Николай Заболоцкий

Зацелована, околдована,
С ветром в поле когда-то обвенчана,
Вся ты словно в оковы закована,
Драгоценная моя женщина!
Не веселая, не печальная,
Словно с темного неба сошедшая,
Ты и песнь моя обручальная,
И звезда моя сумасшедшая.
(1957)

Страшенная жизнь предо мной, а кем был для меня Заблоцкий? Да никем. Но тут я добавлю, для красоты сюжета. Я Заболоцкого в детстве помню, странный тип. И его стихи помню, как это не странно. И приведенные (не полностью) стихи помню, и они мне понравились, но показались какими-то выдуманными. Еще один пример,

       «…то, что есть красота
И почему её обожествляют люди?
Сосуд она, в котором пустота,
Или огонь, мерцающий в сосуде?»

Конечно, я относился к поэзии, как и к литературе вообще, крайне несерьёзно и поверхностно. Да и не мог я ни понять, ни оценить стихи Заболоцкого, так что, попробую оправдаться. Я тогда стихи ни читал, но сам писал. Точнее, читал, крайне редко, и поразительно невнимательно. Несколько стихотворений, которые я тогда прочитал, вообще не впечатлили, пожалуй, удивил меня внешний вид Заболоцкого, на поэта он не был похож, скорее, на деревенского счетовода. Что именно я тогда не знал?
1. Основные его стихи я не читал, так что, понятия о его поэзии я фактически не имел.
2. Я не знал о его участии в группе ОБЭРИУ, хотя интересовался некоторыми её членами, например, Хармсом (см. очерк «Даниил Хармс», https://stihi.ru/2024/01/23/6750).
3. Его перевод «Слово о полку Игореве», а вот это я мог бы знать, я собирал различные переводы и издания «Слово о полку Игореве».
4. Я понятия не имел о его личной жизни, вот вам и «деревенский счетовод». Начнем, по традиции, с жён и привязанностей.

1.В 1930 году Заболоцкий женился на Екатерине Васильевне Клыковой (1906—1997). Они были женаты тридцать лет, но это были непростые тридцать лет. Заболоцкий познакомился с Екатериной ещё в конце 1920-х годов и четыре года он ухаживал за ней, дарил цветы, признавался в чувствах и всё такое, он проверял её чувства: устраивал и провоцировал ссоры, временно уходил, но в итоге сделал предложение, когда убедился в её верности и стойкости, что она не сломается и останется рядом. Всё это довольно глупо и конечно ничего не доказывало, но это характерно для Заболоцкого. В ноябре 1928 года он написал ей тёплое письмо, где были такие строки: «Друг мой милый, родная моя девочка! Если Вы когда-нибудь полюбите меня, я сделаю всё, чтобы Вы были счастливы. Решайте». В начале 1930 года они поженились. Семейная жизнь поначалу складывалась так: в быту семья во многом следовала патриархальным, «домостроевским» устоям — все ключевые решения принимал Заболоцкий, а застенчивая и тихая Екатерина держалась в тени, мало проявляла инициативу, в том числе в домашних делах. Вскоре после свадьбы у них родились дети: в январе 1932 года — сын Никита, а дочь Наталья (1937 г. р.).
А в 1938 году Заболоцкого арестовали и осудили, об этом подробнее ниже. Екатерине Васильевне повезло в том, что её не арестовали и не отправили в лагерь, как жену врага народа, а только в октябре 1938 года выслали из Ленинграда в Уржум.
Почти сразу после осуждения мужа Екатерина Васильевна начала хлопотать о пересмотре дела. Писала Сталину, Берии, ссылаясь в числе прочего, и на то, что не может быть врагом государства поэт, чьи стихи продолжают звучать по радио, появляться в газетах.
Из воспоминаний Екатерины Заболоцкой: "Поздней осенью 1938 года я вместе с детьми должна была отправиться в Уржум в ссылку... Дорога была трудная, в Котельниче предстояло ехать с железнодорожного вокзала на пристань. Грузились на пароходик ночью и потом плыли по реке Вятке до пристани Цепочкино, что за 12 километров от Уржума. Не знаю, как бы я с полуторагодовалой дочерью и шестилетним сыном осилила дорогу, если бы не наш провожатый Аполлон Николаевич. Везде он находил место, где можно приткнуться с детьми».
В августе 1939 года Екатерине разрешили вернуться в Ленинград. Пока муж был в лагере - она была главой семьи и зарабатывала на жизнь. Делала то, что могла - обшивала всех знакомых и соседей, вязала и продавала вещи. Заботилась, чтобы дети не голодали и ни в чем не нуждались. В 1941 году Екатерина с детьми оказалась в блокадном Ленинграде. В 1942 году в их квартиру попал снаряд, она и дети чудом остались живы. Вскоре их наконец-то эвакуировали из блокадного города. В эвакуации тоже пришлось не сладко. О тяготах она писала мужу, так как сохранилось ответное письмо Заболоцкого» от 24 мая 1944 года: «Ты пишешь: "Жизнь прошла мимо…". Нет, это неверно. Когда ты очнешься, отдохнешь, разберешься в своих мыслях и чувствах, ты поймешь, что недаром прошли эти годы…».
В 1944 году Екатерина вместе с детьми отправилась в Караганду, куда из лагеря на поселение отправили Заболоцкого. Это была долгая, со множеством пересадок, тяжёлая дорога. В главе о тюрьмах и сидениях будет более подробно.
    Теперь далее о делах семейных. Со временем в отношениях Заболоцких появились сложности. Трагический поворот в их отношениях произошёл в 1955 году, когда Екатерина ушла от Заболоцкого к писателю Василию Гроссману. Для Заболоцкого этот разрыв стал тяжёлым ударом. В 1956 году, когда Николай Алексеевич поправился, всегда послушная Екатерина сказала мужу, что уходит от него. Николай Чуковский написал о состоянии Заболоцкого: «Если бы она проглотила автобус, он удивился бы меньше…»

