Воскрешение лазаря

Фантастическая повесть


Глава первая. То, что осталось

Саяны. Начало зимы.
Профессор Аркадий Ильич Верёвкин стоял у операционного стола в полевой лаборатории — переоборудованной охотничьей избушке — и смотрел на то, что лежало перед ним.
Тушка соболя, без шкурки.
Он снял её сам, своими руками, три дня назад. Аккуратно, по всем правилам хирургической техники. Ради науки. Ради эксперимента, который его аспирант Лазарь Пяткин называл «Воскрешением».
Тело должно было умереть.
Оно не умерло.
— Аркадий Ильич, — Лазарь стоял рядом, бледный, с расширенными зрачками. — Смотрите. Смотрите на края.
Профессор наклонился. По краям раны, там, где была снята кожа, появилась тонкая, почти прозрачная плёнка. Она пульсировала. Она росла.
— Это... эпителий? — прошептал Верёвкин.
— Это новая кожа, — ответил Лазарь. — Совершенно новая. Мы сняли старую, а организм... он просто вырастил новую.



Глава вторая. Кожа

Через неделю тело соболя было полностью покрыто новой кожей.
Голой, розовой, гладкой — как у новорождённого. Зверёк дышал. Сердце билось. Он двигался, хотя и медленно, неуверенно, будто учился заново.
А ещё через неделю на этой коже начала появляться шерсть.
Сначала — редкий пушок. Потом — густой, тёмно-коричневый, с проседью. Точь-в-точь такой, какой был снят три недели назад.

Лазарь снимал всё на камеру. Каждое утро он приходил в лабораторию и записывал:

«День 14. Пигментация восстановлена на 40%.»

«День 21. Шерстяной покров полностью восстановлен. Морфология идентична исходной.»

«День 28. Зверь активен. Питается самостоятельно. Реакции в норме.»

Профессор Верёвкин смотрел на эти записи и чувствовал, как у него холодеет внутри.
— Лазарь, — сказал он однажды. — Вы понимаете, что мы натворили?
— Мы сделали открытие, — ответил аспирант. — Мы доказали, что организм способен к полной регенерации. Не просто к заживлению ран — к воссозданию утраченных тканей. Это же... это же бессмертие, Аркадий Ильич. В перспективе.
— Это не бессмертие, — тихо сказал профессор. — Это что-то другое.



Глава третья. Биополевые структуры

Аркадий Ильич Верёвкин был не просто выдающимся хирургом-физиологом. Он был единственным в мире специалистом, который совмещал в себе хирургию, физиологию и глубочайшее проникновение в генетику. Его кафедра экспериментальной физиологии была чем-то средним между операционной, генетической лабораторией и обсерваторией.
Именно здесь, на этой кафедре, им удалось открыть то, что он называл «биополевыми структурами организма».
Каждая живая клетка, утверждал Верёвкин, окружена невидимой «рубашкой» — электромагнитным полем, которое хранит информацию о её форме, структуре, функции. Это не просто поле. Это матрица. Шаблон. По которому организм может восстановить себя.
— Мы снимаем шкурку, — объяснял он Лазарю, — но биополевая структура остаётся. Она — как чертёж. И если организм получает достаточно энергии, он просто... строит заново. По чертежу.
— А откуда берётся энергия? — спросил Лазарь.
Профессор поднял глаза к потолку. Сквозь окно лаборатории было видно небо — морозное, чистое, с россыпью звёзд.
— Вот оттуда, — сказал он. — Звёзды тоже носят рубашки, Лазарь. Как люди. Мы просто научились их гладить.


Глава четвёртая. «Колыбель богов»

Они сотрудничали с обсерваторией в Тункинской долине — Бадары. Там стоял телескоп, и там же — в специально оборудованном павильоне — находился прибор, который профессор Верёвкин разрабатывал двадцать лет.
Прибор назывался скромно: «Регистратор электромагнитных частот». Но Лазарь, впервые увидев его в работе, назвал его иначе.
— Это же... это же считыватель душ, — прошептал он.
Прибор подключался к телескопу дистанционно. Телескоп смотрел в созвездие, которое в каталогах значилось под индексом Х. Профессор называл его «Колыбелью богов».
Суть была в том, чтобы считывать электромагнитные частоты «рубашек» звёзд — тех самых биополевых структур, но не организмов, а светил. Звёзды, утверждал Верёвкин, тоже имеют свои «рубашки». И эти рубашки — источник энергии, которая может питать биополевые структуры живых организмов.
— Мы не просто лечим, — говорил профессор. — Мы подключаем организм к космическому источнику. К звёздной матрице. И тогда он может восстановить себя из ничего.
— Из ничего, — повторил Лазарь. — Как Лазарь из Библии. Четыре дня в гробу — и воскрес.
— Да, — сказал профессор. — Как Лазарь.



