы вглядываться в них? Кто связал бы одну Сару Уилсон с другой?
Она пошла на север.
Сначала Пенсильвания, потом, вероятно, Нью-Джерси, потом — Нью-Йорк. Дорога долгая, но в те годы по ней шли толпы: одни — на войну, другие — от войны. Мать с детьми. Торговцы с телегами. Фермеры, бросившие землю. Ополченцы в потрёпанных мундирах. Офицеры короля, отступавшие на юг. И в этом потоке — небольшая, незаметная женщина в дорожном платье, с узелком, в котором, может быть, всё ещё лежали то самое платье, та миниатюра и то кольцо.
Я не знаю, о чём она думала в дороге. Биографы не знают. Но я позволю себе одно предположение — и заранее прошу прощения, если оно окажется слишком вольным.
Мне кажется, впервые за долгие годы ей не нужно было играть.
На плантации у Дюваля её роль была — работница. В Вирджинии — принцесса. В Лондоне — знатная особа, брошенная роднёй. В Балтиморе — беглянка. Она столько лет провела в разных лицах, что собственное, наверное, уже с трудом вспоминалось. А на дороге на север, среди чужих людей, в пыли и дожде, никто не спрашивал, кто она. Никому не было дела до её родословной. Это была свобода — не та, о которой пишут в книгах, не свобода больших принципов, а та маленькая, бытовая, человеческая свобода: идти куда хочешь, никому не кланяться и не бояться, что сейчас из-за поворота выйдет человек с ружьём и скажет: «А ну-ка, вернись».
Она к этому шла всю жизнь. И дошла.
На севере её следы окончательно теряются — и здесь, на этом самом месте, биография Сары Уилсон делает то, чего мы от неё уже, кажется, не ждали. Она обрывается. Не в погоне, не на виселице, не в тюрьме, не на чужой плантации. Просто обрывается. Всё, что мы знаем дальше, — это уже пересказы, версии, предания.
По самой популярной из них, на севере Сара встретила Уильяма Талбота, офицера британской армии, и вышла за него замуж. Супруги остались в Америке, обосновались в штате Нью-Йорк, в Бауэри. Имели большую семью. Жили долго и счастливо.
Это, если задуматься, очень удивительный финал для такой истории. Авантюристка, которая столько лет рассказывала, что она принцесса, бежавшая от нежеланного брака, кончает тем, что выходит замуж — по собственному выбору — за офицера британской армии. Не за принца. Не за миллионера. Не за короля, которого могла бы очаровать. А за человека, судя по всему, не самого знатного и не самого богатого, который в разгар войны остался верен короне — а значит, и наверняка проиграл, как проиграли в этой войне все, кто был верен короне.
Что это было? Любовь? Усталость? Или Сара, наконец, поняла, что искала вовсе не титула, а покоя?
Мы никогда не узнаем. Но мне она в этом финале нравится. Женщина, которая могла продать всё что угодно — драгоценности, чужие имена, собственную биографию, — на этот раз не стала ничего продавать. Она просто вышла замуж.
И вот последнее, самое важное.
Две версии финала. По одной — она осталась в Америке, прожила долго, у неё была семья. По другой — она вернулась в Англию и умерла в 1780 году, в одиночестве.
Две Сары. Две судьбы. Одна — вознаграждение. Другая — расплата. Одна — долгая, тихая жизнь в кругу близких, где можно наконец перестать быть принцессой. Другая — холодное лондонское окно, письмо, тающее в пламени свечи, и женщина с бледным лицом и пятнышком над глазом, которая, быть может, вспоминает в последний свой час все свои роли, все кольца и все приёмы, — и понимает, что всё это было только на время.
Какую выбрать?
Я, пожалуй, не стану. Обе — правда. Обе — Сары. Обе могли быть. И в этом, кажется, и заключается вся её жизнь: женщина, которая ни разу не дала себя поймать до конца — ни Дювалю, ни газетчикам, ни биографам. Даже собственный конец она оставила таким, каким он ей был нужен: двойным. Чтобы мы выбирали. Чтобы мы решали сами.
Вот только мы тоже теперь не знаем, что выбрать. И не нужно ли это тоже ей приписать?
Похоже, нужно.
Сара Уилсон, выйдя замуж на севере, исчезла. Следы её теряются окончательно, и — вот ведь ирония — именно с этого исчезновения начинается история. Потому что женщина, которая всю жизнь рассказывала о себе небылицы, на этот раз не была уверена, что о ней ещё что-то расскажут. Она просто ушла. И оставила после себя тишину, в которой ещё двести лет будут копаться историки.

Глава 5. Тайна Сары Уилсон

Здесь мы должны быть честны.
Всё, что было рассказано раньше — кухня в Стаффордшире, побег в Лондон, королевские драгоценности, Каролина Вернон, заступничество, замена приговора, плавание через океан, побег с плантации, принцесса София, охотник за головами, вторая Сара Уилсон, офицер Талбот, — всё это дошло до нас в пересказе. И в этом пересказе есть одна неустранимая особенность.