«Клялась ты – до гроба…»

Клялась ты – до гроба
Быть милой моей.
Опомнившись, оба
Мы стали умней.
Опомнившись, оба
Мы поняли вдруг,
Что счастья до гроба
Не будет, мой друг.

Колеблется лебедь
На пламени вод.
Однако к земле ведь
И он уплывет.

И вновь одиноко
Заблещет вода,
И глянет ей в око
Ночная звезда.
Короче, Екатерина сошлась с Гроссманом, они сняли небольшую квартиру, но мир без Заболоцкого был ей незнакомым. А в это время Заболоцкий написал «Зацелована, околдована», подарив его Наталье Роскиной. Сложно в жизни бывает.

2. Наталья Роскина. После того, как Заболоцкий расстался с Екатериной, у него какое-то время был кризис, он ушел к Наталье Александровне Роскиной (1927—1989), дочери литературоведа А. И. Роскина; ей посвящено несколько стихотворений Заболоцкого, в частности, стихотворение «Признание» (полная версия в подборке). Он переехал к ней, и они объявили себя супругами, хотя ни развод с женой, ни, соответственно, брак официально оформлены не были. Оставшись одна, Екатерина Васильевна окончательно ушла к Гроссману. Союз Заболоцкого с Роскиной продолжался полтора года. Отношения с Роскиной у Заболоцкого не сложились, он тосковал по жене, или по первой жене, как угодно, и в итоге вернулся в их общую квартиру. Отношения восстанавливались тяжело, некоторое время супруги жили отдельно. Окончательное примирение и воссоединение состоялось лишь в начале сентября 1958 года, за месяц и неделю до смерти Николая Алексеевича.

3. Теперь о посадках и тюрьмах. Демобилизовавшись, Заболоцкий попал в обстановку последних лет НЭПа, сатирическое изображение которой стало темой стихов раннего периода, составивших его первую поэтическую книгу — «Столбцы». В 1929 году она вышла в свет в Ленинграде и сразу вызвала литературный скандал и отрицательные отзывы в прессе. Я уже упоминал об участии Заболоцкого в группе ОБЭРИУ, так вот, из этой группы Заболоцкий был единственным поэтом, которому удалось тогда напечатать книгу! Кроме того, ему вообще многое что удавалось. На рабочем столе Заболоцкого лежали начатое поэтическое переложение древнерусской поэмы «Слово о полку Игореве» и своя поэма «Осада Козельска», стихотворения и переводы с грузинского. Но наступившее благополучие было обманчивым.
Начнем со «Столбцов». Идею «Столбцов» Заболоцкий (в 1948 году) объяснял так: «Я попал в обстановку последних лет нэпа. Хищнический быт всякого рода дельцов и предпринимателей был глубоко чужд и враждебен мне. Сатирическое изображение этого быта стало темой моих стихов 1927—1928 годов, которые впоследствии составили книжку «Столбцы». И нужно же было как-то объяснить советским критикам, что стоит за такими стихами:

«Движение»

Сидит извозчик как на троне,
из ваты сделана броня,
и борода, как на иконе,
лежит, монетами звеня.
А бедный конь руками машет,
то вытянется, как налим,
то снова восемь ног сверкают
в его блестящем животе.
1927

Критики, надо сказать, были не дураками. Нэпа, враждебного поэту, в «Столбцах» они не увидели, увидели блуждающего чувака, явного декадента, никак не вписывающегося в социалистический реализм. Не буду приводить мнения тогдашних критиков, лишь одного приведу, Н.В.Лесючевского, который в дальнейшем сыграет отвратительную роль в судьбе Заболоцкого.

«Он одинаково уродливо, одинаково издевательски изображает и советских служащих, и «дамочек», и красную казарму, и красноармейцев, и нашу молодежь. Вот, например, «характеристика» молодежи:

Потом пирует до отказу
В размахе жизни трудовой.
Гляди! Гляди! Он выпил квасу,
Он девок трогает рукой,
И вдруг, шагая через стол,
Садится прямо в комсомол.

(Н.В. Лесючевский)

Еще больший скандал вызвала футуристическая поэма «Торжество земледелия» (1931). Начинается она так:

Нехороший, но красивый,
Это кто глядит на нас?
То Мужик неторопливый
Сквозь очки уставил глаз.
Белых Житниц отделенья
Поднимались в отдаленье,
Сквозь окошко хлеб глядел,
В загородке конь сидел.
Тут природа вся валялась
В страшном диком беспорядке:
Кой-где дерево шаталось
Там реки струилась прядка.
Тут стояли две-три хаты
Над безумным ручейком
Идет медведь продолговатый
Как-то поздним вечерком.
А над ним, на небе тихом,
Безобразный и большой,
Журавель летает с гиком,
Потрясая головой.
Из клюва развевался свиток,
Где было сказано: «Убыток
Дают трехпольные труды».
Мужик гладил конец бороды.

Заболоцкий объяснял замысел поэмы: «Человек бесклассового общества, который хищническую эксплуатацию заменил всеобщим творческим трудом и плановостью, не может в будущем не распространить этого принципа на свои отношения с порабощенной природой. Настанет время, когда человек - эксплуататор природы, превратится в человека - организатора природы». Короче, человек и природа станут партнерами, все сольются в экстазе, и будет всем нам счастье.

..Над Лошадиным институтом
Вставала стройная луна.
Научный отдых дан посудам,
И близок час веретена.
Осел, товарищем ведом,
Приходит, голоден и хром.
Его, как мальчика, питают,
Ума растенье развивают.
Здесь учат бабочек труду,
Ужу дают урок науки
Как делать пряжу и слюду,
Как шить перчатки или брюки.
Здесь волк с железным микроскопом
Звезду вечернюю поет,
Здесь конь с редиской и укропом
Беседы длинные ведет.
И хоры стройные людей,
Покинув пастбища эфира,
Спускаются на стогны мира
Отведать пищи лебедей.