Глава пятая. Полевой эксперимент

Эксперимент решили провести в полевых условиях. В сибирской тайге. На соболях.
Лазарь уговорил отца — потомственного промысловика Семёна Пяткина — позволить им провести «научные исследования» на его участке. Семён долго отказывался, но сын был настойчив.
— Отец, это не охота, — говорил Лазарь. — Это наука. Мы не убиваем — мы изучаем. Мы возвращаем к жизни.
Семён махнул рукой: «Делай, что хочешь. Только чтобы без баловства».
Капканы поставили в глубине кедрача. Два соболя попались в один день — самец и самочка. Лазарь был в восторге.
— Уникальный случай! Два объекта сразу!
Профессор смотрел на зверьков в клетке и молчал. Что-то внутри него — старое, интуитивное, охотничье — говорило ему, что это плохая идея.
Но он не остановился.



Глава шестая. Скальпель

Операция длилась четыре часа.
Лазарь работал с вдохновением. Он снимал шкурки с хирургической точностью, будто отделял жизненно важный орган. Профессор ассистировал, подавал инструменты и старался не смотреть в глаза зверькам.
Когда всё было кончено, на столе лежали две пустые шкурки — красивые, пушистые, тёмно-коричневые с проседью.
А рядом — два тела. Без кожи. Без шерсти. Без всего, что делало их соболями.
Лазарь включил прибор.
Регистратор электромагнитных частот тихо загудел. На экране появились волны — сложные, пульсирующие, живые. Это были биополевые структуры двух соболей, считанные и усиленные звёздной энергией из «Колыбели богов».
 Теперь смотрите, — прошептал Лазарь.



Глава седьмая. Воскрешение

Через три дня на телах появилась новая кожа.
Голая, розовая, тонкая — как плёнка. Она пульсировала в такт звёздным частотам, которые транслировал прибор.
Через неделю кожа покрылась шерстью.
Через две недели зверьки были неотличимы от обычных соболей. Они двигались, питались, смотрели на людей своими чёрными бусинами глаз.
Лазарь ликовал.
— Мы сделали это! Аркадий Ильич, мы сделали это! Воскрешение! Настоящее воскрешение!
Профессор смотрел на зверьков, и что-то внутри него сжималось в тугой комок.
— Лазарь, — тихо сказал он. — Вы понимаете, что мы не знаем, что именно мы воскресили?
— Что вы имеете в виду?
— Мы сняли шкурки. Мы подключили тела к звёздной матрице. И они восстановились. Но... — профессор сглотнул. — Что если то, что мы восстановили, — это не совсем соболи?
Лазарь засмеялся — коротко, нервно, будто отмахиваясь от комара.
— Аркадий Ильич, вы слишком много думаете. Они живы. Они здоровы. Они — соболи. Всё остальное — философия.



Глава восьмая. Наблюдение

Профессор не спал всю ночь.
Он сидел в лаборатории и смотрел на зверьков в клетке. Они спали, свернувшись клубками, и дышали ровно, спокойно.
А потом один из них открыл глаза.
Он смотрел не на профессора. Он смотрел сквозь него. Куда-то вверх. Туда, где за потолком, за облаками, за тысячами километров пустоты мерцало созвездие Х — «Колыбель богов».
И в этом взгляде было что-то, от чего у Верёвкина по спине пробежал холод.
Не звериное. Не человеческое.
Что-то третье.


