Весть -Слово - ложь, мнимость есть. Весть Слово ло

«Весть -Слово - ложь, мнимость есть .»

«Весть — Слово — ложь, мнимость есть»
Опыт экзистенциального прочтения афоризма Е. П. Варфоломеева
Есть афоризмы, которые читаются как вывод, и есть те, что читаются как дверь. Формула Варфоломеева «Весть — Слово — ложь, мнимость есть» относится ко второму роду: она не завершает рассуждение, а открывает его. В ней всего шесть слов, но в ней уже содержится целая философия языка — и одновременно целая философия человека, поставленного перед вопросом: может ли он вообще сказать правду о бытии, не солгав при этом самим словом?
Двойное чтение формулы
Прежде всего заметим её грамматическую двусмысленность — и именно она делает формулу живой. Её можно прочитать двояко. Первое чтение: «Весть есть Слово; слово — ложь, мнимость». Весть, донесённая до нас, неизбежно застывает в слове — и, застывая, лжёт. Второе чтение: «Весть — Слово — ложь; мнимость есть», то есть ложь не просто возможна, она есть: мнимость — не сбой в передаче истины, а её постоянный спутник, сама ткань слова. В первом случае виновата передача, во втором — само средство. Так или иначе, афоризм ставит слово под подозрение не как частную ошибку, а как экзистенциальную ситуацию.
Это подозрение — очень старое и очень русское. За сто с лишним лет до Варфоломеева Тютчев сказал то же самое с точностью до перестановки: «Мысль изреченная есть ложь». Тютчев вынес свой приговор молчанием: «мыслящий» человек должен таить смысл в душевной глубине. Варфоломеев идёт иным путём — он не запирает дверь, а ищет в самой языковой материи тот отсек, где слово ещё не стало ложью. Отсюда его знаменитое различение: мысль — это «сЛовленная Весть Господа», а слово в отличие от мысли может быть ложью, мнимостью. В этой пунктуации — весь конфликт: у «вести» и «слова» общий корень, но их разделяет черта между принятым и искажённым. Мысль, в его словаре, — это Весть, словленная — пойманная, удержанная. Слово же — то, что Вестью может и не быть: знак, заменяющий событие, торг вместо договора — «Договор» он и разбирает как «Д-оговор». b17.ru +2
Мнимость как модус существования
Но экзистенциальная глубина афоризма не в лингвистике. Она в слове «мнимость». Мнить — значит жить в кажущемся, принимать за бытие своё представление о нём. Варфоломеев доводит это до парадокса: «думать — значит мнить», а потому — «не думать, а славливать». Снаружи это выглядит как странная архаика, внутри — как очень точный экзистенциальный диагноз. Человек, по Варфоломееву, страдает не от недостатка информации, а от избытка мнения: он вечно «со-обряжает» мир, то есть наряжает его в свои построения — и живёт уже не в мире, а в этом наряде.
Классический экзистенциализм описал то же состояние другими словами: Хайдеггер — как «das Man», обезличенное «люди», существование в готовых истинах; Сартр — как дурную веру, бегство от свободы в роль. Мнимость — это как раз неподлинный модус: слово-клише, слово-информация, слово-шум. Варфоломеев, сам того не академизируя, попадает в ту же точку, только с той стороны: для него неподлинность начинается не с общества, а с языка, переставшего быть вестью. И потому его ответ — не в пересмотре общественных договоров, а в обращении к истоку: «созерцание выше знания». Знание оперирует понятиями — то есть всегда вторичными, всегда уже словами. Созерцание держит явление до его распада на знаки. Это не антиинтеллектуализм, а попытка вернуть истине ту целостность, которую слово неизбежно дробит.
Слово как поступок
И всё же Варфоломеев не призывает к молчанию — иначе зачем писать семнадцать тысяч афоризмов? Его формула о лживости слова уравновешена другой: совестью слова. «Совести вязь — обратная с Богом связь» — совесть здесь не судья, а канал связи; и слово, обращённое к другому, несёт ему добро или зло в зависимости от того, что в него вложено. Это «энергетика слова»: речь есть поступок, а говорящий отвечает за неё. В этом пункте Варфоломеев неожиданно смыкается не только с русской традицией «осторожного слова» Флоренского, но и с Бубером: слово — это всегда отношение, всегда встреча с Ты, и лгущее слово лжёт прежде всего в этой встрече. stihi.ru +1
Здесь и лежит выход из ловушки формулы. Слово ложно, когда оно мнимо — когда оно выдаёт себя за весть, не будучи ею. Но слово может быть и носителем вести — тогда оно не описание истины, а её событие. Смысл не хранится на полках и не транслируется; он рождается в момент, когда личный опыт встречается с языковой материей, — и потому философия Варфоломеева «принципиально не трансляционна»: она не сообщает истины, а провоцирует встречу читателя со смыслом. Читатель его афоризмов не получает готового ответа — формула «вменяет» ему выбор: внутреннее «да» или внутреннее «нет». Это и есть экзистенциальный жанр в чистом виде: текст, который нельзя прочитать, не решившись. proza.ru +1
Что остаётся
Итак, «Весть — Слово — ложь, мнимость есть» — не приговор языку, а его испытание. Афоризм спрашивает каждого говорящего: то, что ты сейчас произносишь, — весть или мнимость? Торг или договор? На этот вопрос нельзя ответить теоретически — только тем, как сказано следующее слово. В этом, пожалуй, и есть суть варфоломеевского экзистенциализма: истина у него всегда впереди слова, а не позади него; слово каждый раз либо догоняет её, либо остаётся мнимостью. И сам этот афоризм — лучшая иллюстрация собственного парадокса: он называет слово ложью и тем самым оказывается вестью — вестью о том, где искать не-ложь.