Он весь — от неё.
Сара Уилсон рассказывала о себе газетчикам, знакомым, покровителям, случайным собеседникам. Газетчики пересказывали услышанное — с добавлениями, с вариациями, с подробностями, которых не было в предыдущем пересказе. Потом их перепечатывали другие газеты, ещё дальше от источника. Потом — журналы. Потом, спустя сто лет, — биографы. Потом — мы с вами.
Каждый пересказ что-то терял и что-то прибавлял. Каждый был новой версией той же истории. И в итоге получилось то, что получилось: биография Сары Уилсон настолько же похожа на правду, насколько портрет — на человека. Черты схвачены верно. Но живого дыхания в нём давно уже нет.
Вот почему историки, которые всерьёз занимались Сарой Уилсон, относятся к её истории с осторожностью. Они искали в архивах судебных протоколов — и не нашли. Искали записи о краже королевских драгоценностей — и не нашли. Искали подтверждения того, что она служила у Каролины Вернон, — и не нашли. Искали, была ли она вообще приговорена к смерти, — и не нашли. Всё, что у нас есть, — это газетная заметка. Бойкая, подробная, увлекательная. Напечатанная в New York Gazetteer 13 мая 1773 года.
Заметка была хороша. Её перепечатали несколько американских и английских газет. Её подхватили Gentleman's Magazine и London Magazine. Она разошлась по обе стороны Атлантики — и так, через газетные столбцы, Сара Уилсон вошла в историю. Не через документы. Через историю о самой себе.
А потом — та самая газетная фраза, которая, наверное, лучше всего объясняет, почему эта история дожила до нас. Про Уилсон писали, что она «вышла замуж за офицера британской армии по имени Уильям Талбот, переехала в Нью-Йорк, имела большую семью и с тех пор жила долго и счастливо».
Жила долго и счастливо.
Вы заметили, как эта формула встречается в нашей истории во второй раз? Первый — когда биографы говорят о ней в Англии. И вот она снова выныривает в газетной заметке 1773 года. Это же концовка из сказки. Из тех самых, которые рассказывают детям на ночь. Сара Уилсон — женщина, которая всю жизнь рассказывала о себе небылицы, — вошла в историю с концовкой из сказки.
Так и не иначе.
Что же было на самом деле?
Попробуем восстановить хотя бы то немногое, что мы можем утверждать с уверенностью.
Сара Уилсон существовала. Это доказано — или, вернее, не опровергнуто. О ней писали газеты. Её отмечали в документах ссыльных. Она была на тюремном корабле, идущем в Балтимор в июле 1771 года, — и это, пожалуй, самый надёжный факт во всей её биографии: в судовых списках она значится. Остальное — туман.
Она умела представить себя знатной. Это доказано газетчиком 1767 года, который описал, как она «путешествовала почти по всем частям королевства, принимая разные титулы и характеры». То есть, ещё за несколько лет до королевских драгоценностей, она уже умела быть кем угодно — католичкой, гонимой роднёй, знатной разорившейся дамой, брошенной невестой. Артистка, у которой ещё не было роли, но уже была школа.
Она умела нравиться. Это доказано, потому что иначе не объяснить, как двадцать лет спустя её называли принцессой, как в её честь устраивали приёмы, как губернаторы и плантаторы ссорились за место рядом с ней за столом.
Она умела ждать. Это доказано плантацией — двумя годами тихой, чужой работы. Не каждый авантюрист это выдержит. Многие за это время придумали бы себе оправдание, нашли бы более или менее сносную жизнь, приспособились бы. Сара не приспособилась. Она ждала.
И, наконец, она умела исчезать. Тоже доказано: её следы теряются окончательно и бесповоротно. Где она умерла, когда, от чего, рядом с кем — всего этого мы не знаем.
Из этих четырёх вещей, собственно, и складывается её жизнь. Всё остальное — вариации. Крала ли она драгоценности у королевы? Была ли Каролина Вернон? Сидела ли она в тюрьме? Бежала ли с плантации? Была ли вторая Сара Уилсон? Всё это — версии. Одна красивее другой. Все — возможны. Ни одна не доказана.
А значит, Сара Уилсон, даже после двухсот пятидесяти лет поисков, остаётся неуловимой. Она как тот человек, которого ищешь в толпе: вроде бы мелькнуло знакомое лицо — а это кто-то другой. Вроде бы нашёл след — а он обрывается в воде. Вроде бы узнал всю её жизнь — а потом обнаруживаешь, что узнал только то, что она сама решила рассказать.
И знаете, что? Мне кажется, ей бы это понравилось.
Потому что вся её жизнь, если посмотреть на неё внимательно, была одним большим утверждением. Утверждением, что правда — это не то, что было. Правда — это то, что осталось. То, что рассказано. То, что в тебя поверили. Правда — это та история, которую выбирают. Сара Уилсон выбирала свою историю всю жизнь — и в конце концов выбрала финал: долго и счастливо, в Нью-Йорке, с офицером британской армии, в большой семье.