Глава девятая. Частоты

Утром профессор проверил записи прибора.
Регистратор электромагнитных частот фиксировал не только звёздные «рубашки». Он фиксировал и биополевые структуры зверьков. И эти структуры изменились.
Они больше не были структурами соболей.
Они были чем-то другим. Сложнее. Глубже. Древнее.
Профессор увеличил масштаб. И увидел, что новые биополевые структуры зверьков резонируют с частотами звёзд из «Колыбели богов». Не просто резонируют — они были настроены на них. Как приёмник, настроенный на волну.
— Лазарь, — позвал он. — Лазарь, идите сюда.
Аспирант подошёл, сонный, но довольный.
— Что такое?
— Смотрите, — профессор показал на экран. — Мы не просто воскресили соболей. Мы... мы подключили их к звёздам. Они стали антеннами.
— Антеннами? Для чего?
Профессор долго молчал.
— Для связи, — наконец сказал он. — Я думаю, мы открыли дверь. И теперь с той стороны кто-то слушает.



Глава десятая. Голос

Этой же ночью прибор начал принимать сигнал.
Не звёздные частоты. Не биополевые структуры. Что-то другое. Сложное, структурированное, повторяющееся.
Лазарь расшифровал первые байты и побледнел.
— Аркадий Ильич... это... это не шум. Это сообщение.
— Что там?
Лазарь поднял на него глаза.
— «Вы открыли дверь. Мы ждали. Спасибо».
Профессор Верёвкин медленно опустился на стул.
Он смотрел на двух соболей в клетке — с их новой кожей, новой шерстью, новыми глазами. И понимал, что они больше не просто животные. Они — ключи. Мосты. Проводники.
— Лазарь, — сказал он. — Вы помните, как в Библии? «Лазарь, иди вон». Христос позвал — и Лазарь вышел из гробницы. Четыре дня мёртвый — и вышел.
— Помню, — тихо ответил аспирант.
— А вы не думали, — профессор смотрел на него в упор, — что когда зовёшь мёртвого, он может прийти не один? Что вместе с ним может прийти что-то ещё?



Глава одиннадцатая. Нобелевская премия

Прошло три года.
Работа профессора Верёвкина и Лазаря Пяткина произвела фурор в мировой науке. Открытие биополевых структур организма, методика стимулированной регенерации, эксперименты с звёздными частотами — всё это было признано революционным.
В газетах писали: «Новый Павлов!», «Русский прорыв в физиологии!», «Человек, победивший смерть!».
Нобелевский комитет присудил профессору Верёвкину премию по физиологии и медицине. Церемония была торжественной, речи — восторженными. Лазарь Пяткин получил должность заведующего лабораторией и грант на дальнейшие исследования.

А профессор Верёвкин после церемонии не вернулся в институт.



Глава двенадцатая. Ночь после

Он снял номер в гостинице — маленький, тесный, с окном во двор. Поставил на стол медаль. Рядом — диплом. Рядом — бокал, который так и не наполнил.
И сел смотреть.
Медаль была тяжёлая. Золото тускло поблёскивало в свете настольной лампы. На обороте было выгравировано его имя — «Аркадий Ильич Верёвкин» — и слова: «За выдающиеся достижения в области физиологии и медицины».
Он смотрел на неё и вспоминал.
Вспоминал шкурку на столе. Вспоминал, как она дышала. Вспоминал глаза зверька, который смотрел сквозь него — туда, вверх, в «Колыбель богов».
Вспоминал голос из прибора: «Вы открыли дверь. Мы ждали. Спасибо».
Он не спал. Он сидел и смотрел на медаль, и в какой-то момент ему показалось, что золото начало мерцать — слабо, ритмично, как звёзды в созвездии Х.
Он закрыл глаза.
И услышал шёпот.
Не из прибора. Не из клетки. Откуда-то изнутри. Из самой глубины, где не было ни слов, ни мыслей, — только ровное, тихое, настойчивое:
«Ты не победил. Ты только открыл. Иди дальше».