«Торжество земледелия» было квалифицировано как «поэма, от первой до последней строчки, — грязный пасквиль брызжущего слюной ненависти врага… Только заклятый враг социализма, бешено ненавидящий советскую действительность, советский народ мог написать этот клеветнический, контрреволюционный, гнусный пасквиль». Это строки из «рецензии» советского писателя, в будущем Заслуженного работника культуры РСФСР (1974) Н.В. Лесючевского. Рецензия написана в 1938 году по запросу органов НКВД.
19 марта 1938 года Заболоцкий был арестован и затем осуждён по делу ленинградских писателей. В качестве обвинительного материала в его деле фигурировали злопыхательские критические статьи и клеветническая обзорная «рецензия», грубо искажавшая существо и идейную направленность его творчества.
От смертной казни его спасло то, что на допросах (следователь Лупандин Николай Николаевич и его заместитель Вячеслав Меркурьев) Н. А. Заболоцкий не признал обвинения в создании контрреволюционной организации, куда якобы должны были входить Николай Тихонов, Борис Корнилов и другие.
«Первые дни меня не били, стараясь разложить морально и физически. Мне не давали пищи. Не разрешали спать. Следователи сменяли друг друга, я же неподвижно сидел на стуле перед следовательским столом — сутки за сутками. За стеной, в соседнем кабинете, по временам слышались чьи-то неистовые вопли. Ноги мои стали отекать, и на третьи сутки мне пришлось разорвать ботинки, так как я не мог переносить боли в стопах. Сознание стало затуманиваться, и я все силы напрягал для того, чтобы отвечать разумно и не допустить какой-либо несправедливости в отношении тех людей, о которых меня спрашивали…»
Это строки Заболоцкого из мемуаров «История моего заключения» (опубликованы за рубежом на английском языке в 1981 году, в последние годы советской власти напечатаны и в СССР, в 1988 году).
Срок он отбывал с февраля 1939 года до мая 1943 года в системе Востоклага в районе Комсомольска-на-Амуре, затем в системе Алтайлага в Кулундинских степях. Частичное представление о его лагерной жизни даёт подготовленная им подборка «Сто писем 1938—1944 годов», выдержки из собственной корреспонденции к жене и детям.
До перевода в Алтайлаг заключённые работали на строительстве Байкало-Амурской магистрали. Заболоцкому удалось устроиться чертёжником в проектное управление. Это позволило получить освобождение от тяжёлых работ, более качественное питание и сносные условия существования. Николай Алексеевич всегда был уверен, что именно это позволило ему выжить.
С марта 1944 года после освобождения из лагеря жил в Караганде. Там он закончил переложение «Слова о полку Игореве» (начатое в 1937), ставшее лучшим в ряду опытов многих русских поэтов. Это помогло ему в 1946 году добиться разрешения жить в Москве. Он снимал жильё в писательском посёлке Переделкино у В. П. Ильенкова.

4. Итак, Николай Алексеевич Заболоцкий (при рождении — За;болотский) 24 апреля 1903, Каймарская волость Казанской губернии — 14 октября 1958, Москва) - русский советский поэт, переводчик. Член Союза писателей СССР. Репрессирован в 1938 году, находился в заключении в 1939—1943 годах, реабилитирован посмертно в 1963 году.
Родился Заболоцкий недалеко от Казани — на ферме Казанского губернского земства, расположенной в близости от Кизической слободы. Его отец, Алексей Агафонович Заболотский (1864—1929) — агроном, а мать Лидия Андреевна (урождённая Дьяконова) (1882(?)—1926) — сельской учительницей. Детство Николая Заболоцкого прошло в Кизической слободе вблизи Казани. Он жил в также в селе Сернур Уржумского уезда Вятской губернии, а с 1913 по 1920 год он жил в Уржуме Вятской губернии. В 1920 году он окончил реальное училище в Уржуме, и поехал в Москву, где поступил на медицинский и историко-филологический факультеты университета. Очень скоро, однако, оказался в Петрограде, где обучался на отделении языка и литературы Педагогического института имени Герцена, который окончил в 1925 году. В следующем году его призвали на военную службу. Служил он в Ленинграде, на Выборгской стороне, и уже в 1927 году уволился в запас. 1926—1927 годах он написал первые настоящие поэтические произведения и обрёл собственный, ни на кого не похожий голос.
В это же время он участвовал в создании литературной группы ОБЭРИУ, и именно поэтому он работал в отделе детской книги ленинградского ОГИЗа, которым руководил С. Маршак. Кстати, в то время Заболоцкий увлекался живописью Филонова, Шагала и Брейгеля.
В 1946 году Заболоцкого восстановили в Союзе писателей. Начался новый московский период его творчества, он сумел вернуться к неосуществлённым замыслам.
Николай Заболоцкий был реабилитирован посмертно 24 апреля 1963 года по заявлению жены. После возвращения из ссылки семье было негде жить в Москве, и после нескольких временных жилищ им предоставил весь отапливаемый первый этаж своей дачи Вениамин Каверин. У Кавериных Заболоцкие жили до 1948 года. Потом по ходатайству Александра Фадеева им была выделена двухкомнатная квартира в Москве.
В период 1949—1952 годов творческий подъём, проявившийся в первые годы после возвращения, сменился творческим спадом и почти полным переключением на художественные переводы. Опасаясь, что его слова снова будут использованы против него, Заболоцкий сдерживал себя и не писал. Положение изменилось только после XX съезда КПСС, с началом хрущёвской оттепели, ознаменовавшей ослабление идеологической цензуры в литературе и искусстве. В 1952 году усилиями Фадеева и Николая Тихонова с Заболоцкого была снята судимость, что, однако, не означало полной реабилитации.
Летом 1958 года Заболоцкий купил дом в Тарусе, где собирался жить круглогодично. Там была закончена поэма «Рубрук в Монголии». После неё Николай Алексеевич планировал трилогию поэм «Сократ», «Поклонение волхвов» и «Сталин». В последней он хотел понять, как из ученика семинарии, выросшего в старой традиционной культуре, сформировался ненавидящий её тиран. Но от этого замысла осталось лишь полтора десятка страниц.
Перед смертью Заболоцкий успел получить и широкое читательское внимание, и материальный достаток. По мнению близко знавшего Заболоцкого Н. Чуковского, роковую роль в его жизни сыграли семейные проблемы (уход жены, её возвращение). В 1955 году у Заболоцкого случился первый инфаркт, в 1958 году — второй, а 14 октября 1958 года он умер.
Литература:
Столбцы. — Обложка по макету М. Кирнарского. — Л.: Изд-во писателей в Ленинграде, 1929. — 72 с. — 1200 экз.
Слово о полку Игореве . litera.ru. — Перевод Заболоцкого. Архивировано 17 декабря 2011 года.