Может быть, это был не тот финал, который случился. А может, и тот — почём знать. Может быть, она и правда прожила остаток жизни тихо и счастливо, в доме в Бауэри, с человеком, который видел её бледное лицо и пятнышко над глазом каждый день и не спрашивал, кто она такая. Может быть, она сняла наконец королевское платье, спрятала в комод миниатюру и кольцо, и жила — просто жила.
А может быть, вернулась в Англию и умерла в 1780-м, в одиночестве. Холодное окно. Письмо. Свеча. Женщина, которой уже не в кого играть.
Обе версии — правда. В том смысле, в котором в жизни Сары Уилсон было правдой всё, во что она заставляла верить.
И вот теперь, в самом конце, я позволю себе одно личное отступление.
Когда-то, в 1770-е годы, в Европе — примерно в те же годы, что и Сара, — жила другая женщина, тоже самозванка, тоже авантюристка, тоже с чужим именем в кармане. Её называли княжной Таракановой: она выдавала себя за дочь императрицы Елизаветы, добивалась престола, писала письма, влюбляла в себя людей, вербовала сторонников — и кончила тем, что была схвачена и умерла в Петропавловской крепости в Петербурге. Две женщины, два разных конца Европы, два разных мира — и одна и та же игра: сделать из себя того, кем не была, и убедить в этом всех.
Они, вероятно, никогда не встречались. А жаль. Мне кажется, они бы друг друга поняли быстрее, чем все их биографы вместе взятые. Потому что обе знали то, чего не знали ни губернаторы, ни газетчики, ни историки: что чужое имя — это не обман. Что это — единственный способ стать собой, если мир не дал тебе другого.
Сара Уилсон умерла — или не умерла — с этим знанием. И, вероятно, на смертном одре — если у неё был смертный одр и если она знала, что это он, — она не жалела ни о чём. Даже если всё было выдумкой. Даже если королевские драгоценности так и не были украдены, а вторая Сара Уилсон никогда не существовала, а Талбот был выдуман, как и всё остальное. Даже если вся её жизнь была одной большой газетной заметкой.
Оно того стоило.
Оно стоило того, чтобы на улицах Вирджинии перед невысокой бледной женщиной с пятнышком над глазом кланялись знатнейшие люди колонии. Оно стоило того, чтобы в её честь давали приёмы. Оно стоило того, чтобы её имя упоминалось рядом со словами «сестра королевы». Оно стоило того, чтобы, двести лет спустя, кто-то в двадцать первом веке открыл статью в Википедии, прочёл про неё — и подумал: а ведь это, наверное, было потрясающе — вот так вот взять и стать принцессой, ну хотя бы на несколько месяцев.
Стоило.
И вот тут — самое время сказать, что осталось от Сары Уилсон.
От неё осталась не биография. Биография — в кавычках, биография-легенда, биография-пересказ. А осталось — вот то самое чувство, которое я попытался сейчас описать: чувство восторга перед женщиной, которая не боялась. Которая в мире, где женщина должна была кланяться, рожать и молчать, взяла и объявила себя сестрой королевы. Которая в мире, где за кражу кольца вешали, шла на вторую кражу. Которая в мире, где тебя один раз поймали — а поймали её много раз: и в Лондоне, и на плантации, и в Вирджинии, и она каждый раз выкручивалась. Каждый раз.
Вот это осталось. Вот это — правда. Всё остальное — детали.
И мне кажется, Сара Уилсон это понимала. И, как всякая женщина, которая всю жизнь устраивала себе сцену, она понимала и другое: занавес должен упасть вовремя. Она ушла вовремя. Она не дала себе стать старой, жалкой, нищей, просящей подаяния на углу. Она ушла, оставшись принцессой в легенде — и не принцессой в жизни.
Лучшего финала она не могла себе пожелать.
А мы, читатели, остаёмся с тем, что есть: с этой тонкой, неуловимой, бледной фигуркой в парадном платье, с кольцом на пальце, с отметиной над глазом, — которая стоит на пороге вирджинского дома, где её ждут к ужину, и оборачивается к нам через двести пятьдесят лет, — и говорит.
Что именно она говорит — разобрать нельзя. Может быть: «А вы бы поверили?» Может быть: «А вы бы рискнули?» Может быть: «Смотрите, как это делается». Может быть — просто улыбается и закрывает за собой дверь.
Дверь закрывается. Занавес опускается. Всё.
История Сары Уилсон на этом заканчивается — как всегда заканчиваются такие истории. Не точкой, не многоточием, а выдохом. Мы так ничего и не узнали о том, что было на самом деле. Но мы узнали о том, что было в мечте. И, может быть, это — самое главное.
В конце концов, что такое правда, как не история, в которую поверили все? Что такое биография, как не версия, которую выбрал сам герой? И что такое жизнь, как не роль, которую мы играем на сцене, пока не упадёт занавес?
Сара Уилсон играла свою роль лучше всех. Её роль удалась. И вот — двести пятьдесят лет спустя — занавес ещё не до конца опустился.
Потому что, пока о ней помнят, — она всё ещё на сцене.