Глава тринадцатая. Явление

Он не помнил, как заснул. Но когда открыл глаза, в номере было светло — не от лампы, не от окна. Свет шёл отовсюду и ниоткуда. Тихий, тёплый, золотистый.
А в кресле напротив него сидел человек.
Старик. Седой, с длинной бородой, в простой рубахе, подпоясанной ремнём. Лицо доброе, усталое. Глаза — внимательные, глубокие.
Верёвкин смотрел на него и чувствовал, как что-то в груди сжимается от узнавания. Он видел это лицо сотни раз. На портретах в аудиториях. В учебниках. На обложках монографий.
— Николай Иванович... — выдохнул он. — Пирогов?
Старик улыбнулся — тепло, по-стариковски.
— Здравствуй, Аркадий.
Профессор не испугался. Странно — он не испугался. Он просто понял, что это не сон.
— Вы... — прошептал он. — Вы же...
— Умер, — кивнул Пирогов. — Да. Давно. Но разве это препятствие?
Он подался вперёд.
— Я пришёл сказать тебе то, что когда-то сказали мне. Сын мой. Не почивай на лаврах. Не думай, что ты достиг. То, что ты открыл, — не конец. Это только начало. Иди дальше.
— Куда? — выдохнул Верёвкин. — Я не знаю куда. Я открыл дверь, а за ней...
— За ней — Тот, Кто её создал, — сказал Пирогов. — Ты искал энергию в звёздах. А энергия — рядом. Всегда была рядом. Ты просто смотрел не туда.
Он встал. Подошёл к профессору. И возложил руку на его чело.
Ладонь была тёплая, сухая, лёгкая. Как у отца, которого Верёвкин не помнил.
— Благословляю тебя, — сказал Пирогов. — На путь. На труд. На то, чтобы не бояться.
Он осенил профессора крестным знамением — широко, медленно, как делают это в церкви.
И исчез.



Глава четырнадцатая. Постриг

Через месяц Аркадий Ильич Верёвкин появился в маленьком монастыре на Урале.
Настоятель, седой старик с добрыми глазами, долго смотрел на него, не говоря ни слова. А потом спросил:
— Зачем пришёл?
— Не знаю, — честно ответил Верёвкин. — Я всю жизнь искал истину. Я резал, изучал, измерял. Я думал, что нашёл — там, в звёздах, в этих частотах. А потом понял, что нашёл только дверь. А за дверью — не то, что я искал.
— А что ты искал?
Профессор молчал долго. А потом сказал:
— Лазаря. Я хотел воскресить Лазаря. Но не того, из Библии. Я хотел понять, что есть жизнь. И что есть смерть. И есть ли между ними граница.
Настоятель кивнул.
— Ты нашёл дверь. Теперь ищи Того, Кто за ней стоит.
Через полгода Аркадий Ильич Верёвкин принял постриг. Ему дали новое имя — Лазарь.
Иеромонах Лазарь.



Глава пятнадцатая. Приют

Нобелевскую премию — крупную сумму, которую он получил вместе с медалью и дипломом — отец Лазарь пожертвовал на строительство приюта для детей.
Приют построили в глухой деревне, среди лесов. Не богадельня, не казённое учреждение — настоящий дом. С садом, с мастерскими, с библиотекой, с маленькой церковью.
Детей привозили разных. Сирот. Брошенных. Больных. Тех, от кого отказались родители. Тех, кого считали безнадёжными.
Отец Лазарь встречал их у ворот. Смотрел в глаза — внимательно, глубоко, как когда-то смотрел на соболей в клетке. И говорил:
— Не бойтесь. Здесь вас не обидят.
Среди первых был мальчик по имени Петя. Худой, бледный, с глазами, которые уже видели слишком много. У него была опухоль в позвоночнике. Врачи сказали: не больше года.
Отец Лазарь взял его за руку и повёл в дом.


Глава шестнадцатая. Слово и цена

Отец Лазарь оказался целителем.
Только теперь он не брал в руки скальпель. Он лечил словом.
Кто-то из братии сначала посмеивался: мол, бывший профессор, светило науки, а теперь шепчет над детьми, как деревенская бабка. Но скоро смеяться перестали.
Петя встал через два месяца. Потом пошёл. Потом побежал — впервые в жизни, неуклюже, но радостно, по двору, в снег, с криком.
Отец Лазарь смотрел на него из окна и улыбался.
А вечером, стоя на коленях перед иконой, он вдруг понял, что не помнит, как зовут его мать.
Он замер. Лицо помнил. Голос помнил. Запах её рук помнил. А имя — нет. Оно было, оно было где-то рядом, на самом краю, и не давалось.
Он просидел так до утра. Утром пришёл в трапезную, и Петя — тот самый Петя — посмотрел на него и спросил:
— Батюшка, вы чего такой?
— Стар я стал, Петя, — сказал отец Лазарь. — Имена забываю.
— Так это ничего, — сказал мальчик. — Вы моё имя запомнили. И я ваше запомню. Если что — подскажу.
Отец Лазарь посмотрел на него. И вдруг — впервые за много лет — заплакал.
Не от горя. От чего-то другого.