Стихи Заболоцкого

«Жена»

Откинув со лба шевелюру,
Он хмуро сидит у окна.
В зеленую рюмку микстуру
Ему наливает жена.
Как робко, как пристально-нежно
Болезненный светится взгляд,
Как эти кудряшки потешно
На тощей головке висят!
С утра он все пишет да пишет,
В неведомый труд погружен.
Она еле ходит, чуть дышит,
Лишь только бы здравствовал он.
А скрипнет под ней половица,
Он брови взметнет,- и тотчас
Готова она провалиться
От взгляда пронзительных глаз.
Так кто же ты, гений вселенной?
Подумай: ни Гете, ни Дант
Не знали любви столь смиренной,
Столь трепетной веры в талант.
О чем ты скребешь на бумаге?
Зачем ты так вечно сердит?
Что ищешь, копаясь во мраке
Своих неудач и обид?
Но коль ты хлопочешь на деле
О благе, о счастье людей,
Как мог ты не видеть доселе
Сокровища жизни своей?
1948 (Екатерине Клыковой)

Ангел, дней моих хранитель,
С лампой в комнате сидел.
Он хранил мою обитель,
Где лежал я и болел.
Обессиленный недугом,
От товарищей вдали,
Я дремал. И друг за другом
Предо мной виденья шли.
Снилось мне, что я младенцем
В тонкой капсуле пелен
Иудейским поселенцем
В край далекий привезен.
Перед Иродовой бандой
Трепетали мы. Но тут
В белом домике с верандой
Обрели себе приют.
Ослик пасся близ оливы,
Я резвился на песке.
Мать с Иосифом, счастливы,
Хлопотали вдалеке.
Часто я в тени у сфинкса
Отдыхал, и светлый Нил,
Словно выпуклая линза,
Отражал лучи светил.
И в неясном этом свете,
В этом радужном огне
Духи, ангелы и дети
На свирелях пели мне.
Но когда пришла идея
Возвратиться нам домой
И простерла Иудея
Перед нами образ свой –
Нищету свою и злобу,
Нетерпимость, рабский страх,
Где ложилась на трущобу
Тень Распятого в горах, –
Вскрикнул я и пробудился...
И у лампы близ огня
Взор твой ангельский светился,
Устремлённый на меня.
1955 (Екатерине Клычковой)

«Признание»

Зацелована, околдована,
С ветром в поле когда-то обвенчана,
Вся ты словно в оковы закована,
Драгоценная моя женщина!

Не веселая, не печальная,
Словно с темного неба сошедшая,
Ты и песнь моя обручальная,
И звезда моя сумасшедшая.

Я склонюсь над твоими коленями,
Обниму их с неистовой силою,
И слезами и стихотвореньями
Обожгу тебя, горькую, милую.

Отвори мне лицо полуночное,
Дай войти в эти очи тяжелые,
В эти черные брови восточные,
В эти руки твои полуголые.