Глава семнадцатая. Цена

Он понял это на третий год.
Каждое исцеление забирало у него что-то. Кусочек памяти. Кусочек зрения. Кусочек слуха. Кусочек жизни.
После одного особенно трудного случая — девочка, умиравшая от воспаления мозга, открыла глаза и улыбнулась — отец Лазарь вышел из палаты и понял, что не слышит на левое ухо.
Он никому об этом не сказал. Он просто продолжал.
Петя замечал. Петя был рядом, когда старик спотыкался о порог, потому что не видел его; когда не слышал, как его зовут; когда останавливался посреди двора и стоял, пытаясь вспомнить, куда шёл.
И Петя подсказывал. Тихо, терпеливо, по-взрослому.
— Батюшка, вам налево.
— Батюшка, вас отец Никодим зовёт.
— Батюшка, это я, Петя. Всё хорошо. Пойдёмте чай пить.
А вечером, когда старик стоял на коленях перед иконой, Петя садился рядом — на пол, на холодные доски — и молчал. Просто был рядом.
И отец Лазарь, чувствуя тепло детского плеча, шептал:
— Господи, я знаю, что не должен. Я знаю, что не могу. Но я буду. Пока хватает сил. Пока хватает памяти. Пока Ты даёшь.
А потом добавил — впервые за двадцать лет:
— И прости меня. За то, что было. За Саяны. За шкурки. За всё. Прости меня.
Петя рядом засопел во сне. И старик понял, что прощён.


Глава восемнадцатая. Встреча с врагом

Однажды ночью к нему пришёл Лазарь Пяткин.
Он постарел, обрюзг, но глаза всё ещё горели тем же огнём. Он был теперь профессором, заведующим кафедрой, продолжателем дела Верёвкина. Он приехал, чтобы уговорить отца Лазаря вернуться.
— Аркадий Ильич, — говорил он, — вы понимаете, что вы делаете? Вы зарываете талант в землю! Вы нужны науке! Вы нужны мне!
Отец Лазарь слушал его молча. А потом сказал:
— Лазарь, помните тот эксперимент? В Саянах?
— Конечно, помню. Это было начало.
— Нет, — сказал отец Лазарь. — Это был конец. Я тогда думал, что мы открыли дверь в жизнь. А мы открыли дверь в смерть. Только смерть эта выглядела как жизнь. Шкурка, которая дышит. Тело, которое растёт заново. Мы думали, что победили смерть. А на самом деле мы просто не поняли, что это было.
— Что это было?
Отец Лазарь долго молчал. А потом ответил:
— Я думаю, это было испытание. Бог дал нам увидеть, на что мы способны. И мы показали, что способны только на одно — резать. Резать, снимать, изучать. Мы не умели лечить. Мы умели только разбирать на части. И когда мы разобрали — нам сказали: «Дальше сами». И мы увидели, что дальше — пустота. Дверь. А за дверью — тишина. И только потом, много позже, я понял: чтобы за дверью что-то было, туда нужно не входить. Туда нужно стучать. И ждать, пока откроют.
Пяткин молчал. Лицо у него дёргалось.
А потом отец Лазарь сделал то, чего не ожидал никто — ни Пяткин, ни сам старик.
Он снял с полки медаль. Ту самую. Нобелевскую.
— Возьмите, Лазарь, — сказал он. — Она вам нужнее. Я больше не режу. А вы — режете. Может, она вам поможет вспомнить, что резать — это не главное.
Пяткин отшатнулся.
— Аркадий Ильич, вы с ума сошли! Это же...
— Это просто золото, — сказал отец Лазарь. — А я вам не золото даю. Я вам даю шанс. Приезжайте, когда станет совсем невмоготу. Я буду ждать. Даже если забуду, как вас зовут, — я буду ждать.
Он перекрестил Пяткина — молча, не объясняя.
И Пяткин ушёл. Не попрощавшись. Не оглянувшись. Зажав в кулаке медаль, которая вдруг стала тяжелее, чем была.