Что прибавится — не убавится,
Что не сбудется — позабудется…
Отчего же ты плачешь, красавица?
Или это мне только чудится?
1957 (Наталье Роскиной)

«Сон»

Жилец земли, пятидесяти лет,
Подобно всем счастливый и несчастный,
Однажды я покинул этот свет
И очутился в местности безгласной.
Там человек едва существовал
Последними остатками привычек,
Но ничего уж больше не желал
И не носил ни прозвищ он, ни кличек.
Участник удивительной игры,
Не вглядываясь в скученные лица,
Я там ложился в дымные костры
И поднимался, чтобы вновь ложиться.
Я уплывал, я странствовал вдали,
Безвольный, равнодушный, молчаливый,
И тонкий свет исчезнувшей земли
Отталкивал рукой неторопливой.
Какой-то отголосок бытия
Еще имел я для существованья,
Но уж стремилась вся душа моя
Стать не душой, но частью мирозданья.
Там по пространству двигались ко мне
Сплетения каких-то матерьялов,
Мосты в необозримой вышине
Висели над ущельями провалов.
Я хорошо запомнил внешний вид
Всех этих тел, плывущих из пространства:
Сплетенье ферм, и выпуклости плит,
И дикость первобытного убранства.
Там тонкостей не видно и следа,
Искусство форм там явно не в почете,
И не заметно тягостей труда,
Хотя весь мир в движенье и работе.
И в поведенье тамошних властей
Не видел я малейшего насилья,
И сам, лишенный воли и страстей,
Все то, что нужно, делал без усилья.
Мне не было причины не хотеть,
Как не было желания стремиться,
И был готов я странствовать и впредь,
Коль то могло на что-то пригодиться.
Со мной бродил какой-то мальчуган,
Болтал со мной о массе пустяковин.
И даже он, похожий на туман,
Был больше материален, чем духовен.
Мы с мальчиком на озеро пошли,
Он удочку куда-то вниз закинул
И нечто, долетевшее с земли,
Не торопясь, рукою отодвинул.
1953 г.

«Красная Бавария»

В глуши бутылочного рая,
где пальмы высохли давно,—
под электричеством играя,
в бокале плавало окно;
оно на лопастях блестело,
потом садилось, тяжелело;
над ним пивной дымок вился…
Но это описать нельзя.

И в том бутылочном раю
сирены дрогли на краю
кривой эстрады. На поруки
им были отданы глаза.
Они простерли к небесам
эмалированные руки
и ели бутерброд от скуки.

Вертятся двери на цепочках,
спадает с лестницы народ,
трещит картонною сорочкой,
с бутылкой водит хоровод;
сирена бледная за стойкой
гостей попотчует настойкой,
скосит глаза, уйдет, придет,
потом, с гитарой наотлет,
она поет, поет о милом:
как милого она кормила,
как ласков к телу и жесток —
впивался шелковый шнурок,
как по стаканам висла виски,
как, из разбитого виска
измученную грудь обрызгав,
он вдруг упал. Была тоска,
и все, о чем она ни пела,—
в бокале отливалось мелом.

Мужчины тоже все кричали,
они качались по столам,
по потолкам они качали
бедлам с цветами пополам;
один — язык себе откусит,
другой кричит: я — иисусик,
молитесь мне — я на кресте,
под мышкой гвозди и везде…
К нему сирена подходила,
и вот, колено оседлав,
бокалов бешеный конклав
зажегся как паникадило.

Глаза упали точно гири,
бокал разбили — вышла ночь,
и жирные автомобили,
схватив под мышки Пикадилли,
легко откатывали прочь.
Росли томаты из прохлады,
и вот опущенные вниз —
краснобаварские закаты
в пивные днища улеглись,
а за окном — в глуши времен
блистал на мачте лампион.

Там Невский в блеске и тоске,
в ночи переменивший кожу,
гудками сонными воспет,
над баром вывеску тревожил;
и под свистками Германдады,
через туман, толпу, бензин,
над башней рвался шар крылатый
и имя «Зингер» возносил.
Авг. 1926

«На рынке»

В уборе из цветов и крынок
Открыл ворота старый рынок.

Здесь бабы толсты, словно кадки,
Их шаль невиданной красы,
И огурцы, как великаны,
Прилежно плавают в воде.
Сверкают саблями селедки,
Их глазки маленькие кротки,
Но вот, разрезаны ножом,
Они свиваются ужом.
И мясо, властью топора,
Лежит, как красная дыра,
И колбаса кишкой кровавой
В жаровне плавает корявой,
И вслед за ней кудрявый пес
Несет на воздух постный нос,
И пасть открыта, словно дверь,
И голова, как блюдо,
И ноги точные идут,
Сгибаясь медленно посередине.
Но что это? Он с видом сожаленья
Остановился наугад,
И слезы, точно виноград,
Из глаз по воздуху летят.

Калеки выстроились в ряд.
Один играет на гитаре.
Ноги обрубок, брат утрат,
Его кормилец на базаре.
А на обрубке том костыль,
Как деревянная бутыль.

Росток руки другой нам кажет,
Он ею хвастается, машет,
Он палец вывихнул, урод,
И визгнул палец, словно крот,
И хрустнул кости перекресток,
И сдвинулось лицо в наперсток.

А третий, закрутив усы,
Глядит воинственным героем.
Над ним в базарные часы
Мясные мухи вьются роем.
Он в банке едет на колесах,
Во рту запрятан крепкий руль,
В могилке где-то руки сохнут,
В какой-то речке ноги спят.
На долю этому герою
Осталось брюхо с головою
Да рот, большой, как рукоять,
Рулем веселым управлять.

Вон бабка с неподвижным оком
Сидит на стуле одиноком,
И книжка в дырочках волшебных
(Для пальцев милая сестра)
Поет чиновников служебных,
И бабка пальцами быстра.

А вкруг — весы, как магелланы,
Отрепья масла, жир любви,
Уроды, словно истуканы,
В густой расчетливой крови,
И визг молитвенной гитары,
И шапки полны, как тиары,
Блестящей медью. Недалек
Тот миг, когда в норе опасной
Он и она — он пьяный, красный
От стужи, пенья и вина,
Безрукий, пухлый, и она —
Слепая ведьма — спляшут мило
Прекрасный танец-козерог,
Да так, что затрещат стропила
И брызнут искры из-под ног!

И лампа взвоет, как сурок.
1927

«Рыбная лавка»

И вот забыв людей коварство,
Вступаем мы в иное царство.

Тут тело розовой севрюги,
Прекраснейшей из всех севрюг,
Висело, вытянувши руки,
Хвостом прицеплено на крюк.
Под ней кета пылала мясом,
Угри, подобные колбасам,
В копченой пышности и лени
Дымились, подогнув колени,
И среди них, как желтый клык,
Сиял на блюде царь-балык.

О самодержец пышный брюха,
Кишечный бог и властелин,
Руководитель тайный духа
И помыслов архитриклин!
Хочу тебя! Отдайся мне!
Дай жрать тебя до самой глотки!
Мой рот трепещет, весь в огне,
Кишки дрожат, как готтентотки.
Желудок, в страсти напряжен,
Голодный сок струями точит,
То вытянется, как дракон,
То вновь сожмется что есть мочи,
Слюна, клубясь, во рту бормочет,
И сжаты челюсти вдвойне...
Хочу тебя! Отдайся мне!

Повсюду гром консервных банок,
Ревут сиги, вскочив в ушат.
Ножи, торчащие из ранок,
Качаются и дребезжат.
Горит садок подводным светом,
Где за стеклянною стеной
Плывут лещи, объяты бредом,
Галлюцинацией, тоской,
Сомненьем, ревностью, тревогой...
И смерть над ними, как торгаш,
Поводит бронзовой острогой.

Весы читают «Отче наш»,
Две гирьки, мирно встав на блюдце,
Определяют жизни ход,
И дверь звенит, и рыбы бьются,
И жабры дышат наоборот.
1928

«Школа жуков», сборник 1931 год.

«Женщины»

Мы, женщины, повелительницы котлов,
Изобретательницы каш,
Толкачихи мира вперед,—
Дни и ночи, дни и ночи,
Полные любовного трудолюбия,
Рождаем миру толстых красных младенцев.
Как корабли, уходящие в дальнее плавание,
Младенцы имеют полную оснастку органов:
Это теперь пригодится, это — потом.
Горы живого сложного мяса
Мы кладем на руки человечества,
Вы, плотники, ученые леса,
Вы, каменщики, строители хижин,
Вы, живописцы, покрывающие стены
Загадочными фигурками нашей истории,
Откройте младенцам глаза,
Развяжите уши
И толкните неопытный разум
На первые подвиги.