Глава девятнадцатая. Иеромонах Лазарь

Отец Лазарь прожил в приюте ещё двадцать лет.
Он ослеп на один глаз. Оглох на одно ухо. Забыл имена всех, кого знал. Но помнил лица. И помнил, что нужно любить.
Петя вырос. Выучился на врача. Вернулся — уже не ребёнком, а мужчиной, с дипломом и с женой. И остался рядом. До конца.
Отец Лазарь умер тихо, во сне. Ему было восемьдесят семь лет.
На его похороны приехали люди со всей страны. Пришли и те, кого он когда-то вылечил словом. Пришли и те, кто помнил его ещё профессором Верёвкиным, — седые академики, важные чиновники от науки.
Пришёл и Лазарь Пяткин. Стоял в стороне. В руке — медаль. Он так и не вернул её. И не сказал ни слова.
На надгробии написали только одно слово:
«ЛАЗАРЬ»
И дата.
И больше ничего.



Глава двадцатая. Русский Лавр

Прошло три года.
Могила старца Лазаря стала местом паломничества. Сначала приходили поодиночке — те, кто знал его лично, кто помнил его слово, кто верил, что и после смерти он слышит. Потом потянулись другие. Больные. Отчаявшиеся. Те, кому больше некуда было идти.
Говорили, что у могилы исцеляются. Говорили, что земля там тёплая даже зимой. Говорили, что по ночам над холмиком видно свечение — слабое, голубоватое, будто звёздный свет, пробившийся сквозь толщу небес.
Чудеса записывали в особую книгу. Книга росла. Люди приходили и уходили исцелёнными — кто от болезни, кто от горя, кто просто от одиночества.
А через три года рядом с могилой возвели огромный храм из стекла.
Он был прозрачный, как лёд, и высокий, как мечта. Сквозь его стены было видно небо — днём облака, ночью звёзды. И особенно ярко мерцало созвездие Х — то самое, которое профессор Верёвкин когда-то назвал «Колыбелью богов».
В храме день и ночь шли службы. Монахи сменяли друг друга, и никогда — ни на минуту — не прерывалась молитва. Стеклянные стены отражали огонь свечей, и казалось, что храм горит изнутри тихим, ровным, негасимым светом.
Люди назвали это место Русским Лавром.



Глава двадцать первая. Институт

Прошло ещё несколько лет.
Чудеса не прекращались. Напротив — их становилось всё больше. К могиле старца Лазаря шли тысячами. Исцеления происходили не только у могилы — по всей стране, по всему миру, везде, где люди произносили его имя с верой.
И тогда случилось то, чего никто не ожидал.
Однажды утром на воротах храма появилась табличка. Простая, деревянная, написанная от руки. И на ней было объявлено — от имени старца Лазаря, будто он сам вернулся и сказал:
«Рядом с храмом построить медицинский институт. Здесь будут учить студентов профессии Христа — воскрешать мёртвых».
Люди читали и не верили глазам.
Профессии Христа. Воскрешать мёртвых.
Сначала думали — ошибка. Потом — шутка. Потом — безумие. Но табличка не исчезала. И слова на ней не тускнели.
Монах, читавший её, перекрестился и заплакал. Он не знал почему. Просто заплакал.
А вскоре пришло и подтверждение. В ночь на Пасху нескольким монахам, стоявшим на молитве, явился старец Лазарь. Тот самый. Седой, с добрыми глазами, в простой монашеской рясе. Он ничего не сказал. Он только показал рукой — туда, где за стеклянными стенами храма начиналось пустое поле.

И исчез.



Глава двадцать вторая. Профессия Христа

Институт построили быстро.
Он был не похож на другие медицинские вузы. Здесь не было кафедр анатомии с холодными телами в формалине. Не было лекций о патологиях и симптомах. Не было экзаменов на знание лекарств.
Здесь учили другому.
Первым предметом была «Биополевая структура человека» — тот самый курс, который когда-то читал профессор Верёвкин. Только теперь он начинался не с формул, а со слов: «Человек создан по образу и подобию. Его чертёж целен. Его матрица не повреждена. Повреждено только тело. И тело можно восстановить — если знать, как».
Вторым предметом было «Слово как инструмент». Студентов учили не резать, не колоть, не вскрывать. Их учили говорить. Говорить так, чтобы слово доходило до самой биополевой структуры. До чертежа. До матрицы. Чтобы чертёж вспомнил себя и начал строить заново.
Третьим предметом была «Молитва». Не как обряд, а как метод. Как способ подключения к тому самому источнику энергии, который профессор Верёвкин когда-то искал в звёздах. Только теперь студенты знали: источник не в созвездии Х. Источник — Тот, Кто создал и звёзды, и созвездия, и человека. И к Нему можно обратиться напрямую.
Регистратор электромагнитных частот сдали в музей. Он своё отслужил. Настоящий Регистратор — всегда рядом.
А четвёртым — и главным — предметом была «Практика».
Первый раз студентов привели в морг в конце сентября.
Они вошли — двенадцать человек, молодых, испуганных, в белых халатах. Пахло формалином и холодом. На столах лежали тела.
Преподаватель — седой, с тихим голосом — сказал:
— Не бойтесь. Они не обидят. Они просто ждут.
Один студент, совсем мальчик, побледнел и вышел. Его не остановили.
Остальные остались.
Их учили не резать. Их учили видеть. Видеть за телом — чертёж. За лицом — образ. За смертью — жизнь, которая никуда не делась, а просто ждёт, когда её позовут.
Первый студент, которому удалось воскресить, — тихий парень с Полтавщины, по имени Иван — воскресил свою мать. Она умерла ночью, во сне. Он приехал на похороны, вошёл в дом, где она лежала, и сделал всё, как учили.
Первая попытка. Ничего.
Вторая. Ничего.
Третья — и он заплакал. Заплакал от бессилия, от горя, от того, что не может.
И тогда — сквозь слёзы — он заговорил. Тихо, ровно, спокойно. О том, что чертёж цел. О том, что матрица не повреждена. О том, что смерть — это только порванная ткань, а ткань можно зашить. Если знать, как. Если верить. Если просить.
Мать открыла глаза через сорок минут.
А Иван после этого не спал три ночи. И когда его спросили, в чём дело, он ответил:
— Я не помню, как её зовут. Я помню лицо. Помню голос. А имя — нет.
Ему сказали: это пройдёт.
Он кивнул. И остался в институте — учить других.



Глава двадцать третья. Кафедра всех религий

С самого начала в институте было странно.
Студенты приходили разные. Не только православные. В первый же набор поступили будущий лама из Бурятии — тихий юноша с чётками из можжевельника; будущий муфтий из Казани — молодой, бородатый, с внимательными глазами; будущий раввин из Москвы — худой, нервный, с вечным вопросом на лице. Были и католики, и протестанты, и буддисты, и кришнаиты, и люди, которые не знали, во что верят.
Никого не отталкивали. Никого не переучивали.
И тогда кто-то из попечителей спросил: а как же? Разные веры, разные пути. Не будет ли смуты?
Настоятель Русского Лавра — тот самый, что когда-то принял постриг отца Лазаря, — долго молчал. А потом сказал:
— Христос не спрашивал, какой веры был Лазарь. Он просто позвал. И Лазарь вышел.
И в институте открыли кафедру, которой не было нигде в мире. Кафедру изучения всех религий мира.
Её возглавил не богослов. Не миссионер. Не профессор религии.
Её возглавил Петя.
Тот самый Петя. Мальчик с опухолью в позвоночнике, которого отец Лазарь вывел за руку из ворот приюта. Он вырос, выучился на врача — а потом ещё на историка религии. И вернулся в институт, чтобы учить студентов тому, чему его научил старик.