«Плотники»

Мы, плотники, ученые леса,
Математики жизни деревьев,
Построим младенцам огромные колыбели
На крепких дубовых ногах.
Великие мореходы
Получат кровати из клена:
Строенье кленовых волокон
Подобно морскому прибою.
Ткачам, инженерам одежды,
Прилична кровать из чинара!
Чинар — это дерево-ткач,
Плетущий себя самого.
Ясень,
На котором продолговатые облака,
Будет учителем в небо полетов.
Черные полосы лиственниц
Научат строительству рельсов.
Груша и липа —
Наставницы маленьких девочек.
Дерево моа похоже на мед —
Пчеловодов учитель.
Туя крупы властелинша,—
Урок земледельцу.
Бурый орех, как земля,—
Землекопу помощник.
Учит каменья тесать
И дома возводить — палисандра.
Черное дерево — это металла двойник,
Свет кузнецам,
Воспитанье вождям и солдатам.

«Живописцы»

Мы нарисуем фигурки зверей
И сцены из жизни растений.
Тело коровы,
Читающей курс Маслоделья,
Вместо Мадонны
Будет сиять над кроватью младенца.
Мы нарисуем пляску верблюдов
В могучих песках Самарканда,
Там, где зеркальная чаша
Бежит за движением солнца.
Мы нарисуем
Историю новых растений.
Дети простых садоводов,
Стали они словно бомбы.
Первое их пробуждение
Мы не забудем —
Час, когда в ножке листа
Обозначился мускул,
В теле картошки
Зачаток мозгов появился
И кукурузы глазок
Открылся на кончике стебля.
Злаков войну нарисуем мы,
Битву овса с воробьями —
День, когда птица упала,
Сраженная листьев ударом.
Вот что нарисуем мы
На наших картинах.
Тот, кто увидит их раз,
Не забудет до гроба.

«Каменщики»

Мы поставим на улице сто изваяний.
Из алебастра сделанные люди,
У которых отпилены черепные крышки,
Мозг исчез,
А в дыры стеклянных глазниц
Натекла дождевая вода,
И в ней купаются голуби,—
Сто безголовых героев
Будут стоять перед миром,
Держа в руках окончанья своих черепов.
Каменные шляпы
Сняли они со своих черепов,
Как бы приветствуя будущее!
Сто наблюдателей жизни животных
Согласились отдать свой мозг
И переложить его
В черепные коробки ослов,
Чтобы сияло
Животных разумное царство.
Вот добровольная
Расплата человечества
Со своими рабами!
Лучшая жертва,
Которую видели звезды!
Пусть же подобье героев
Отныне стоит перед миром младенцев.
Маленькие граждане мира
Будут играть
У каменных ног истуканов,
Будут бросать в черепа мудрецов
Гладкие камушки-гальки,
Бульканье вод будут слушать
И разговоры голубок,
В каменной пазухе мира
Жуков находить и кузнечиков.
Жуки с неподвижными крыльями,
Зародыши славных Сократов,
Катают хлебные шарики,
Чтобы сделаться умными.
Кузнечики — это часы насекомых,
Считают течение времени,
Сколько кому осталось
Свой ум развивать
И когда передать его детям.
Так, путешествуя
Из одного тела в другое,
Вырастает таинственный разум.
Время кузнечика и пространство жука —
Вот младенчество мира.

«Женщины»

Ваши слова достойны уважения,
Плотники, живописцы и каменщики!
Ныне заложена первая
Школа Жуков.

1931

«Лесное озеро»

Но странно, как тихо и важно кругом!
Откуда в трущобах такое величье?
Зачем не беснуется полчище птичье,
Но спит, убаюкано сладостным сном?
Один лишь кулик на судьбу негодует
И в дудку растенья бессмысленно дует.

И озеро в тихом вечернем огне
Лежит в глубине, неподвижно сияя,
И сосны, как свечи, стоят в вышине,
Смыкаясь рядами от края до края.
Бездонная чаша прозрачной воды
Сияла и мыслила мыслью отдельной,
Так око больного в тоске беспредельной
При первом сиянье вечерней звезды,
Уже не сочувствуя телу больному,
Горит, устремленное к небу ночному.
И толпы животных и диких зверей,
Просунув сквозь елки рогатые лица,
К источнику правды, к купели своей
Склонились воды животворной напиться.
1938 г.

И наконец, для понимания взглядов Заболоцкого, отрывок из поэмы «Лодейников»:

Жук ел траву, жука клевала птица,
Хорек пил мозг из птичьей головы,
И страхом перекошенные лица
Ночных существ глядели из травы.

Фото: Николай Заболоцкий

15.11.2026