Глава двадцать четвёртая. Урок

    Первое занятие на кафедре всех религий проходило в круглом зале — с окнами на все стороны света.
Петя — уже седой, с усталыми добрыми глазами — сидел в центре. Вокруг него — студенты. Лама. Муфтий. Раввин. Православный. Католик. Кто-то без имени.
— Зачем мы здесь? — спросил Петя.
— Чтобы воскрешать мёртвых, — сказал Иван, который тоже пришёл на занятие.
— Хорошо. А зачем ещё?
Молчание.
— Чтобы понять, — тихо сказал будущий лама. — Понять, что смерть — это не конец.
— Хорошо. А зачем ещё?
— Чтобы простить, — сказал будущий муфтий. — Простить тех, кто ушёл. И тех, кто остался.
— Хорошо. А зачем ещё?
Долгое молчание.
И тогда Петя сказал:
— Мы здесь для того, чтобы учиться любить. Просто любить. Без условий. Без границ. Без «свой — чужой». Без «правильный — неправильный». Потому что воскрешение — это не техника. Это не метод. Это не прибор. Воскрешение — это любовь. Такая, которая не спрашивает, кто ты. Такая, которая просто берёт за руку и говорит: «Вставай».
Он обвёл глазами студентов.
— Христос сказал: «Возлюби ближнего». Он не сказал: «Возлюби православного». Он не сказал: «Возлюби единоверца». Он сказал: «Ближнего». А ближний — это тот, кто рядом. Вот ты, — он кивнул ламе. — Вот ты, — муфтию. Вот ты, — раввину. Вот ты, — православному. Все вы — ближние друг другу. И все вы будете воскрешать — не потому, что вы правы, а потому, что вы любите.
Он замолчал.
А потом добавил тихо:
— Отец Лазарь однажды сказал мне: «Петя, когда я умру, не ставь на моей могиле крест. Поставь просто камень. И напиши: "Лазарь". Потому что имя — это всё, что остаётся. А всё остальное — любовь».



Глава двадцать пятая. Первые

Прошло ещё три года.
В институте состоялся первый выпуск.
Двенадцать студентов — те самые, что пришли в морг в конце сентября. Среди них — Иван, лама, муфтий, раввин. Они стояли в круглом зале, и Петя вручал им дипломы.
А потом каждый вышел и рассказал свою историю.
Иван воскресил мать. И запомнил её имя — оно вернулось, через год, ночью, во сне.
Лама воскресил своего учителя — старого монаха из дацана, который умер в одиночестве. И когда старик открыл глаза, он сказал: «Я слышал, как ты молился. Я шёл на твой голос».
Муфтий воскресил отца — человека, который когда-то отрёкся от него, проклял, выгнал. И когда отец открыл глаза, он заплакал и сказал: «Прости меня, сын».
Раввин воскресил жену. Она умерла в родах. Он воскресил её — и она родила. И ребёнок был жив.
А потом вышел ещё один студент — тихий, незаметный, без имени. Он долго молчал. А потом сказал:
— Я никого не воскресил. Я не смог.
В зале стало тихо.
— Я пробовал. Много раз. Я брал за руку, я говорил, я просил. И ничего. Ничего.
Он поднял глаза.
— Но я понял одно. Пока я пробовал — я любил. Я любил так, как не любил никогда. И тот, кого я пытался воскресить, — он был рядом. Я чувствовал его. Он держал меня за руку. Он говорил: «Ничего, сынок. Ничего. Ты старался».
Он замолчал.
Петя встал. Подошёл к нему. И обнял.
— Ты воскресил, — сказал он тихо. — Ты воскресил любовь. Это тоже воскрешение. Может быть, самое главное.



Эпилог. Соболи

Где-то в Саянах, в глухой тайге, всё ещё стоит старая охотничья избушка.
Она покосилась. Крыша провалилась. В окне — медвежий след. А в углу, на столе, ржавеет капкан. Тот самый.
Иногда сюда заходят охотники. Переждать непогоду, вскипятить чай.
И они рассказывают странное.
Что в кедраче живут два соболя. Их шерсть слишком гладкая. Их глаза слишком умные. Они не боятся человека. Они подходят близко-близко и смотрят — внимательно, глубоко, понимающе.
А потом уходят.
И если долго смотреть им вслед, можно услышать тихий шёпот. Не слова. Просто шёпот. Будто кто-то очень далёкий пытается говорить, но не может.
Однажды старый охотник, встретивший их в кедраче, перекрестился и сказал:
— Нечистое место.
А второй охотник, помоложе, посмотрел на соболей и вдруг увидел, как один из них — самец — поднял лапку и медленно, неуклюже, осенил себя крестным знамением.
Охотник не поверил глазам. Протёр их. Но соболи уже ушли.
А в Русском Лавре, под стеклянными стенами, день и ночь идёт молитва. И рядом, в институте, студенты учатся тому, чего не умел никто до них, — воскрешать мёртвых.
И двери открываются.
И мёртвые встают.
И звёзды в созвездии Х мерцают чуть ярче, чем должны, — будто кто-то очень далёкий смотрит на землю и улыбается.